Поэзия в ней нет слов бедности то сопротивление бе

Поэзия — в  ней  нет слов  бедности –то  «сопротивление бесследности».
Философское с большей экзистенциальной философии, в связке с идеями Варфоломеева Е. П. А. Поэзия — в ней нет слов бедности –то «сопротивление бесследности».
 «Поэты веками истекают стихами» — эта формула Варфоломеева звучит не как описание ремесла, а как диагноз. Слово для поэта — не выбор, а неизбежность, «внутреннее кровотечение смысла».
И если продолжить эту медицинскую метафору: стихи — не то, что поэт делает, а то, чем он истекает. Жизнь уходит через слово.
Но именно в этом истекании — единственная возможность не исчезнуть бесследно.
Поэзия как сопротивление бесследности
В связке с экзистенциальной философией мысль Варфоломеева разворачивается так: человек заброшен в мир, где всё склонно к растворению — впечатления тускнеют, имена стираются, присутствие других становится отсутствием. Небытие наступает не через катастрофу, а через простое угасание следа.
И вот здесь поэзия оказывается формой экзистенциального бунта — но не в смысле сартровского «бунта против абсурда», а как попытка удержать ускользающее.
«Истекать стихами — значит пытаться удержать ускользающее, сопротивляться молчанию и небытию».
В поэзии нет «слов бедности» — не в том смысле, что она богата лексикой, а в том, что каждое слово здесь несёт плотность смыслового материала.
Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью: сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько проживёт после.
 Подлинное слово «задевает глубину, делает возможной встречу с реальностью». А бедное слово — то, которое скользит по поверхности, маскирует неумение быть.
Поэзия — пространство, где бедное слово не выживает.
Слово как экзистенциальный поступок
У Сартра существование предшествует сущности: человек сначала есть, а потом определяет, что он такое.
 У Варфоломеева смысл рождается так же — он не хранится «на полках библиотек», а возникает в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи.
Выбор слова — это выбор способа быть в мире.
Назвать дождь «слёзами неба» — значит задать ракурс, в котором мир раскрывается. alterlit.ru +1
Это перекликается с Хайдеггером, для которого язык — «дом бытия», и с его различением подлинного и неподлинного существования.
 Поэзия у Варфоломеева — это практика подлинности: не позволять слову зарастать штампами, возвращать ему живую почву опыта, соединять абстрактное и конкретное, личное и общее.
Слогокорень как атом бытия
Уникальный вклад Варфоломеева — концепция «периодической таблицы слогокорней», перенос принципа Менделеева в сферу языка.
Для него слово — не инструмент коммуникации, а онтологический каркас реальности.
 Мир состоит из стихов именно потому, что в его основе лежат фундаментальные смысловые атомы.
 Когда человек осознаёт «слоговую» архитектуру мира, экзистенциальная тревога уступает место сотворчеству — он перестаёт быть одиноким странником и становится соавтором космической поэмы. proza.ru +1
В экзистенциальной перспективе это означает: мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться быть в нём подлинными.
Язык несёт в себе и принуждение (готовые шаблоны, клише, стереотипы речи), и свободу (возможность переосмысления, нового именования).
Трагизм необходимости над свободой, о котором размышляют экзистенциалисты, получает у Варфоломеева лингвистическое измерение.
Мир-пиит и оптимистический итог
Тезис Варфоломеева «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» — это экзистенциальный переворот.
 Вселенная здесь не пассивный объект и не чуждая человеку «твердь».
Она сама — говорящий и поющий субъект.
 Если классический экзистенциализм говорит о формировании личности через преодоление внутренней пустоты, то у Варфоломеева человек обнаруживает себя внутри уже звучащего произведения.
Человеческое существование обретает подлинность не в бунте против бессмысленности, а в сонастройке с миром-пиитом.
 Воспринимать реальность как симфонию стихов и музыки — значит взять на себя ответственность за то, какими смыслами мы наполняем своё присутствие в мире.
Поэзия — в ней нет слов бедности — потому что сопротивление бесследности и есть полнота: противостояние тому, чтобы всё стало «как будто не было».

. 
=============================================



Этические переживания: роскошь вчера, необходимость сегодня, завтра — условие выживания
Слово как порог
Евгений Павлович Варфоломеев — тульский мыслитель, военный пенсионер, ветеран, создатель жанра «философизмов» — сформулировал тезис, который внешне выглядит как социологическая констатация, но при экзистенциальном вскрытии оказывается чем-то бо;льшим: диагностикой самого способа человеческого бытия. Формула «этические переживания: роскошь вчера, необходимость сегодня, завтра — условие выживания» — это не просто историческая траектория морали. Это траектория экзистенции: от неумения быть собой — к невозможности не быть.
Чтобы это увидеть, нужно понять, что у Варфоломеева слово — не инструмент описания, а событие бытия. Его афоризм «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» задаёт ключ: эпос — это взгляд со стороны, рассказ о прошлом, безопасная дистанция. Экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри. Символ — не знак, заменяющий реальность, а окно в неё. Этическое переживание у Варфоломеева — это и есть экзистенциальное переживание: не размышление о добре, а момент, когда человек сталкивается с реальностью другого и должен решить, как в этом мире быть.
Роскошь вчера: этика как привилегия не-бытия
«Вчера» этические переживания были роскошью — и не в бытовом смысле, а в онтологическом. Роскошь — это то, что доступно тому, кто может позволить себе не быть. Человек, поглощённый функцией — производственной, военной, управленческой, — не нуждается в этическом переживании, потому что он не существует как личность: он есть роль. Аристотелевская этика добродетели предполагала досуг как условие нравственного развития: нравственность была маркером статуса, формой социальной дифференциации, демонстрацией утончённости. Но за этим стоит нечто более глубокое: этика была роскошью, потому что подлинное бытие было роскошью. Человек «вчера» не столько жил, сколько функционировал — и этическая рефлексия была избыточна для функционирования.
Здесь Варфоломеев парадоксально близок к Хайдеггеру: неподлинное существование — это существование в режиме «люди говорят», «так принято», «нужно делать». В этом режиме этическое переживание действительно избыточно. Зачем чувствовать моральную значимость ситуации, если алгоритм уже задан традицией, иерархией, обычаем? «Вчера» этические переживания были украшением — потому что подлинность была украшением. Субстанция жизни лежала в другом: в производстве, защите, выживании. Но это «выживание» было биологическим, а не экзистенциальным.
Необходимость сегодня: этика как возвращение к себе
«Сегодня» — точка, в которой функция перестаёт работать. Мир стал слишком сложным, взаимозависимым, непредсказуемым. Готовые алгоритмы не справляются. И этическое переживание, которое «вчера» казалось избыточным, обнаруживается как единственный оставшийся навигационный инструмент.
У Варфоломеева это выражено в афоризме: «Этика, коль создаётся, навсегда остаётся». Принцип этический устойчивее, чем юридический. Почему? Потому что закон — внешний алгоритм, а этическое переживание — внутренний акт. Закон может устареть, быть обойдён, отменён. Этическое переживание, однажды родившись, становится частью структуры личности — и потому структурой самого мира, ведь человек у Варфоломеева не наблюдатель бытия, а «генератор проявления всякого явления». znanio.ru +1
Здесь наступает экзистенциальный поворот. Этика становится необходимой не потому, что мир стал сложным (это внешнее объяснение), а потому, что человек сегодня не может не быть собой. Старые роли разрушены, готовые смыслы обесценены, и каждый вынужден — в тревоге, в свободе, в ответственности — сам выбирать, как назвать мир и тем самым как в нём быть. Варфоломеев переводит сартровское «существование предшествует сущности» в плоскость языка: смысл не даётся, а рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи. Этическое переживание — это и есть момент такой встречи, когда человек не скользит по клише, а останавливается и выбирает.
«Совести вязь — обратная с Богом связь». Совесть у Варфоломеева — не моральное чувство, не социальный регулятор. Это онтологический канал: связь человека с тем, что больше его. Этическое переживание сегодня необходимо, потому что без него человек отрезан от источника собственного бытия — он существует, но не живёт.
Условие выживания завтра: этика как структура бытия
«Завтра» — это не просто продолжение «сегодня». Это качественный скачок. Если сегодня этическое переживание необходимо как инструмент, то завтра оно становится условием — не инструментом, а средой, в которой только и возможно существование.
Варфоломеевский афоризм «Общинный стог — выживания залог» содержит ключ: выживание — не индивидуальный, а совместный акт. Экзистенциализм классического типа рисовал человека одиноким странником в абсурдном космосе. У Варфоломеева иной поворот: одиночество и неопределённость преодолеваются не бунтом (как у Камю) и не отказом от смыслов, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос. Но эта работа — не одинокая. Она требует Другого. Этическое переживание — это признание того, что другой человек меняет мир одним своим появлением. «Когда мы называем кого-то по имени, мы признаём его присутствие, его право быть частью нашего мира». Без этого признания нет «завтра» — нет совместного бытия, нет общины, нет выживания. znanio.ru +2
Здесь экзистенциальная оптика Варфоломеева смыкается с этикой ответственности Ханса Йонаса: в эпоху технологий с глобальными последствиями любое действие требует предвидения отдалённых эффектов, учёта интересов тех, кого нет — будущих поколений, уязвимых групп. Но Варфоломеев идёт дальше: этика как условие выживания — это не просто дальновидный расчёт. Это онтологическая необходимость. Без этического переживания система не просто ошибается — она перестаёт быть системой, распадается на элементы, каждый из которых не способен существовать в одиночку.
«Придёт как встарь этики сталь» — этическое переживание завтра должно стать не мягким чувствованием, а сталью: структурой, которая держит. Способность к этической рефлексии может стать таким же базовым навыком, как грамотность и счёт. Но в экзистенциальном прочтении это глубже: не навык, а способ быть. Человек, не способный к этическому переживанию, не вымирает биологически — он перестаёт быть человеком. Экзистенция гаснет. Остаётся функция. А функция без бытия — это уже не выживание, а механическое продолжение. znanio.ru +1
Человек как точка сборки
Философия Варфоломеева, прочитанная в экзистенциальном ключе, даёт такой итог: этические переживания проходят путь от роскоши к условию выживания, потому что сам человек проходит путь от функции к бытию. «Вчера» человек был частью механизма и не нуждался в этике — механизм работал по правилам. «Сегодня» механизм сломался, и человек обнаружил, что он не механизм, а свобода, — этика стала единственным инструментом навигации. «Завтра» выяснится, что без этики нет не только навигации, но и самого человека: бытие, не осуществляющее себя через ответственность за другого, гаснет.
У Варфоломеева это звучит так: человек — не данность, а процесс. Он существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Его бытие — не субстанция, а акт. Слово — инструмент этого осуществления. Через слово человек не передаёт смысл, а рождает его. А этическое переживание — это момент, когда слово становится поступком, когда называние мира становится выбором способа в нём быть.
Роскошь, необходимость, условие. Таков путь этики — таков путь экзистенции.