Нубук

По глянцевому, множество раз крашенному дощатому полу, несмотря на щедро разбросанные по нему кривые шляпки гвоздей, валенки, купленные на вырост, то и дело разъезжались. Я всегда старался занять лучшее место на этом ежеутреннем волнительном ритуале, во втором ряду. Отсюда ее было видно лучше всего.
В коридорах школы было так холодно, что стыли уши под короткой стрижкой, но все первые классы, тем не менее, до первого звонка выгоняли в просторную промозглую рекреацию на зарядку. Когда заканчивалась шумная толкотня построения, в последнюю минуту появлялась она. Ловко скидывала наброшенное пальтишко, привычно оглядывала свою аудиторию из нас, смешных, пестро укутанных плюшевых игрушек, и приставляла сомкнутые церковным сложением пальцы к стройным плечам: «Руки на исходную, три-четыре!..»
Очень может быть, что фоном откуда-то играла какая-то праздничная музыка – я никогда не вспомнил, потому что кроме нее и прежде всего ее лица не мог ни смотреть, ни думать тогда более ни о чем.
Одну и ту же старшеклассницу, бог весть чем провинившуюся или, напротив, заслужившую честь, присылали за несколько минут до первого урока показывать нам бодрые гимнастические упражнения, что она нехотя и исполняла, а мы, в своих валенках, бурках, лыжных ботинках, вязаных бабушками толстых штанах, неуклюже и старательно повторяли за ней.
С первой же встречи меня поразила ее чрезвычайная южная красота. Черные волосы до плеч разлетались в прыжках и махах, светлые глаза смотрели прямо и с достоинством юной пантеры, наблюдающей с ветки за возней котят. Круглые, уже очень женские колени, взлетающие перед моим носом, были слишком хороши и нежны для физкультуры. В конце каждого упражнения она одинаковым движением возвращала на плечо лямку фартука, слегка цепляя твердую девичью грудь в тесном школьном платье. И еще был этот ее точеный, слишком правильный носик..
Рядом с ней в этом стылом ужасе первых школьных дней мне становилось покойнее, хотелось честно заплатить за билет на это ежедневное дивное представление, хотелось догнать ее на улице, подать оброненную перчатку, подставить алую щеку под ее ласковую ладонь, но звонок хамовито обрывал мои тихие мечты – она резко прерывалась, подхватывала пальтецо и удалялась, широко вильнув бедром и взмахнув подолом.

Все закончилось как-то незаметно. Зарядки отменили, и она исчезла в своем безбрежном прекрасном будущем. Я не знал ни имени ее, ни фамилии, но время от времени пытался найти, чтобы хотя б издалека еще раз полюбоваться, может быть, сказать несколько восторженных слов, слишком поздно сообразив, что разница в восемь-девять лет делает нашу встречу почти невозможной.
Однажды после поздних лекций я неожиданно для себя свернул с привычной тропинки через сугробы на базарную площадь. В тихом снежном вихре в темноте тут и там болтались одинокие голые желтые лампочки. С прилавков, со стен, с вешалок наваливались из сиреневой в черную темноту груды тканей, стопки подошв, горки формованных шапок. Над всем этим от сильного мороза клубился и исчезал пар, оседал иней.
Вдруг вывалилась из тени бесформенная, закутанная в три пуховика, подпоясанная шерстяным платком, в перчатках с обрезанными пальцами и до половины облезлым лаком загубленных ногтей, с синими распухшими губами, с дымящейся кружкой в руках и счастливо пьяная. Грузно подступила и затараторила в лицо, дыхнув тяжелым, давним запахом спирта:
– Ботинки не желаете, молодой человек? Замша, нубук? Сорок третий, сорок второй? Нубук настоящий! Я сбегаю принесу – Турция, патент. Вы постойте, молодой человек, только не уходите! Турция, патент, настоящий нубук!

2026 г.