Феноменология химеры. Глава 77

Глава 77. Феноменология социальной химеры.

Любая социальность не существует вне государственности, а последняя является гибридной системой, композитом. Следуя логике великой «Розы Мира» Д. Андреева [34], уицраор, демон государственности, вынужден терпеть людей, так как вне социума его собственное существование невозможно, но у него свои цели, как правило, связанные с экспансией, расширением границ влияния, с достижением мирового господства, гегемонии через колониальную систему. Это трюизмы, и не стоило бы вообще тратить время и силы на эту избитую тему, если бы не близость природы уицраора к нашей теме нагуалей. Эта стихиаль вынуждена занимать в инфернальной иерархии особое место; она не может, как стерильный клон особи, полностью служить колонии, так как целью «легиона» всегда будет смерть горизонта существования, смерть времени, уничтожение предметного бытия как феномена, прорыв сквозь петлю времени обратно в своё номинальное бессмертие сквозь границы времени, то есть достижение положения, при котором колониальная особь (саркома) будет окормляться страданиями бесконечно. Но, как говорят иранские мифы [64], время стало для него ловушкой. Но стихиальный субъект социальности (государственный уицраор) самой своей сутью тесно связан с горизонтом бытия, со временем — это его сфера раскрытия, подпитки. С другой стороны, всё, что прямо не связано с его персональными целями тотального господства, для него принципиально безразлично. Это значит, что его цели хотя бы отчасти и в своей значительной части совпадают с квазигибридной стратегией химеры. В этом контексте одновременная зависимость от фактора сохранности человеческой популяции и от «легиона» делает положение субъекта социальной стихиали между инферно и эйдосом по-своему и, конечно, весьма специфическим образом уникальным. Это истинно химерическое положение. Свет также не может обойтись, по крайней мере пока, без стихиали социальной субъективности, без этого типа личностей; у них также есть исконное для всех, даже для подобных масштабных творений, право выбора, своя интрига, и судьбы человечества очевидным образом с этим типом региональной всеобщности тесно связаны. В поле влияния социальной субъективности оказывается классическая химера «перехлёста» субстанционально несовместимых сил; тем не менее, они вынуждены бороться и контактировать без диффузии в этом относительно замкнутом игровом региональном поле субъективной топологии тотальных социальных личностей. Социальная институциональность и есть чистый принцип химеры квазигибридного типа. Взаимоисключающие тенденции социальных стратегий — это заурядная драма, которую вид наблюдает и в которой он вынужден участвовать повсеместно и постоянно. «Нормальная» естественная композитная система — это концептуально единый конгломерат, разделённый только формально и временно; то есть это чисто технический аспект начала формирования эйдетических связей. В отличие от подлинной патогенности композитов, где царит изначальный статус взаимного отчуждения компонентов, сведённых вместе только насилием или ложью, где гомогенность, единообразие частей, деструктивный принцип абсолютно идентичного подобия корпоративной особи, субъект социальности является безальтернативным аспектом структуры самого существования, где паттерны второго типа вынужденным образом интегрированы в суггестию в значительной степени через социальность. Особенность классической композитной системы состоит в том, что паттерны второго типа, то есть большинство, пребывают в наведённой социальной иллюзии естественности такого феномена, как социальное легитимизирование своего права на жизнь. Возникает естественный вопрос о том, возможен ли прогресс в социальной топологии субъективного сознания и каково предметное содержание самого понятия «прогресс» применительно к этому типу феноменов. Но эта книга не о феноменологии социальности как субъективности (хотя у социума есть и субъектность, и субъективность), даже если начать их рассматривать в логике нашей основной темы - природы химеричности антропогенного сознания. Тем не менее в качестве частного отступления здесь можно упомянуть, что, конечно, понятие «прогресс» возможно использовать в социальном проблематическом плане, но лишь в понимании того, что сама социальность как очевидный технический (но не сущностный) компромисс с квазихимерой существует лишь во времени и в трагически неразрешимом страдании от его детерминации. Поэтому сам по себе социум институционально (субъектно) не проблематичен, он становится проблематичным исключительно в своей субъективности, но, как и все службы технического сопровождения сознания во времени, по сути, исходно он стихиально нейтрален. Здесь необходимо категорическое расширение контекста, понимание проблем чистой социальности как вторичных и реципиентных в сравнении с гораздо более фундаментальным, основополагающим вопросом антропогенной зависимости от времени, где антропогенное видовое сознание вынуждено разделять судьбу всей твари, то есть умирать летально. Создание бытовых и интеллектуальных условий для решения всеми без исключения (а не квазиэлитой) проблемы борьбы с энтропией, то есть в первую очередь проблемы своей соматической смерти, — это то, чем должен заниматься социум, других смыслов у него нет и никогда не будет. Всё остальное позиционирование - не более чем попытка уицраора сохранить свои пищевые цепочки постоянного привлечения твари к страданию, то есть сохранить зависимость сознания от времени вместо того, чтобы сотрудничать с ним на равных. Поэтому бесконечные теории социальности профанически ставят телегу перед лошадью. Социальная трагичность неразрешима социальными средствами, она разрешается переходом спекулятивного домена массового сознания к пониманию метафизической топологии своего бытия, в чём социум и обязан культурологически, бытовым, образовательно - комфортным образом помогать. Лишь когда в социуме «пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» [6], можно будет сказать, что он, социум, исчерпан и свою единственную задачу выполнил. Из Первого послания к Коринфянам апостола Павла следует (и следует отчасти гностически), что хороший социум — это мёртвый социум. Пока социальность как феномен несёт в себе черты квазигибридной химеры, она обречена. Впрочем, в долгосрочной перспективе она обречена в любом случае, но свою функцию лакмусовой бумажки, тестовой площадки как игрового поля она выполнит, позволив в боевых условиях суггестии скучания отделить агнцев от козлищ. Вот этого паттерны второго типа не понимают: они очарованы феноменом социальности так же, как паттерны первого типа очарованы химерой своей вечной свободы в рамках имперской государственности. Основным императивом, комфортным основорасположением паттерна в контексте его собственной интеллектуальности является неоспоримый для регионов двух первых типов сознания факт их бытия в социальности как в своей единственной безальтернативной реальности. Любые иные сценарии реальности возможны в буферной зоне допусков, но только как художественно - фантастические или настолько общие, что полностью лишены детализации, что говорит о неприемлемости для сознаний этого типа подобных моделей.
Ужас экзистенции в этой типологии сознания всегда связан с временной утратой связи паттерна и социума. Это переживается как потерянность, выпадение из горизонта социальной событийности. Маргинальный и спекулятивный домены не видят (хотя, конечно, и в разной степени), что горизонт событийности включает в себя бесконечно большие возможности; они не воспринимают такую метафизическую концепцию, что социальность исчерпывается. Это хорошо понимали святые угодники, хотя и они были вынуждены добровольно или по слёзным просьбам учеников пребывать в миру. Утопия - любая социальная утопия или антиутопия, что в данном контексте значения не имеет, -всегда определяла эти границы социального самоуничтожения, только границы эти располагались иерархически на разных этических полюсах концептуальных горизонтов. Благие утопии советских фантастов сменялись триллерами буржуазной футуристической реальности, но, по сути, ничего не менялось: «обманка» химеры всегда оставалась нетронутой, сама институциональность социума, его прецедентная явленность в любой своей ипостаси безальтернативно утверждалась как аспект вечности, как идеал. Любая фантастика социально - прогностической направленности, любые попытки найти гармонию вечного социального статуса были и будут обречены на приграничное бытие около экзистенции, рядом с вечностью. Это всегда было и будет фатальное прокручивание экклезиологических мотивов самокопирования, процесс стагнации, который из страха и концептуальной беспомощности даже самые гениальные драматурги и писатели скрывали от себя. Этот поразительный эффект игнорирования постоянно присутствует в мировой литературе футуристического, утопически - прогностического характера.
Здесь нет ничего по-настоящему странного, это абсолютно нормально. Не зная ничего иного, писатель всегда будет исходить из своего опыта исторической памяти, куда бы он его, этот опыт, ни направил. Вся мировая фантастика, по сути, является спекулятивной формой проницания, то есть философией будущего. Но при этом, будучи светской, то есть абсолютно детерминированной гипнозом самой социальности, именно по этой причине она лишена единственно верной модели бытия описываемого ею будущего; она всегда и последовательно исключает единственно возможный и единственно обладающий эйдетическим смыслом прогноз — сценарий, описывающий аспекты выхода из экклезиологической детерминации, свойственной самой социальности как субъектности, исчерпывания самой феноменологии социальности и абсолютной эйдетической свободы. Естественно, в современном, безальтернативно химерически воспринимаемом сознанием мире, асоциальность воспринимается единственно возможным образом, как трагедия. В данный момент и ещё очень долго, можно сказать, инфинитезимально долго, социум будет единственным «кораблём» и колыбелью антропогенного сознания; он будет тем, о чём придётся заботиться, потому что любые альтернативы социальной институциональности будут ещё кошмарнее. В контексте этой темы асоциальность может оказаться риском остаться летальным образом вне нагуаля. Поэтому единственная осмысленная задача общевидового антропогенного паттерна состоит в том, чтобы постепенно преодолевать свою химерическую двойственность. В социуме антропогенное сознание остаётся естественным, абсолютно необходимым и безальтернативным для себя теневым «призрачным» образом - тем, что существует (полагая, что живёт) в рисках преддверия иной теневой модуляции Аида.