Феноменология химеры. Глава 75

Глава 75. Ещё раз о химерической конвертации. Феноменология всеобщего как аспект условного (критического) либо безусловного знания (веры). Мифологемы как стиль мышления времени, как синтаксические образы (морфемы) его представлений. Сфинкс нагуаля как изреченно - неизречённый аспект Софии.

Нагуаль, чьё бытие определяется в этом «нулевом» нейтральном горизонте пентады, находится между цифровой и числовой оболочками. Его химерический лик имеет наполовину цифровой рисунок чистых энергем, другая половина уже становится их художественным аналогом, виртуальным аспектом, видимым и хранимым в чувстве, а значит, доступным для выражения эмоционального отношения и рефлексии. Эмоция играет роль тестового скана отношения. Эмоции никогда не нейтральны, потому что нейтральная эмоция не способна стать реакцией на латентную раздражимость от самого факта своей вовлечённо – интегративной причастности бытию. А бытие всегда оказывает перманентное раздражающее воздействие на внимающее его всеобщности сознание, и реакцией на это латентно – провокативное воздействие является эмоциональность, обладающая триггером своей комплиментарности, что и создаёт из неё идеальный тестовый аспект ключевого доступа к любой региональной субъектности как чувству. Чувство, со своей стороны, способно вообще не иметь никакого внятного адреса своей направленности; другими словами, чувство технически может быть самонаправленным, то есть статичным (по крайней мере для антропогенного сознания). Как уже упоминалось, внутренняя рефлексия сфинкса переводит хаосийскую топологию потенциальной региональности понятийного внелогического иррационального присутствия в качестве заинтриговавшего сознание чувства, саму однонаправленную феноменологию понятий, цифровой чувственный модус - в числовой нумерологический код мифологем аналогового, астрального и планетарного характера мифологических художественных героических олицетворений. Другой слой, уже внешний интеллекту, пропуская этот бинарный астральный код через себя, конвертирует нумерологическую основу мифологем в ментальный аналог, также имеющий в своей основе, в каждой своей цифре и букве, нумерологическое соответствие первоисточнику разума.
Это и есть суть рутины: цифровые коды доступа на всех уровнях пентады разума оказываются симметричным образом аналогичны сами себе, как и своим числовым значениям. Независимо от своего спекулятивного вертикального носителя вида, они всегда аутентичны сами себе по информации, которую несут. Любая последовательность — это, по сути, цифровая цепочка, превращающая неизречённые лики Софии в её видимый аналог. Вне рутины цифро – числовой симметрии, вне эйдетического гибрида сознания наугаля, инжиниринговым образом выстраивающего коррелятивный порядок своих субсинтаксических масштабных соответствий, определяющих своей симметрией персонализированный субъективным образом характер личности, формирование рассудочного синтаксиса, само накопление коллективной базы интеллекта (а интеллект – это просто библиотека) было бы невозможно.
Сталкиваясь с индивидуальным цифровым хранилищем, то есть с партикулированным аспектом хаоса подсознания (по сути, со своим внесубъективным аспектом стерильной субъектности) как с внутренней, условно периметральной границей регионального существования адаптированного (бессознательного) массива данных, где хранятся все коды доступа нумерологического порядка или, иначе говоря, каталог мифологем,  интеллект на уровне эмоционального сопровождения, в свою очередь хранящий мотивацию поиска, видит эти данные, эти мифы как чувства, как слитный массив, как конгломерат этих чувств, но чувств вне их предметности, вне мотивации, вне антропологических аналогов; он видит их только как присутствие первоисточника самого разума или, коротко, как экзистенцию. Эта ситуация не устраивает рассудок по причине её нефункциональности, то есть алогичности, что рождает соответствующую вызову встречную страсть распознавания. 
Переживание всеобщности остаётся анонимным по причине исключительно технической наименованности. Это естественное синтетическое чувство, являющееся по определению праформой, метафизическим, энергемным аналогом субстанциальности тела, где соматичность может быть определена как конечный итог субъектного интенсифицирования, уплотнения. Чувство позволяет паттерну даже на абстрактном уровне хаосийской слитности сигнатур пережить эту чистую абстракцию как нечто живое и предметное. Поэтому эмоционально нераспознаваемые имена - точнее, конечно, распознаваемые, но остающиеся в пределах нейтральной атрибуции отношения, то есть не создающие никакого пропорционального соотношения знания «об» или знания «о» и, собственно, самого понимания (а понимания «о» технически не существует, есть только понимание чего или кого – либо), остаются в ситуации лимитированного интеллектуального представления о гипотетически возможном чувстве, то есть в своём образе чувства, но не в самой его непосредственной топологии. Образы чувств так же могут «захватывать», потому что здесь, при наличии соответствующей мотивации, возникает эффект подлинности переживаний, отношений к самим фантомам. Без этой вторичной эмоциональной рефлексии, вызываемой феноменологической анонимностью (привычки создавать в любой абстракции, существующей только в виде цифровых кодов, обязательную воображаемую аналогию с горизонтом событийности), паттерн сознания останется в положении осознаваемой беспомощности, то есть для себя уязвимости. Чисто цифровой мир таких символически представляемых структур, как всеобщность чего угодно, способен не быть как – либо атрибутируемым. Для видового антропогенного сознания она недифференцируема и, соответственно, неразличима. Поэтому для подобных ситуаций существует условное знание и состояние переживания сознанием его - для себя - безусловности, различающиеся между собой степенью доверия к своей фактичности. Таким образом, всеобщность создаёт триггер знания в его критической форме готовности к сомнению в себе и доверия как аспекта веры в безусловное бытие тех смыслов, которые создают этот тип представлений. Для их установления нумерологические астральные шаблоны цифровой гилетической протяжённости смысла (его как иероглифического модуса энергематической сущности) переводятся с внешней границы бинарного логоса, где они существуют как коды всего творения Зервана в чисто математическом, формульном виде шельтов, на внутренний срединный аспект бессознательного. Иными словами, в шельте они трансформируются в числовые последовательности и хранятся в виде цепочек сигнатур иероглифического порядка. Это полностью нейтральные, унифицированные символы, являющиеся матричными видовыми архетипами, генетическим строительным материалом для дальнейших видовых пролонгаций, в том числе и для чисто антропогенного тварного аспекта.
Проходя через срединный универсальный аспект семантических ядер бессознательного, эйдетическая локация логоса, иероглиф знаковым (сущностным) образом указывает на себя. Это указание на себя является манифестацией своих возможностей и намерений.  После того как шельт Идама состоялся в качестве как минимум визуализированной прогностической монадологической (идамической) модели, он начинает интенционироваться, встраиваться в мифологемный ландшафт декоративной последовательности сигнатурного протокола этнического характера, то есть в конкретное для себя (но никогда для времени) эпохальное время фравахара. Эта визуализация определяется как нагуаль сфинкса. Только в тотемических олицетворениях София приобретает зримый для паттерна образ, причём это его собственный химерический лик сфинкса. Он узревает его через чувства, через интуитивные переживания, точнее, через отношение к спроецированным во временность горизонта энтропии образам признаваемого своим мифа.
Уникальность горизонта смертности в том, что его соматические аспекты в своей основе так же всегда имеют мифологический генезис, потому что во времени всё, что к нему причастно, не способно покинуть его собственный синтаксис, его специализированный способ мышления, а мыслит время мифологемными представлениями. Творение живёт внутри морфем, создающих стилевую основу мышления времени. И с чем бы, гипотетически, восприятие паттерна человека ни столкнулось в своих блужданиях по этому горизонту, по мировости, абсолютно каждый его предметный аспект, каждая исчезающе малая деталь, каждый паттерн формы, доступный персональному просвету восприятия, может отправить поисковый интеллект через миф химеры нагуаля обратно к своему первоисточнику, к морфологическому основанию разума времени, к океану бессознательного. 
Эмоциональное сопровождение, как сугубо персональный аспект тестовой, идентифицирующей имена в пределах своего культурного синтеза функции интеллекта, является его масштабированным дублем, аналогом несуществующей или вообще технически невозможной в своей правовой или этической отложенности соматичности и ментальной телесности. При любой форме запроса в его источник эмоциональность встречается с иероглифическими записями срединного гибридного бессознательного – подсознательного аспекта. Как здесь уже упоминалось, это нейтральный аспект, но при соприкосновении с эмоциональной оболочкой ментального или имманентно имплицитного запроса он перестаёт быть безличным, так как запрос проходит через фильтр внутренней границы бинарного логоса, сквозь свой видовой фравахар. По сути, нагуаль, пребывающий в среднем аспекте массива бессознательного, в проекции на срединный аспект бинарного логоса несёт иероглифический образ пограничной сущности, соединяющей в себе изречено - неизречённый аспект Софии. И в зависимости от уровня запроса он может отправить его обратно - как с расового шаблона родового логоса в рамках традиций этноса, так и позволить ему пройти в сердцевину бинарного логоса до иероглифического слоя сверхродового уровня высших тотемов мира Ваю, мира тридцатидвухлетнего календаря. Иероглифические шаблоны середины бинарного логоса хранят высшие аспекты нагуалей. Этот феномен можно определить как предангельский, предцерковный эгрегор мира шаманов, где зооморфная иконология соединяется с образами антропоморфной природы или остаётся в чистом виде, вне антропологического канона. Там записана информация, аналогичная внешним нумерологическим кодам воплощённых первотворений, то есть всех возможных типов существ.
Внешняя граница бинарного ума-логоса — это уже мир ангельских сущностей, мир чистых цифровых тел. Но через молитву нагуаль может отправить и отправляет этот запрос дальше: через внешнюю границу неизречённого аспекта Софии, через цифровой мир ангелов - к идамическим монадам тварных первоимён (живым интеллигентным представлениям эйдетического разума апофазиса) - к Первообразу имени самого Творца. Это исходит из внутренней границы бинарного логоса, из мира фравашей вида. Здесь формируются расовые шаблоны базового уровня, языки культур всех рас.