Феноменология химеры. Глава 76

Глава 76. Возвращаясь к эмоциям. Медиативная роль соматического присутствия во времени. Инстинктивность зверя как бессознательная интуитивность и антропогенная интуиция как осознанная инстинктивность. Феноменология геометричности. Орнамент как идеальная форма гибридного синтаксиса химеры нагуаля. Понятие пунктуационного синтаксиса. Расогенез и культурогенез. Понятие топологии предстояния как метафизического cостояния.

Паттерну нужны эмоциональные коды опознания семантических ядер. Опознавание происходит на основе принципа, отрицающего равнодушие, то есть из реакции на то, что так или иначе раздражает. Раздражающее вызывает соответствующее отношение, а отношение уже по определению не может быть равнодушным, потому что равнодушия в этом контексте не существует; есть игнорирование, которое так же мотивировано и, как правило, вызывается скрытой реакцией отрицательной комплиментарности.
Поэзис аналогий абстрактным нумерологическим понятиям (где именно нумерология бинарна) разума нуждается в самоопределении через посредника, имеющего пограничную природу метафизического аспекта своей медийности. Бинарность нумерологии, между оболочками которой «зависает» сфинкс (в своём метафизическом относительно своих поляризаций: входов в срединный аспект пустоты суггестии и выходов из неё) стасисе, определяется цифровым топосом энергематической, орнаментально профилированной цифровой единичности сущности и её числовым образом, цензурируемым аналогом в форме конечного спекулятивного имени вида или, что одно и то же, понятия. Таким образом, сома оказывается в медитации времени между своим цифровым прототипом и своим понятием о себе, своим имяопределением.
Тело своим соматическим присутствием является тем, что может соединять семантику цифрового эйдетического протосимвола и его предметный аналог, но для этой конвертации необходим миф как носитель естественной теневой морфемы гибридного сознания сфинкса нагуаля, то есть нужны чувства. Феномен чувства позволяет в свёрнутом, слитном виде принять сигнатуры любой сложности и раскрыть их на предметном уровне понятий горизонта событийности, то есть интеллекта. Поэтому чувства способны создавать свои скрытые фонематические соответствия любым исходным сигнатурам, скрытым в хаосе форм экзистенциального присутствия. Именно через цифру к числу происходит переход с невидимого к видимому аспекту восприятия. Интуиция лежит в терминале видимости и инстинктивной неразличимости. Это видимость неразличимости нагуаля. Цифра — это первичная экспликация понятий эйдетического разума в предметный мир, её можно определить как способ создания интеллигентных морфем. Сама предметная оболочка цифр — это уже другая вещь, это производная числовая сторона кодов; мир возможных форм цифры, её судеб в горизонте экзистенциальной событийности, где самим событием становится смысл, точнее -смысловая сущность. Без интуитивного механизма, имеющего синтетическую функцию слитного характера, подобная конвертация невозможна. Таким образом, интуиция является формой непосредственной явленности теневой «промельковости»: она именно промелькивает с огромной скоростью, давая шанс логосу себя увидеть. А видеть её логос способен многовариантно. Интуиция и есть нижняя граница массива данных, где цифровые коды нумерологического каталога хаоса раскрываются нагуалем в своей предметной сфере бытия. Они становятся возможны как открытый паттерну миф. Но это открытие происходит только с помощью абстрактного аналога в мире чувств, в хранилище этой неразличимости, в его подвижной части, то есть в интуитивном поисковом механизме. Интуиция — это, в каком - то (сущностном, для себя) смысле, абстракция, беспредметный в своей технической функциональности аспект мира чувств. Сама по себе она не имеет предметной содержательной основы — это только посредник, оптоволоконный кабель, по которому в обе стороны идут информационные потоки разной степени сжатия. Это отличает интуицию от самого феномена чувств, которые, наоборот, способны хранить своё предметное содержание бесконечно. Цифровые коды первоисточника могут быть доступны рефлексии интеллекта только на основе их нумерологического соответствия друг другу. Это и есть механизм понимания внутренней природы понятий. При сбое кодировки, когда данные эйдетического разума (Софии неизречённой) не соответствуют понятиям интеллекта, познание будет носить приблизительный характер, и чем больше будет проявляться цифровая аберрация, тем дальше паттерн уйдёт от истины первоисточника, от разума в сторону преодоления пропорционального предела аберративности, где начинается патология. В этом смысле паттерны первой генерации (паразитарно селектированные маргиналы) создают в себе квазихимерический «завес», морок перед интеллигентным первоисточником разума, сознательно или, что одно и то же, подсознательно подменяя коды понятий. Подмена эйдетических цифровых функций асимметричными им числовыми формами логоса и есть механизм лжи, отцом которой, как известно, является колониальная особь, или, иначе, квазигибридная химера.
Необходимо понять, что такое это нумерологическое соответствие. Дело в том, что цифровые данные семантических ядер, фрагментов эйдоса в формате внутриэйдетического логоса, хранимого в массиве бессознательного, имеют два аспекта последовательности. Первый — это интегральный аспект итогового, синтетического характера, подводящий типологический итог пролонгации ядра на цифровом уровне (для удобства хранения и доступа в хаосе). Но каждое семантическое ядро имеет собственный уникальный код внутреннего ритма своих цифровых последовательностей, свой геном. Его иероглифическая пространственная структура (протосмысловой миф), его суборнаментальная координация неповторимы и записаны на уровне цепочек естественно сквозящей сквозь него нити рутины, то есть в глубоко персонифицированной нумерологической последовательности, определяющей индивидуальный цифровой лик любой семантической целостности как энергемы, персонифицированной в рамках своей энергематичности. Эта способность к индивидуальной субэнергематической координации, к энергематической автохтонности определяет природу Идама. Здесь проходит кардинальная разница между эйдетическим смыслом и смыслом паразитарным. Эйдетический смысл ни от кого, кроме себя самого, кроме своего рациональным, различающим, «умным» образом перехваченного у суггестии и коррелируемого смысла, не зависит. Это отличает его от индульгированного принципа оправдания чего – угодно, от смысла логики паразита, у которого есть только внешний и никоим образом с ним не связанный источник питания. Таким образом, под цензурирующим давлением времени числовой итоговый код технической видовой наименованности шельта может типологическим видовым образом совпадать с другими сигнатурами, но внутренний ритм рутины каждой, даже самой унифицированной видовым образом мифологемы, остаётся связанным с цифровым иероглифом, хранящим своё координированное позиционирование как чистую структуру стихиали Идама, который во времени всегда остаётся заложником своих безальтернативно уникальных эсхатологических чаяний. Он рождает первичный аспект соматики, пока ещё только абстрактной формы, в виде экстраполяций своих последовательностей в образах субъективной геометрии компартиментального декора времени, в виде ритма простейших геометрических форм, но уже в них для паттерна закладывается прототип интуитивного ключа будущей эпохальной самоидентификации. Этот орнаментальный алгоритм загружается в бессознательное, в медиативное хранилище соборной памяти творений как аспект, всегда соответствующий их собственному фонематическому видовому рисунку региона. Эта загрузка осуществляется в качестве ритмологической схемы поэзиса, аналогичной геометрии «декора» сигнатуры имени в шельте генома. Своё исходное постидамическое имя конвертируется химерически в декор уже числового фонематического типа и остаётся в суггестии сознания в качестве рационально невыразимого конверсионного поэтического шлейфа, интенционально оставленного следа «пуповины», эха присутствия феноменального паттерна музыки хаоса.
Вот почему, как писал Л.Н. Гумилёв, нет этноса без искусства, нет этноса без своей сохраняющейся соборно – континуальной памяти о покинутом, но не потерянном рае:
«Но формы, воспроизводимые из поколения в поколение, при наличии живой традиции противостоят Времени и заполняют Пространство, превращая хаос в космос. В этом заключается победа Искусства над Смертью» [98]. Изначальный смысл искусства на уровне прообразов — это стремление к началу, к запуску самого процесса своей выразительности как первичной образной системы, самой близкой к цифровой природе любой сигнатуры. Это образность, существующая в виде геометрической последовательности декоративного характера. Иначе это можно назвать декоративной структурой самого времени, его персональным профилем, то есть его формой экстраполяции в горизонт событийности. Каждая раса создаёт свои типологии декора как максимально выразительный аналог цифровому коду изначального нумерологического характера своего глобального общеэтнического фравахара, своей этнической рутины. Это и есть, по сути, первичное проявление поэзиса постцифровой, но вместе с тем предчисловой выразительности оси времени, несущей в себе орнаментальный эстетический логос. Цифровые коды внешней границы логоса не могут вызвать у паттерна чувств, они вообще никак не могут быть кодированы на интуитивном уровне, так как находятся за пределами сенситивных допусков сознания, его сенсорных горизонтов восприятия. Соприкосновение эмоциональной оболочки ментального запроса (откуда, из какого бы горизонта он ни исходил) с этими феноменами не рождает чувство, так как аспект эстетического переживания орнаментальных протоколов коллективного бессознательного здесь ещё не проявлен. Но когда он актуализируется, проходя инертный «шов» нагуаля, границу ликов Софии, то рождает интуитивную реакцию слитного неразличимого характера, как латентную реакцию паттерна на «узнавание» суггестии предустановленных эстетических шаблонов своего фравахара, то есть своего корпоративного или, в зависимости от предлагаемого вида, технического имени. Здесь сознание имеет дело с переживаемым интуитивно, то есть бытийствующим в качестве объективированно распознаваемого, слитного аспекта чувств, сокрытого в латентной эстетике ритмологических паттернов хаоса, в его поэзисе. Это происходит уже на внутренней, изнаночной стороне внешнего аспекта бинарного логоса, разворачивающегося к своему софиологическому дублю. Таким образом, зверь нагуаля формирует гибридное соотношение из собственной унаследованной инстинктивности, как имплицитного понимания своей поисковой стратегии, и симметричным образом соответствующей ей инстинктивности зверя антропогенной интуитивности, отличной от инстинктов своей осознанностью. Поэтому интуицию можно определить как осознанную инстинктивность.
В этом контексте цифра является чисто эйдетическим аспектом внутриэйдетической кратности логоса эйдоса. Это стерильный энергемный момент внетелесности. Фигурность эйдоса начинает проявляться через кратные промежутки внеэйдетического характера в виде простейших геометрических построений. Точка, линия, отрезок ещё существуют только как внутриэйдетическая реальность, но появление замкнутого контура – это уже внеэйдетический феномен проекции возможного появления предметного ряда трёхмерности, которую можно определить как предварительный, теневой и, по сути, пограничный гилетический аспект синтаксиса нагуаля. Для горизонта событийности нагуаль — это и есть теневой аспект эйдоса, образ самого времени, лицо на воде, проекция эйдоса в его логическом аспекте, логическая тень, падающая от эйдоса на горизонт бытия. Эта тень и есть первый образ времени, его эстетический прецедент для восприятия. Извлечение одномерности (точки) и прямой из эйдетической среды их бытия без их развития в трёхмерную пространственность форм горизонта энтропии, в сому, приводит, по Д. Андрееву, к появлению инферно, его одномерного дна [34]. Можно сказать, что квазихимера гибридного типа превращает сознание паттерна в аналог двухмерной проекции уже в этом мире трёх классических координат. Диссоциативный регион уже живёт в двухмерном мире, но не понимает этого. Субъективность «вьючного», идущего путём служения композиту, автоматически и последовательно упрощается, лишается софиологической глубины восприятия и качеств эйдетической эмпатии (сострадания). Сознание инфернального реципиента не может быть уничтожено, его шельт институционально неуязвим, чего нельзя сказать о его содержимом, об именах, составляющих суть его генома. Имена одержимого сознания стираются до элементарной пространственной геометрии видового нагуаля вируса. Это означает размыкание периметральных элементов гилетического декора, его иероглифической семантической последовательности, выражающей себя в форме нейронных цепочек мозга, сечение которых, их пропускная способность регенерируется до возможности пропуска исключительно командных пунктуационных сигнатур точечного типа. Таким образом, сознание генерализованного «вьючного» (палача), по сути, лишается софиологических основ, выражающих себя в полноценной эстетической сохранности геометрически – гилетической химеры, орнаментальных компартиментов, то есть своей генетической текстуальности шельта, своего видового имени. Это означает постепенное стирание всех сигнатурных иероглифических морфем гибридного синтаксиса сфинкса, всех его опорных смысловых императивных маркеров, выполняющих роль тектонической, силовой структуры, каркаса внутренней речевой формы мышления нагуаля. Гибридные (гилетико – геометрические) морфемы, фундаментальные смыслы, выражаемые в протопонятийном иероглифическом виде, являются тактовыми значениями всей гибридной теневой рефлексии сфинкса – нагуаля. Именно на них направлен основной удар ксеноморфа, пытающегося через подмену логоса создать у чувств совершенно иное мотивационное фонематическое содержание; то есть речь идёт о том, что в конечном итоге сознание успешного палача или пассивной жертвы не просто стирается, а замещается фиктивной фонематической основой, квазифонемами вакуума, содержащими абсолютно иную модифицированную версию памяти как личного порядка, так и истории в её общем представлении, включающем на самом деле в первую очередь представление связанной «куклы» уже не о её настоящем, а о настоящем престидижитирующей её особи. Что в конечном итоге приводит к обрушению сначала медиативной функции гибридного синтаксиса, всего его ритмологического построения, а потом, естественно, эта ситуация начинает переноситься на антропогенное сознание со всеми вытекающими из этого технического протокола мышления последствиями, потому что, как писал А. Н. Рыжов: «Следствие связано с причиной намертво, а последствие — это результат следствия.» [99]. Стирание таковых стилеобразующих основ мышления симбиотического реципиента приводит к тому, что команды исполняются в инсектуальном режиме пунктуативности, то есть в ситуации, когда интервальные значения вынуждены выполнять роль утраченных тактовых маркеров - то есть, пунктуации. Они берут на себя потерянные смысловые понятийные функции. Вирусное сознание приводится к контролируемому безумию, где существуют только команды. Ксеноморфологический оперативно – командный комплекс выражает себя через пунктуативно – синтаксический стиль, то есть чисто номинальным указующим образом, исключающим уже по одному своему содержанию какое – либо самостоятельное мышление. Здесь в качестве лирического отступления можно вспомнить свидетельствование поэта, а значит, пророка, цитату из стихотворения Ю.Ю. Шевчука «Муха»: «Мой мозг – запятые и точки/
Вниз-вверх, влево-вправо, вниз-вверх» [100]. Таково стерильное сознание любого симбионта, являющегося номинальной масштабированной копией особи Аримана, вмещающей его в себя в качестве себя самой, потому что инфернальный партеногенез, как уже упоминалось, не является истинным разделением (дьявол делиться не любит), а только экстенсивным номинальным клонированием одного и того же, остающегося при этом одним и тем же – самой колониальной особью.
Ранее речь шла о декоре, о его элементах как первых выразительных аспектах логоса шельта, ещё эйдетическим образом полностью фундированных в самих себе и одновременно максимально близких цифровому коду, но уже имеющих пограничный с горизонтом событийности образный характер своей выразительности. На уровне абстракций эти элементы уже составляют геометрически - гилетический антропологический таксон как такового человеческого вида, создающего свой видовой генетический маркер тварного профиля (фравахара) в первичном слое бинарного логоса. Орнамент как ordo, как порядок, институционально лежит между цифрой и числом. Это промежуточное положение обеспечивает ему идеальное техническое соответствие функции носителя гибридного синтаксиса. Это уже элементы первичной кратности, структурные составляющие масштабной сетки интеллектуальной тотальности, идущей к ситуации своего внятия человеческому виду сознания. 
Чувства минуют слой своей последующей кодификации, слой бессознательного, где происходит конвертация понятий разума первого эйдетического порядка сущностей (стихиалей) - если брать контекст антропологичности - и через расовый фильтр фравахара, через внутреннюю границу «внешнего» горизонта Софии, Её бинарного логоса, уже в виде орнаментальных сигнатур проходят в горизонт воплощённых форм. Но сначала этот процесс идёт в дософиологическом представлении (в семантических ядрах) интеллигенции, пока ещё лежащих вне индивидуального профиля цифрового геометрического кода рас. В семантических ядрах (узлах рутины), связывающих эти маркеры через «просветы» их проскальзывания между собой, идёт процесс дифференциации общего антропологического стандарта на профилированные масштабные сетки геномов основных рас. Со стороны времени этот процесс может быть определён как процесс числовой (субъективной) этнической стилизации самой эстетики номинала общевидового генома в становлении его художественного - то есть гилетически (в своём химерически – синтаксическом, стихиально – акцидентном стратифицировании) внятного каждой отдельной расе образа. Тайна шельта, а значит тайна видовых имён, состоит в этой химере геометрически – гилетической природы, в ситуации метаксюйности, в положении постоянного смещения от чистой стерильности геометрии эйдоса, от цифрового развёртывания монадологической энергемы и обратно, то есть от образа её идамической готовности к принятию шельта, к проявлению качественной оформленности общих принципов этой цифровой иероглифичности (как исходной нейтральности силы) в формах соответствующих архетипов стихиалей, то есть в процессе становления в шельте гилетического оформления топологической орнаментализации чувств. Этот процесс происходит в виде формирования сложнейших семантических комплексов, шельтов национальных культур, то есть через процесс наименованности рас, в виде сигнатур, записываемых как декоративные элементы уже специализированного национально - родственного ритма, определяющего верифицированный поэзис самой расы, её программу и специфику бытия как понимания красоты. 
Индивидуальный характер каждой расы на уровне её предварительной полноты проявляется только в хаосе, в фонеме, во внемузыкальном, внезвуковом звучании её ритмов. Фонема, хранящаяся в феномене чувства, в хаосе, уникальна тем, что сочетает в себе двухмерность своего генома (теневого декора) и трёхмерный аспект самой фонематичности, хранящейся в объёмно-пространственном континууме внезвуковой музыки (ритмологии). Здесь мы не будем вульгаризировать феноменологию, природу внезвукового звучания паттернов хаоса, условно называемую «музыкой». Эта музыка имеет мало отношения к музыке горизонта энтропии, скорее это идеальный прототип нашей музыки, того, что мы считаем музыкой.
Можно назвать это «звучание» первым софиологическим артефактом, в своём роде «скульптурным» аспектом, далее воплощаемым через конвертацию в химере нагуаля, в сюжетных художественных аспектах героического эпоса, в образах мифологем всех культур. Таким образом, на вторичном уровне бинарного логоса происходит разделение тотального аспекта фравахара всечеловечности, то есть первого «внешнего» аспекта ума-логоса, на расовую спецификацию; создаётся протокол бытия рас и их фравахаров. Мифологемы бессознательного (являющиеся хаосийскими синтаксическими формами) с помощью зверя нагуаля сначала конвертируют внутриэйдетические элементы разума, понятия (сущности), лежащие за пределами познания (ноумены), в феноменологию общечеловеческого антропогенного шаблона, а затем они формируют условия бытия его, этого шаблона во времени, разделения его на расовые, этнические и национальные проекции масштабных сеток, фильтров, выявляющих на эстетическом уровне, что своё, а что иное. Это алгоритм, определяющий исходный, орнаментально – гилетически запрограммированный геном субъективной компартиментальности времени, интенционирующий стилевой характер расового своеобразия каждой будущей культуры. Здесь необходимо чётко понимать, что то, что здесь определяется как интеллигентное представление, не рождает понятия, оно генерирует живые сущности, то есть живые субъективные имена, Идамы. Здесь нет места понятиям, потому что в этой топологии предстояние перед Престолом существует исключительно молитвенный синтаксис. Это не означает бесконечной дисциплины монашеской умной молитвы; подобное необходимо только во времени, точнее, в том, что молитва неизбежно создаёт своим прецедентом, а создаёт она экстремальный метафизический разрыв в субъективной топологии времени, в его терапевтической спекулятивной заботе. Поэтому любая молитва «размыкает» интенциональную непрерывность компартиментальной реальности, то есть подлинную иллюзию, располагая сознание практикующего в пустоте суггестии вневременной субъектной монотонности времени, на собственных субстанциальных пределах времени. Но идамический синтаксис не метафизичен, а значит, лежит вне страданий как неизбежных сателлитов, спутников метафизических прорывов и прободений. Он метаметафизичен, а значит, внеметафизичен. Понятия возникают только в техническом протоколе необходимости генома (шельта) как реестра имён, где имена и являются понятиями.
Любой декор, по сути, является абстрактно - предметной, двухмерной проекцией первичных масштабных сеток гилетических основ восприятия каждой расы, причём с визуально понятными ей элементами, составляющими ритмологическую основу фильтрации любой последовательности, отделяющей в ней свою специфичность, метрическую сетку, вплетённую в рутину самого протокола создания этой расы. Декор и есть математико – геометрический образ этнической рутины бытия. Здесь, конечно, на очень условном, крайне приблизительном уровне можно отследить логику рутины восприятия каждого народа, его акцентуаций и «проскальзываний», имманентной уникальности его генетически усвоенного ритма восприятия субъективного горизонта интенций времени (истолковываемого как реальность). Орнамент — это и есть абстрактная проекция нагуаля, математического образного эквивалента поэтического «прочтения» национального синтаксиса, тотема расы, на горизонт событийности. Это основа памяти расового и этнического фонематического субъектно – континуального паттерна, так как он одновременно является и основой запоминания. 
Вернёмся к типологии паттернов. Второй тип коммуникаций - спекулятивный домен мотивации - является попыткой отказа от рисков маргинальности, от попадания в домен первого типа. Здесь необходимо понимать, что сама феноменология маргинальности этого типа не обязательно связана с номинальным социальным изгойством. Как раз напротив: маргиналы инфернального типа, те же генерализованные «вьючные» палачи, могут занимать любые социальные ниши, но, по сути, они ничем не отличаются и технически не могут отличаться от любых рецидивистов. Однако, конечно, если речь идёт о представителях вершины пищевых паразитарных цепочек, о легитимизированных каннибалах, то здесь речь идёт о совершенно иных статистических последствиях их деяний. Вторая доминанта (инквизиционно подавленное и подавляющее большинство) старается придерживаться принципа «золотой» спекулятивной середины, не впадать ни в какие крайности, одной из которых эта типология сознаний считает метафизику; в итоге она стремится создавать или сохранять смысл, баланс и паритет в условиях химеры социума.