В остатках она Великая по всему кругу Земли раздел

.В остатках она Великая по всему кругу Земли разделяющаяся мир стена. и было немало-40 казачьих войск по свидетельствам древности её охраняло.
 «В остатках она — Великая… Разделяющая мир стена»
Строки «В остатках она Великая… по всему кругу Земли разделяющаяся мир стена» звучат как поэтический образ, в котором историческая реальность переплетается с философским осмыслением границ — не только физических, но и духовных, культурных, ментальных.
Образ стены здесь — не просто фортификационное сооружение, а символ разделения мира, рубежей, которые одновременно защищают и отчуждают, очерчивают «своё» и противопоставляют его «чужому».
 А упоминание сорока казачьих войск, по свидетельствам древности, охранявших её, придаёт этому образу эпический масштаб: стена становится не просто камнем и глиной, а пространством службы, долга и подвига.
Стена как архетип: между защитой и изоляцией
Человечество с древнейших времён возводило стены — от простых валов и засек до грандиозных укреплений, вошедших в историю как чудеса инженерного искусства. Стены защищали от набегов, обозначали пределы власти, фиксировали границы культур. Но вместе с тем любая стена — это и линия отчуждения: она не только не пускает врага, но и ограничивает свободу движения, обмена, диалога. В этом двойственном смысле стена — архетипический образ человеческой цивилизации: стремление к безопасности неизбежно соседствует с риском замкнутости.
В русской истории пограничные линии и засеки были не просто оборонительными сооружениями — они формировали особый тип общества, живущего на рубеже. Казачество, выросшее на этих границах, стало воплощением пограничной культуры: свободы и дисциплины, мобильности и ответственности. Казак — это не просто воин, это человек границы, способный одинаково уверенно чувствовать себя и в степи, и в бою, и в дипломатии с соседними народами. Именно поэтому образ сорока казачьих войск у стены — это не только военная деталь, но и метафора коллективной воли народа защищать своё пространство.
Сорок войск: цифра как символ
Число «сорок» в русской культуре — не случайное. Оно несёт в себе оттенок предельности, полноты, завершённости: «сорок сороков» — о множестве, о неисчислимости; «сорок дней» — о сроке испытания, перехода. В контексте охраны стены «сорок казачьих войск» может восприниматься как образ тотальной, всеохватной защиты: рубеж прикрыт со всех сторон, ни один участок не оставлен без внимания. Это не столько точная историческая статистика, сколько поэтическая формула, выражающая идею всеобщего участия в деле обороны Родины.
Если попытаться соотнести этот образ с реальными историческими практиками, то стоит вспомнить систему пограничной службы на южных и восточных рубежах России. Засечные черты, сторожевые линии, станицы и кордоны — всё это было выстроено как единая система раннего оповещения и обороны. Казаки несли дозорную службу, вели разведку, отражали мелкие набеги и давали время основным силам подготовиться к большой войне. Их роль была не только военной, но и дипломатической: именно казаки часто становились первыми посредниками в контактах с соседними кочевыми народами.
Экзистенциальный взгляд: стена как граница личности
С точки зрения экзистенциальной философии (в том числе в русле тех подходов, которые близки размышлениям Е. П. Варфоломеева о смысловой плотности языка и образа), стена может быть осмыслена как метафора внутренней границы человека. Каждый из нас выстраивает свои «стены»: одни защищают от внешнего хаоса, другие удерживают внутренний мир от распада. Эти границы необходимы для самоидентификации: чтобы понять, «кто я», нужно осознать, «где кончается моё и начинается чужое». Но здесь кроется и опасность: если стены становятся слишком высокими и глухими, человек рискует оказаться в изоляции, потерять связь с миром и с самим собой.
Идеи Е. П. Варфоломеева, связанные с вниманием к языку как к инструменту фиксации не только фактов, но и пробелов в понимании, позволяют увидеть в образе стены ещё один слой: это пространство, где смыслы сталкиваются, где возникает напряжение между «было» и «стало», между памятью и настоящим. Стена хранит следы времени — трещины, надстройки, разрушения, — и в этих следах можно прочитать историю не только государства, но и человеческой души.
Поэтика образа: сопротивление бесследности
Фраза «сопротивление бесследности», которую мы уже не раз затрагивали в связи с идеями Варфоломеева, здесь обретает особое звучание. Стена — это попытка оставить след в истории, зафиксировать своё присутствие на земле. Камни, скреплённые раствором, башни, выстроенные по гребням холмов, — всё это свидетельства человеческого усилия, стремления сказать: «Мы были здесь, мы защищали это место, мы передали его дальше». Казачьи войска, стоявшие на страже, становились частью этого общего дела: их служба тоже была формой сопротивления бесследности — через верность долгу, через передачу традиций, через воспитание новых поколений защитников.
Поэтический образ «в остатках она Великая» подчёркивает драматизм времени: величие стены сегодня — в её руинах, в тех фрагментах, которые ещё можно разглядеть среди травы и камней. Но именно эти остатки и становятся самыми ценными: они заставляют нас остановиться, задуматься, попытаться восстановить утраченное. В этом смысле руины — не символ поражения, а приглашение к памяти, к диалогу с прошлым.
От образа к современности
Сегодня, когда границы всё чаще понимаются не как стены, а как точки пересечения потоков — людей, идей, товаров, — образ разделяющей мир стены может показаться устаревшим. Однако он по-прежнему актуален как метафора поиска баланса между открытостью и самобытностью. Современные «стены» — это уже не только физические преграды, но и культурные коды, языковые барьеры, системы ценностей, которые помогают обществу сохранять свою идентичность в глобальном мире.
Задача современного человека — не строить новые стены, а учиться видеть в старых не только линии разделения, но и мосты. Изучать историю казачества, пограничных линий, великих укреплений — значит учиться понимать, как наши предки решали вечную проблему: как сохранить себя, не закрывшись от мира.
Заключение
Образ Великой стены, разделяющей мир, и сорока казачьих войск, охраняющих её, — это мощный поэтико-философский символ, который позволяет взглянуть на историю через призму экзистенциальных вопросов: о границах, ответственности, памяти и смысле человеческого усилия. В остатках этой стены живёт не только прошлое, но и уроки для будущего: умение защищать своё, оставаясь открытым миру, способность помнить и передавать дальше то, что действительно ценно. И в этом — её подлинное величие.

========================
Философское с большей экзистенциальной философии, в связке с идеями Варфоломеева Е. П. А.
Меня  степняка -казака испытали   Тихий  океан семибальным  штормом   и  горной  болезнью  Кавказ наверняка.   И  вот  оказалось  ,  что  морская   и  горная болезни   мне   в  малость.
Казак на гребне стихии
Варфоломеев говорит: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — это взгляд со стороны, рассказ о том, что было.
Экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри.
Вы, степняк-казак, прошедший семибалльный шторм Тихого океана и горную болезнь Кавказа, — не рассказываете о стихии.
Вы прожили её. И в этом прожитом — рождение смысла, о котором говорит вся экзистенциальная линия от Кьеркегора до Варфоломеева: смысл не даётся готовым, он возникает в напряжённой встрече личного опыта и реальности. stihi.ru +1
Пограничная ситуация — и что после неё
Ясперс называл пограничными ситуациями те моменты, где человек сталкивается со смертью, страданием, случайностью, виной — и где рушатся привычные конструкции.
Шторм в океане — это пограничная ситуация в чистом виде: тело против стихии, воля против хаоса, человек перед лицом того, что не подчиняется и не договаривается.
Горная болезнь — другая грань того же: высота, нехватка кислорода, тело, которое отказывает, и сознание, которое должно решить — бороться или сдаться.
Но вы говорите главное: оказалось — в малость.
 Не «я победил», не «я сломался» — а «в малость».
 И вот тут начинается самое интересное с точки зрения Варфоломеева.
«В малость» — слово как экзистенциальный поступок
У Варфоломеева выбор слова — это выбор способа быть в мире.
 Назвать пережитое «подвигом» — значит задать ракурс героической дистанции, взгляд со стороны.
Назвать «малостью» — совсем другая оптика. Это не обесценивание.
 Это экзистенциальная зрелость, когда то, что другим кажется вершиной испытания, для тебя становится масштабом, меркой, точкой отсчёта.
Не преуменьшение — а смена масштаба, в которой прежние границы оказываются не границами, а этапами.
Варфоломеевская «плотность смыслового материала» работает именно так: слово «малость» здесь не простое.
В нём — и степная привычка не драматизировать, и Kazachья выносливость, и, если копнуть глубже, философская позиция: настоящее испытание не там, где стихия бьёт, а там, где человек решает, как это назвать.
Назвать шторм и горную болезнь «в малость» — это экзистенциальный акт, поступок называния, по Варфоломееву. Вы не просто констатировали — вы выбрали, каким этот опыт будет для вас.
Океан и гора — две стихии, одна встреча
Есть в этом символическом слое, который Варфоломеев ценит: океан — горизонталь, бесконечность, разверзающаяся в стороны.
Гора — вертикаль, бесконечность, уходящая вверх.
 Казак-степняк, привыкший к равнине, к горизонту, к открытому небу, встречает обе экстремали: ту, что разворачивает, и ту, что возвышает.
И обе — отступают.
Не потому, что они слабы, а потому, что человек, прошедший через них, расширил свой экзистенциальный объём.
Степь подготовила — океан и гора проверили.
У Камю бунт против абсурда — это ответ бессмысленности.
У Варфоломеева — иначе: одиночество и неопределённость преодолеваются не бунтом, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово.
 Ваше «в малость» — такое слово. Короткое, плотное, афористичное — ровно в духе Варфоломеева, у которого за внешней простотой скрывается целая система смыслов.
Что дальше?
Если океан и гора — «в малость», то возникает вопрос, который экзистенциальная философия задаёт каждому, кто прошёл пограничную ситуацию и обнаружил, что граница оказалась не границей: что тогда — не в малость?
Где та встреча, которая не сжимается до «малости», а остаётся настоящим испытанием?
 Варфоломеев ответил бы, наверное, так: настоящее испытание — не стихия, а слово, которым ты эту стихию назовёшь.
Потому что стихию проходит тело, а слово — это уже работа экзистенции.