Там леший бродит 5

Утро разбудило старшего лейтенанта яркими солнечными лучами, пробивающимися через запыленные шторы гостиницы «Домашней» и песней, звучащей из душа. Катенька, находясь в благодушном настроении, пыталась изобразить трель припева услышанной накануне песни:
Ой, грибы, грибы-грибочки!
Ой, грибы, грибы-грибочки!
И калина, и малина —
Ягод, ягод, ягода, ягода лесная.
Лёнька улыбнулся и пошутил:
– Тебе, Катерина, на «Голос» нужно в команду к Пелагее.
– Смотри – дошутишься! Вот поеду, выиграю и останусь в Москве в шоу-бизнесе. Некому будет тебе по утрам настроение поднимать! – парировала Катерина, выходя из душа, – Пошли давай завтракать. Игорь уже битый час в вестибюле гостиницы дремлет. Второй стаканчик кофе пьёт.
«Как она всё успевает? Легли поздно. Или скорее рано. Спали совсем ничего. А она уже и разведать обстановку успела и себя в порядок привести. Стоит, ослепляет красотой…».
Девушка весело рассмеялась, словно прочитав мысли любимого.
– Пошли давай завтракать, Ромео. Успеешь ещё налюбоваться. Надоем!
– Никогда! – уверенно заявил Лёнька, но приглашению подчинился.
Всего полчаса на приведение себя в порядок. Рыжую щетину решил пока не сбривать – все равно ближайшие день-два придётся провести в лесу, вдалеке от предмета своего обожания. Завтрак – яйцо, сосиска, хлеб с джемом из пластика, и на удивление ароматный кофе. Торопливый поцелуй на прощанье, и вот уже «УАЗик» главного егеря Игоря Седых, с захваченным по пути Костиным, трясется по ухабистой дороге до Кытлыма. Понадеявшись, что успеет подремать в дороге, Лёнька трясся на сиденье, в душе проклиная свою работу, местные власти, не удосужившиеся проложить нормальную дорогу между населёнными пунктами, весь Северный Урал. «УАЗик» Игоря, списанный, но ещё бодрый, переваливался через колеи так, будто намеренно выискивал каждую яму. За окном мелькал жёлтый октябрьский лес, и Ленька, прижав лоб к холодному стеклу, думал о том, что всего через пару дней… или три, или пять – он закроет это дело. И тогда можно будет просто посидеть с Катей где-нибудь в тепле, без трупов, без версий, без «дней, идущих по кругу».
– Приехали, – Костин притормозил у щита с выцветшей надписью «Кытлым». – Ну, разве не красота, а?
– Ага! Небо – свинец, тайга – свинец, настроение – свинец, – буркнул Лёнька
– Городской…, – усмехнулся Игорь, – Поживи здесь хотя бы пару недель, влюбишься и уезжать не захочешь.
Посёлок открылся за поворотом: два ряда деревянных домов, покосившийся забор, трансформаторная будка с нарисованным сердечком. Дальше – ограда. Металлическая, крашеная, с колючкой поверху. За ней – пятиэтажки, ровные дорожки, детская площадка с почти новыми качелями. Другой мир.
– Военный городок, – Костин кивнул на ограду, – А вон там, левее, – гражданский сектор. Школа общая. Магазины – в гражданской части. У военных своего магазина нет, только столовая и склад. Всё остальное – через нас, простых людей.
Лёнька не сразу понял, что «нас, простых людей» – это и про него. Два мира, разделённые забором, но связанные одной дорогой, одной школой и, возможно, одной бедой.
Первым делом зашли в «Монетку». Маленькая, тесная, с запахом подвала и картофельных чипсов. На полках хлеб в пакетах. Ленька взял один батон, повертел. Этикетка: «Хлебозавод Карпинский». Дата выпечки – вчера. Свежий, мягкий, ничего подозрительного.
– А местный хлеб есть? – спросил он у продавщицы, немолодой полноватой женщины с короткой стрижкой и усталыми глазами.
– Какой местный? Весь хлеб привозной. Из Карпинска. Раньше пекарня была при совхозе, давно закрылась. Лет пятнадцать назад.
– А из военной части хлеб не продаётся?
Женщина посмотрела на него с тем особым выражением, которое Ленька уже научился читать как «ты оттуда, что ли?».
– У них своя столовая. Пекут сами. Бывает, конечно, девчонки оттуда приносят. Жёны военных. Булочки, пирожки. Не на продажу, так… угостить. У нас же все друг друга знают. Может, вы у Нины спросите? Нина Селезнёва, она в столовой работает, на военной стороне. Только она не особо с чужими разговаривает.
Следующие два часа они ходили по посёлку. Лёнька – с блокнотом, пытаясь вникнуть во всё, чем живет посёлок. Костин – с лицом человека, который двадцать лет назад уехал отсюда и возвращаться ни под каким предлогом не собирается.
Поговорили с местными. С тремя бабушками у магазина. С мужиком, который чинил «Ниву» прямо на улице. Картина до зевоты однообразная: за последний месяц никто в Кытлыме не болел, не умирал и не жаловался на отравление. Гражданские ели привозной карпинский хлеб – тот самый, из «Монетки» – и чувствовали себя прекрасно.
– То есть только туристы мрут. И только те, кто шёл на Конжаковский, – хмыкнул Костин.
– Или те, кто что-то ел по дороге, – Ленька перечитал свои записи. – Дятлов шёл из Кытлыма. Значит, что-то взял с собой.
– Пирожки от Нины Селезнёвой?
– Может быть. Надо узнать, что продавали туристам. И есть ли утечки из военной части. Из НЗ периодически списывают продукты. Куда их девают, в каком состоянии…?
Костин посмотрел на ограду, за которой виднелись ровные крыши военного городка.
– Туда просто так не попадёшь. Пропускной режим. Я по служебному пройду, и то – не везде. Ты – нет.
– Мне и не надо. Я ещё поговорю с местными. А ты съезди на склад, посмотри, как зерно хранят. Если там сырость, плесень – это уже зацепка.
Костин отправился в сторону КПП, а Лёнька остался стоять посреди пустой улицы, остро ощущая своё одиночество в незнакомом и враждебном месте, и единственное живое существо рядом – рыжий кот на крыльце магазина, смотрящий на него с недоверчивым интересом.
Ленька захлопнул блокнот и пошёл искать Нину Селезнёву.