Живая Вода. Часть 4

                Часть четвертая
                Глава 12

     Спустя несколько секунд бабуля вынесла топор — не из сундука, а откуда-то из-за печи. Старый, интересной формы, как на исторических картинах в книгах, покрытый тёмными пятнами, топорище потрескавшееся, старое. Но моя ладонь легла на него так, будто была вытесана  именно под мою рукоять. Интересное, однако, оружие.  На обухе — клеймо. Такое же, как на соколике.  Вздохнул глубоко. И вспомнились, почему то фильмы про викингов. 
«Во славу Одина!» - я  улыбнулся  собственной мысли, - «Ну,  ведь реально -  не хорошо же отсиживаться за дверью, когда  какие – то мерзавцы, пусть даже сказочные,  обижают женщин и детей. И я могу надавать совершенно реальных тумаков  этим персонажам».

— Топор не простой, — баба Вера смотрела на меня снизу вверх, и глаза её были серьёзны, без обычных озорных огоньков. — Рубит не дерево — рубит морок.  Если  шептун наложил морок на человека, одним ударом снесешь. Но бить нужно не по голове, а по тени. Понял?

— По тени, — повторил я, хотя понял ровно наполовину. — А если промахнусь?

— Не промахнёшься. Топор сам найдёт. Он саморуб.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что топор этот твой дед ковал. Мне оставил. На всякий случай. Вот и случай привалил.

      Я  повертел топор в руках. Лезвие хищно блеснуло в свете свечи. Обычное, закалённое железо, ничего магического на вид. Но ладонь чувствовала — уверенность, тепло и силу.  Как соколик. Как живое.

— Баба Вера, а вы? – я всё-таки слегка трусил, если честно сказать, поэтому спросил хозяйку. На всякий случай, мало ли.

— Мне туда нельзя, — она уже поворачивалась к печи. —  Я последний страж родника. Иди, соколик, иди.  Баюн тебе в помощь.

    А кот,  тот самый  огромный  чёрный  зверюга,  которого я вчера принял за шубу, — поднялся с полу, потянулся так, что хребет хрустнул, и пошёл от крыльца к калитке.  Не оглядываясь. Наверное,  знал лучше меня, что надо делать котам в подобной ситуации. Ну, или предполагал. Показывая своим уверенным, спокойным видом, мол, не дрейфь, городской,  разберемся по ходу ситуации.  И я шагнул следом за своим неожиданным товарищем.
      Сбежал с  крыльца. Ночь  уже подходила к концу, на востоке чуть-чуть розовела узенькая полоска  горизонта – солнце просыпалось. Бронзовый сокол на груди пульсировал — тихо, ровно, в такт сердцу.  Городская одежда — джинсы, куртка, кроссовки так и остались  висеть на спинке стула и лавке  у печи, подсыхая  после стирки.  На мне была рубаха - косоворотка, которую дала хозяйка, и широкие холщовые штаны, пахнущие дымом и травами. Топор в правой руке. Кот впереди. И этот непривычный, странный мир  вокруг.
     Из избушки  Василисы — первого дома  на деревенской улице, того самого, где меня встретила женщина с зелёными глазами и мальчик Микита, — доносились голоса. Один я узнал. Тот же красивый женский. Это  Василиса. Ровный, насторожённый, как человек, который улыбается, но руки держит наготове.

— Не надо. Дедушка просто устал. Убирайтесь прочь. Мы вас не звали.

     Второй голос — мужской, ровный, без интонации, без жизни. Как автоответчик:

— Пациенту необходимо обильное питьё. Рекомендовано. У нас есть вода. Для пожилых.

    Я прибавил шаг. И как не странно, в этот раз деревенская грязь не мешала мне  двигаться, а даже наоборот, помогала – пружинила под ногами, подталкивала, словно каучук.  Кот не бежал, шёл спокойно, уверенно, будто алабай на прогулке.
      От дома  Василисы нас отделяло всего шагов двадцать, и с каждым шагом голоса звучали отчётливее.

— Не нужно вашей воды, — Василиса. — У нас своя есть. Из колодца. Уходите по добру по здорову.

— Колодезная вода не соответствует санитарным нормам. Минздравом рекомендовано использование сертифицированной питьевой воды. У нас есть. Бесплатно. Для пожилых.

     Эта фраза -  «для пожилых» меня  окончательно  взбесила. Как слоган, который я сам,  когда то написал: «Живой  Источник Белоярья. Забота о ваших родителях».  Именно   так и  написал.  Я тогда специально   подобрал шрифт — мягкий, округлый, доверительный. И я поставил фотографию бабушки своей коллеги Ани. Богообразная старушка с улыбкой и стаканом воды в руке.   Разве я мог подумать тогда, что в стакане — мёртвая вода.
     Дверь была открыта. Я вошёл в избу.
      В горнице   — тесно, низко, пахнет травами и сухими грибами. Тусклый свет от лампадки в углу. На лавке у стены лежал старик — дед Матвей, значит. Лицо серое, как пепел, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, с хрипом на выдохе.  Руки — большие,  узловатые, крестьянские, вдруг вспомнил своего деда, — лежали вдоль тела, но пальцы подрагивали, будто он что-то искал и не мог найти.
     Хозяйка  стояла у стены, прижавшись спиной к брёвнам. Красивое лицо — напряжённое, губы сжаты. А её маленький сынишка  прижался к её сарафану, обеими  руками держался за ткань. Глаза мальчишки — огромные, синие, мокрые. Не плакал. Держался. Но нижняя губа дрожала.
     Перед стариком стояли двое. Те самые. Белые халаты, бледные лица. Маски, а  не лица. Серые губы. И двигались так же — не торопясь, без лишних движений, как заведённые куклы. Один держал в руках чемоданчик — медицинский, с красным крестом. Второй — упаковку бутылок с водой. На этикетке знакомая картинка: горный пейзаж, ручей, и надпись «Живой Источник Белоярья. Премиум». Та самая вода, что сотнями упаковок производил наш цех. Та самая, которую я, Андрей Заряницын, пиарщик отдела по пиар-технологиям кредитной компании «Абсолют Капитал», вписывал в презентации и рекламные буклеты. Моя работа. Мой слоган. Мой дизайн.
     Тот, что с бутылками, уже откручивал крышку. Пальцы — медленные, точные, без единого лишнего движения. Старик Матвей потянулся к бутылке — жадно, не глядя, как человек, которого мучает страшная  жажда. Рука дрожала, пальцы шарили по воздуху.

— Э-эй, ребята! Стоять, -  я сглотнул слюну, вздохнул,  - И бутылку поставь. –  свой топор протянул навстречу,  пока еще не угрожая, но показывая, что шутить приезжим  уже не стоит.
     Голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. Но — прозвучал. «Врач» с бутылкой повернулся. Серые губы, маска-лицо. Глаза — мутные, бесцветные, как у тех, у калитки.

— Вы — не родственник.  Просим не мешать медикам.

— А вы — не врачи, — я старался, чтобы голос не дрогнул. Внутри — холодно и пусто, как в животе перед экзаменом. Но три года в «Абсолют Капитале» научили меня одному: когда босс давит, ты либо ноёшь, либо отвечаешь. Я ответил.
— Покажите лицензию медицинской организации. Номер фельдшерской бригады. Фамилию старшего.  По  вызову приехали? Кто вызывал? И ваше удостоверение — вы сами-то кто? Приставы? Коллекторы? Частная охранная структура?

     Бледный  моргнул. Это  было первое человеческое  движение,  которое я у него заметил. Как тогда, у калитки, когда я засыпал его статьями Земельного кодекса. Он моргнул — и полез в карман халата. Достал спутниковый  телефон. Начал набирать. Пальцы — медленные, но уверенные.

 «Решил подкрепление  вызвать, наверное. Или Зиму. Или  Блазеня», – пришла шальная мысль.
    А я не собирался  ждать.

     Топор в моей руке дёрнулся  сам. Я еще и не успел придумать план действий.  Баба Вера говорила: бей не по голове, а по тени. Глянул на стену — тень этого «доктора» падала на брёвна, чёткая, тёмная, от лампадки. Я замахнулся и ударил — по тени.
    Топор вошёл в  стену, как в растаявшее масло. Не было сопротивления, не было удара — было ощущение, будто режешь плотный, холодный воздух. Но тень «врача»  нервно вздрогнула. Сжалась. И  этот  «врач» сам — всё его тело — дёрнулся, будто его толкнули в грудь. Телефон  выпал из рук, ударился  об пол.  Экран погас.
     «Медик» медленно повернулся ко мне. Маска-лицо дрогнула — серые губы  приоткрылись,  и  я  увидел зубы. Не человеческие. Мелкие, острые, как у пираньи. Он не говорил. Он шипел — тихо, едва слышно, как чайник, который вот-вот закипит.
    Второй — с бутылками — сделал шаг ко мне. Бутылка в руке, крышка откручена, вода  плещется.  Я не успевал. Но мой  боевой соучастник -  котяра  успел.
    Он прыгнул не на человека, а на бутылку. Удар лапы — мощный, точный, как удар профессионального боксёра по «груше».  Бутылка вылетела из руки «врача», стукнулась о пол и раскололась. Вода — прозрачная, чистая на вид — плеснула по доскам.
     И тут я увидел нечто, от чего по спине пробежал холодок. Там, где капли касались деревянного пола, доски почернели. Не мокли, а  чернели.  Как от ожога. Будто капли были не водой,  а кислотой. Чёрные пятна хищно  расползались по полу, и от них шёл дым и  запах — тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Как в морге. Я никогда, слаба богу, не был в морге, но именно так он должен пахнуть.
«Это ж мёртвая вода что-ли… Точно!  Она самая!», – ёкнуло где-то глубоко под рёбрами.
    Вторая бутылка — «врач»  успел схватить другую — тоже полетела на пол. Кот, словно Майк Тайсон,  бил не переставая. Лапы — большие, с когтями — мелькали, как лезвия. Бутылки бились, вода разливалась, доски чернели, и чёрные пятна расползались по полу, как язвы.
      «Врачи»  отшатнулись.  Один — тот, которого я ударил по тени, — оседал на пол, прислонившись к стене. Маска-лицо плыла, как растаявший воск. Глаза — мутнели. Второй — с обломками бутылок в руках — попятился к двери.
   Старик Матвей втянул носом воздух, сморщился, закашлялся.

— Чем это воняет то?..

— Ничего,  дедушка, — Василиса подхватила его под руку, помогла сесть. — Это не для тебя. Это — мусор. Сейчас уберём.

     И тут она  взглянула  на меня. В зелёных глазах — не страх. Благодарность и что-то ещё, что я не сразу узнал: надежда. Живая, нежная, как та вода в погребе.
      Микита смотрел на меня снизу вверх. Глаза — огромные, синие, в пол-лица. Не плакал. Но нижняя губа дрожала так, что я почувствовал: ещё секунда — и заплачет. Я подмигнул ему. Не знаю зачем. Просто — подмигнул, как взрослый мужик мальчишке: «Держись, пацан, я тут». Он моргнул, шмыгнул носом и выпрямился. Губа перестала дрожать.
    «Врачи» стояли у двери. Тот, которого я ударил по тени, поднялся. Медленно. Опираясь на стену. Маска-лицо восстановилась — почти. Но в левой  половине, там, где прошёл  удар, что-то дрожало, как рябь на воде. Он повернулся ко мне. И заговорил.  Впервые — не ровным голосом. Не автоответчиком. С каким-то скрежетом, как будто слова застревали в горле, как кости самого костлявого  карася.

— Ты… не… успеешь.

     Три  слова.  Каждое — с паузой. Будто он выдавливал их из себя, как давят воду из мокрой тряпки. Глаза — мутные, бесцветные — на секунду сфокусировались на мне. И в этой секунде я увидел что-то. Не злость. Не угрозу. Уверенность. Он знал. Он был уверен. Как машина, которая запрограммирована на один результат.


                Глава 13
     Они ушли. Не бежали, а  ушли. Тем же неспешным,  ровным шагом, как пришли.  Сели в свою машину. Двигатель загудел, колёса провернулись в грязи, и белая машина с красным крестом и эмблемой «Ворона» на двери медленно, подпрыгивая на ухабах, выехала из деревни. Рассекла лужу. Скрылась за поворотом.
    Я стоял в избе Василисы с топором в руке и смотрел на чёрные следы мёртвой воды на полу. Доски — почерневшие, как обугленные, — ещё чуть дымились. Кот сидел у двери и лизал лапу. Шипел — вода обожгла и его. Красные пятна от ожогов, как от кислоты, разъели шерсть и кожу.

— Баюн, ты живой?

    Кот повернул свою голову, как-то исподлобья,  посмотрел на меня и  фыркнул недовольно.  В его зелёных глазах  читалась  усталость после боя.  И что-то ещё. Не «живой», а «живой пока». Он отвернулся и продолжил лизать раненую лапу. А я опустился  на лавку, положил топор на колени и минуту просто дышал, глядя в пол.
    Василиса налила мне воды в кружку — из своего глиняного кувшина, стоящего на столе.  Вода  холодная, пахла железом и снегом. Я выпил залпом.

— Спасибо, Андрей, — Василиса стояла рядом, руки сложила на груди, как словно молилась. — Я знала, что ты — тот, кого ждали.

— Я просто запутался, — и, чтобы прийти в себя  перекинул  топор с руки в руку.

    Руки дрожали. Не от страха, а от адреналина, который  с запозданием  заполнил все мои жилы, как кипяток   засохшие трубы.

— Тот, в маске, правду сказал. Не успею. Они  ж опять вернутся. С бумагами, с приставами, с новыми бутылками. А я даже не знаю, с чего начать.

— Успеешь, — Василиса сказала это просто, как говорят «завтра взойдёт солнце». — Если не будешь делать один.

    Она посмотрела на Микиту. Мальчик стоял у лавки, на которой лежал дед Матвей. Старик уже дышал ровнее — серый цвет уходил из лица, сменялся обычной  стариковской  желтизной. Микита держал деда за руку — маленькая ладошка в большой узловатой ладони.

— Сынок, — Василиса присела рядом с сыном. — Покажешь Андрею тропу к реке? Ту, что я тебе показывала. Пусть омоет оберег.

     Мальчик кивнул. Серьёзно, по-взрослому. Без улыбки, без кивка «ладно». Как человек, который берёт на себя дело.

— А как рассветет — в бор, — продолжила Василиса. — К лешему. Баба Вера скажет, как идти.

— Утром? — я посмотрел в окно. — Это ж два часа туда, два назад, а леший, может, и говорить не захочет.

— В лесу время другое, — Василиса улыбнулась — впервые за вечер. — У лешего — своё. Иди, Андрей. Баюн с тобой пойдёт. А Микита останется — деревню стеречь.

      Я хотел возразить. Хотел сказать: «Какой бор, какой леший, я даже с топором обращаться не умею, я пиарщик, а не богатырь».
      Но посмотрел на чёрные следы мёртвой воды на полу. На деда Матвея, который уже дышал ровно, но руки всё ещё подрагивали. На мальчишку, который держал своего деда за руку и не отпускал. На кота, который урчал от боли, но не уходил.
     Я промолчал. Потому что возражать было нечего. «Не успеешь» — сказал шептун. Ну что ж. Еще посмотрим кто кого.
    Затем  вышел  на крыльцо. Солнце, наконец, показалось на горизонте, стало светло и даже как-то радостно на душе. Соколик на  груди пульсировал  ровно, в такт сердцу. Топор в моей правой руке, лёгкий, надёжный, сильный. Кот, подняв свой хвост,  прихрамывая, двигался вперед, возвращаясь к своему дому, и даже не оглядывался.
     Из избушки Василисы донёсся тихий,  плач Микиты — не от страха, от облегчения. Дети так плачут, когда опасность прошла и можно наконец-таки зареветь рядом с мамой.
    А я стоял на крыльце и думал: вот так, значит. Первая часть битвы по  спасению мира закончилась.  Вроде мы победили. Но три слова шептуна,  звучали в голове, как метроном: «Ты. Не. Успеешь».

               
                Глава 14
     Солнце ещё  лениво поднималось с востока, но небо было  уже светлое, розовое.  Микита стоял  у калитки дома бабы Веры. Одет в короткие холщовые штанишки, рубашонка навыпуск, босиком. Я посмотрел на его ноги — грязные, загрубелые, с цыпками. Крестьянский ребёнок. Настоящий. Не из тех, что в городе в дорогих  кроссовках до школы ездят на машине.

— Готов? — спросил я, зачем-то поправляя топор на поясе.

     Баба Вера дала мне старый ремень, и я пристроил топор так, как видел в книжках на картинках: рукоятью вниз, лезвием за спину. Получилось, честно скажу, не очень. Топор ёрзал, цеплялся металлическим углом за рубаху, царапал кожу и вообще вёл себя как самостоятельное, сварливое,  недовольное существо.
   Мальчишка кивнул. Молча. Развернулся и пошёл. Не по дороге — по тропе, которая уходила вправо, за дома, через огороды, к реке. Я шагал следом. Кот — замыкал. Прихрамывал на правую переднюю лапу, но не отставал. Шёл ровно, спокойно, как будто каждый день совершал прогулки к реке  в  сопровождении  городского пиарщика  с волшебным топором.
   Тропа была узкая — двоим не разойтись. Трава по бокам — высокая, уже засохшая, и мокрая, роса слетала с сухих стеблей и падала на голые ступни и икры мальчишки. А  я топал по тропинке в лаптях. Мне их вместе со  старыми онучами выдала  баба Вера. И я, к собственному своему удивлению, надел их легко и без вопросов. умеючи обмотал тесемками на голени, как заправский мужик – крестьянин середины восемнадцатого века.
    Земля всё так же пружинила под ногами. Я ощущал каждый корень, каждый камешек, каждую ложбинку на тропке.  Странное чувство — будто земля разговаривала со ступнями. Передавала что-то. Не слова, а  тепло и уверенность. «Свой», — говорила земля. «Свой пришёл».

— Микит, — окликнул я, потому что молчание затянулось, а я не умею молчать, когда нервничаю. — А ты не боишься? Темно ещё. Вон, и лес близко.

   Мальчик не обернулся. Идёт себе, и идёт. Только голову чуть повернул:

— Я тут родился. Меня лес знает. А у тебя — соколик твой. Чуешь?

    Я тронул оберег на груди. Соколик пульсировал — чаще обычного, как моё сердце, совсем недавно – после схватки с бледными «врачами».
 
-  Чую, — сказал я,  хотя точнее было бы  сказать - «Жжётся».
Бронза нагрелась так, что через рубаху ощущалось — горячо, почти некомфортно. Как в детстве мне мама прикладывала грелку, когда болел. Я орал, сопротивлялся, а в этот раз коротко ответил странному мальчишке из странной деревушки.
    Мы прошли мимо последних домов. Дальше — огороды, тыны, заросли сухой крапивы, лебеды, репейника по пояс. Потом — крутой спуск. Мои лапти чуть не слетели со ступней.  А Микита проворно двигался впереди, юрко поворачивался то левым, то правым боком, чтоб удержать равновесие. Позади меня кряхтя и елозя на трех лапах, торопливо прыгал кот. Тропа вильнула влево, пошла под уклон, и я услышал.  Не обычное журчание. Не плеск воды. Нечто другое. Глубокий, низкий, ровный гул, как будто где-то внизу работает большой механизм. Вода разговаривала с серыми валунами. Неспешно, серьёзно, как два старика на завалинке.
     И запах ударил в ноздри. Тот самый, из погреба бабы Веры — озон, талый снег, чистота. Но здесь, снаружи, он был сильнее. И с горечью. Как полынь. Как запах, который бьёт в нос, когда идёшь по осеннему лесу мимо гнилых пней — только не противный, а... какой то естественный, живой, что ли. Настоящий. Вот-вот, именно настоящий!  Будто воздух вокруг  насыщен чем-то особым, родным, чего никогда не бывает в городе.  В городе воздух — это выхлопы, кофе, дезодорант. Здесь — это сама земля.
     И тут тропа кончилась. Мы вышли на берег. Река Смородина.
     Я видел её у моста, когда шёл по деревне вчера и подходил к избе бабы Веры.  Оттуда она выглядела обычной — тёмная вода, желтые  берега,  шаткий мосток. Здесь, ниже по течению, она была другой. Вода — тёмная,но с какими-то переливами, как бирюза или малахит ночью.  И густая, как масло. Текла медленно, спокойно, будто не торопилась. Да и  торопиться ей было некуда — она текла здесь три тысячи лет. А может и больше. Куда ей спешить-то?
     Берега — обрывистые, метра полтора вниз. Пористые, из тёмной глины и галечника, проросшие корнями деревьев, которые висели над водой, как щупальца. Трава на берегу — пожухлая, желтая, но у самой воды — зелёная, живая, будто река кормила её.
   Баюн остановился в паре своих кошачьих  шагов от берега. Сел. Посмотрел на воду. Не подходил. Я заметил: его лапы — передние, задние — поджаты. Он не боялся. Он уважал. Как кошка уважает собаку, которая больше неё в три раза: не убегает, но и не лезет.

— Вот, — Микита остановился у края. — Матушка сказала — опусти соколика в воду. Руку долго не держи — ледяная, обожжёт. Как вынешь — сразу к груди.

— А что будет? — я присел на корточки.

    Вода была внизу, в полуметре. Я видел её поверхность — гладкую, как стекло. Отражала небо, розовое на востоке, тёмно-серое на западе. Но не отражала меня.  Я наклонился ниже, но  моего отражения снова не было. Будто меня не существовало вообще. Будто река меня не видела. И не хотела знать.  Я посмотрел на Микиту — его отражение было. Чёткое, ясное. А моего — не было.

     «Ох и чудеса тут», - снова проснулся мой разум и щелкнул, как по носу, чтоб привести меня в чувство. Но я всё так же стоял на берегу реки Смородина, слева от меня был пятилетний пацан с  холщовой рубахе,  а справа огромный черный котяра, поджимал раненную лапу и молча смотрел на меня. Какой уж тут разум?! Обычная сказка…

— Не знаю, — Микита пожал плечами. — Матушка не сказала. Просто — опусти.

      Я снял свой оберег с шеи. Тесёмка — старая, серая, бабушкина — вдруг лопнула. Легко, без усилия, будто сама хотела порваться. Словно решила: хватит, и отпустила. Соколик лёг на ладонь — маленький, бронзовый, тёплый. Одно крыло — целое, второе — отломанное. Клеймо как  на обухе моего боевого топора, что торчал за спиной на поясе — то самое, древнее, родовое. И я опустил руку в воду. Жуткий холод покрыл кисть. Не тот холод, что в холодильнике, не тот, что называют  зимней стужей. Совершенно другой.  Холод, который входит в руку, как игла — каждую клеточку каждого пальца, в каждый сустав, каждую косточку. Костяшки побелели. Запястье онемело. Я стиснул зубы, но  держал амулет в воде.
    И тут вода вокруг соколика начала светиться. Слабо, перламутрово — как в погребе бабы Веры. Тот же свет, та же нежность. Будто кто-то размешал в реке толчёный жемчуг и — не размешал до конца: тёмные прожилки ещё тянулись, сопротивлялись. Свет пульсировал, дышал — и я чувствовал, как оберег на ладони дрожит, словно живое, работающее сердце. А потом — другой свет.
    Со дна, из тёмной глубины, поднималось мрачное, багровое, тяжёлое мерцание. Не свет — скорее, анти-свет. Тьма, которая светит. Оно тянулось к соколику — медленно, уверенно, как щупальце. Тёмная жижа в воде, которая хочет дотянуться до бронзовой птицы и... что? Поглотить? Убить? Я не знал. Но чувствовал: это — то, что осталось от Кощеевой мёртвой воды. След. Отпечаток. Три тысячи лет назад он залил реку своей отравой, и Смородина  помнит. Река помнит всё.
     Два света — нежный перламутровый и тёмно-багровый — столкнулись. Не физически — я не видел удара, не слышал звука. Но рука. Моя окоченевшая рука почувствовала нечто. Соколик дёрнулся на ладони, как пойманная рыба. Ну или птица. Хотя, какая к черту птица в воде. Жар — вдруг, откуда ни возьмись — бронза раскалилась, и я чуть не выпустил оберег. Два света боролись, и моя ладонь превратилась в  поле боя.

— Тяни! — крикнул Микита. Голос — тонкий, испуганный. Первый раз за всё утро — испуганный.

    Я рванул руку из воды. Соколик вспыхнул — золотым, ярким, ослепительным, как будто внутри бронзы зажгли фонарь. На секунду — одно мгновение и этот берег, река, мальчишка с голубыми глазищами, Баюн, поджимавший  травмированную в бою правую лапу — всё утонуло в  этом золотом  свете. От неожиданности крепко зажмурился.  И увидел.
      Нет, не глазами. А где-то в глубине себя,  изнутри. Как будто кто-то поднял меня над землёй и показал — вот, смотри. Деревня Смородина — сверху. Двадцать домов, дым из труб, река, лес. Избы — маленькие, как спичечные коробки. Огороды — клеточки. Люди — точки. Микита — крошечный, у реки. Кот — чёрная клякса.
      И — дорога. Дорога, которая вела к деревне от трассы. По дороге ехали машины. Три. Я видел их сверху, как игрушечные. Чёрные, с серебристыми логотипами на дверцах. «Ворон». Ехали быстро, не разбирая дороги. Месили и разбрызгивали  грязь. Цель — Смородина.
    Потом видение исчезло. Я открыл глаза. Рука — красная, как от ожога. Не от холода — от жара.  Соколик — горячий, живой, пульсирующий на ладони. Я прижал его к груди — как Микита учил. Вспышка — короткая, тёплая, и сильная, как объятие. И — умиротворение. Дедов подарок улегся на кожу и застучал — ровно, уверенно, в такт сердцу. Но быстрее, чем раньше. Будто сердце тоже ускорилось. Словно оно понимало и своим стуком говорило –
   «Торопись, парень, времени совсем мало».

— Ты что, уснул? — Микита стоял рядом, смотрел снизу вверх. Глаза — огромные, синие. Серьёзные.

— Нет. Я видел.

— Что?

— Они снова едут. Три машины. Скоро будут в деревне.

     Мальчик побледнел.  Я видел, как кровь отхлынула от лица — белые щёки, белые губы. Но он не заплакал. Не закричал. Он стоял — и молчал. Секунду. Две. Потом вдохнул, шумно, рвано, как человек, который вынырнул из воды.

— Идём. Бабе Вере надо сказать.

   Он ухватил своей цепкой ручкой за мою кисть. За обожжённую. Его ладошка — маленькая, тёплая, шершавая — легла на красную, вздувшуюся кожу. Стало очень больно. И — не больно.  Да, именно так и одновременно. Его ручонка была живая, и моя — живая, и между ними — тепло. Не колдовское, не магическое. А простое человеческое. «Мы вместе», — говорила его ладошка. Не словами — а цепкой, детской  хваткой.
   И мы двинулись от берега обратно к селу. Кот  заурчал и побежал  за нами. Прихрамывал, но не отставал. Тропа — вверх, через огороды, мимо тынов, мимо сухостоя. Земля под ногами — тёплая, пружинистая.

   «Свой», — говорила она. «Свой. Быстрее. Не опоздай».

(продолжение следует...)