Феноменология химеры. Глава 74

Глава 74. Феноменология дионисийской интервальности. Ячейки фильтра восприятия. Цифровой фонематический синтаксис хаоса. Цифровая единичность и числовая множественность как химерическая основа гибридного синтаксиса сфинкса нагуаля. Гибридный поэзис как цифро – числовая химера. Миф как необходимость в памяти. Память как реакция сознания на свою расположенность во времени. Конвертативная феноменология мифа.

Возвращаясь к проблеме сфинксов в пустыне, момент «проскальзывания» можно определить как дионисийскую «заочную», закадровую акцентуацию хаосийской функции зверя нагуаля; чаще всего в силу его краткости — это мгновение внеэмоциональной интервальности, когда сознание отпускает себя, то есть, когда паттерн «отдыхает». Это «просвет» забвения, проявляемый при сохранении латентного контроля подсознанием паттерна процесса следования своему частному, тематическим образом определённому протоколу или, иными словами, частному случаю рутины. Так вот, на фоне этого базового ритма существует многослойная коррекционная система наложенных ритмов различных масштабных сеток. На общую императивную стратагему сознания серьёзно повлиять они не могут, но в адаптивных целях с их помощью паттерн может корректировать и смещать базовые константы, если это оказывается крайне необходимым, как, например, в многочисленных видах экстремальных ситуаций. Естественно, эти возможности имеют предел. И платить за эти смещения придётся дорого, иногда изменениями своей природы. Когда воздействие на базовый уровень последовательности становится активным и стабильно экстремальным, паттерны первого типа, маргиналы, ломаются: они оказываются неспособными выжить за пределами патронажа квазигибридной химеры и вне следования её протоколам. Они могут избрать два пути. Первый — это окончательный выход из социальности в необратимую маргинальность, так как, служа (нередко по неведению, впрочем, не освобождающему, а наоборот, отягощающему меру ответственности) квазихимере, они и так, по сути, находятся на числовой отметке границы социума и инферно, которую, используя архитектурный синтаксис, можно определить как минус первый этаж. Этот уровень находится на границе нулевого горизонта и его изнанки, так как он расположен под нулевым горизонтом событийности, на его другой, исподней стороне; хотя его видимая проекция просвечивает, она также за счёт рутины вписана в «нулевой» бытийный горизонт. Другой вариант, для маргинального сознания, вероятно, наиболее предпочтительной, — это смещение во второй тип коммуникаций, выход в спекулятивную норму инквизиционной суггестии социума, являющейся для этого домена высшим императивным горизонтом его интеллектуальных возможностей.
Второй тип, напомним, — это тип условной спекулятивной или иным образом, на выбор, инквизиционной «нормы»; может обладать относительной пластичностью восприятия, но и у него есть технические ограничения возможностей адаптации. Инквизиционные нормы корпоративного сознания, установки на коллективно легитимизированную истину, создают фиктивные иллюзии социальной химеры как безусловной подлинности, что всё-таки создаёт свои специализированные риски и при очень сильном и затяжном давлении может сыграть с ним злую шутку. Напомним, что здесь говорится о таком совершенно особом аспекте памяти, как генетически предустановленный ритм последовательности восприятия паттерном самого горизонта событийности. Этот феномен можно определить как субъективный темперамент, то есть как характер. Вопрос о памяти — это вопрос о логике избирательности. Естественно, что избирательность фактичности мотивирована её значимостью. Значимость — это нечто, прежде всего, бессознательно или сознательно определяемое как нечто ценное, как то, что в конечном итоге позволяет выжить. Избирательность в контексте последовательности — это то, что попадает в сети масштабирования, что становится частью метрической шкалы самой калибровочной сетки, «фильтра» восприятия. Это всегда так или иначе видимые сигнатуры, точнее то, что паттерн эмоционально тестирующим образом воспринимает как сигнатуры раздражения на фоне океана нейтральных данных, маркеров, проскальзывающих мимо его подсознания (уточнение: подсознание и есть источник мотива выделения значимостей как таковых, так что мимо него ничто пройти не может, всё исходит из массива данных в рамках бинарного логоса). Сетка восприятия паттерна на уровне подсознания имеет индивидуальные, генетически обусловленные фравахаром предустановленные коды пространственных значений, отформованные на цифровом уровне кратностей и орнаментального рисунка самих «ячеек».
Ячейки восприятия, или паттерны восприятия, — это специфические фильтры, обладающие цифровой системой, определяющей понятийные структуры в соответствии со своим условным смысловым сечением, образной диагональю. То есть понятия в своём стерильном аспекте хранятся в форме цифровых единичных комплексов тематической идентичности, но каждое отдельное понятие имеет числовой фонематический код иероглифической гилетичности, свой эстетический лик генома. Попадая в субъективную инверсию временности времени (во временение временем самого себя), они приобретают качества самого времени, то есть становятся «декором», точнее, декоративным аналогом первоначальной стерильной цифровой модели самого понятия разума. Цифровая модель определяется как шельт, как последовательность видовых имён. Эта модель обладает единичным монадологическим номиналом сущности, потому что сущность чего угодно, от апофазиса до колониальной особи, абсолютно единична. Только то, что, как симбионт, не обладает своей сущностью, не имеет ничего, кроме номинально клонированной обособленности, которая является не его, симбионта, сущностью, а сущностью самой его отпочковавшей колониальной особи. Этот «орнамент», рисунок временности самого понятия, сохраняет в образной схемной форме, обладающей определённым ритмом, свой цифровой (шельтовый) прототип чистого понятия разума, то есть технического или корпоративно -личного имени, и переводит его в художественный образ чувства, в субъектную топологию памяти, иными словами, в локальный паттерн региона, исходно хранимого в бинарном логосе массива коллективной памяти, в хаосийский стандарт хранения экзистенции, где орнаментальная схема (гиле) сохраняется в виде ритмологической фонемы, внезвукового музыкального паттерна хаоса, доступного в качестве фонемы только интуитивному аспекту чувств. Это интуитивное чувство запускается рефлексией, точнее её эмоциональной формой, оболочной, входящей в резонанс с интуитивным чувством, которое, в свою очередь, через запрос выходит к хаосийскому конгломерату массива бессознательного, и видит предметный аспект сокрытого хаосийского фрагмента, иначе говоря, региона в состоянии своей интерферированным образом сокрытой наименованности. Именно это должен найти в хаосе зверь нагуаля, и задачей антропогенного логоса становится поиск соответствующего имени того, что было зверем определено как объект его охоты в хаосе, как чувственный единичный цифровой аналог необходимого понятия, то есть имени. Здесь необходимо совершенно чётко определять, где цифры, а где числа, потому что гибридный синтаксический поэзис сфинкса нагуаля состоит именно из цифро – числовой химеры. Так вот чувство феноменологически, по самой своей исконной природе, является не просто единичностью, номинально готовой к своей логической фрагментации; это цифровая единичность, не дифференцируемая никаким числовым образом. Это именно стихиальное тело цифровой, неделимой, как и сам его монадологический носитель, единичности, из которой состоит структура хаоса; это топология хаоса, его собственный исконный синтаксис, то самое экзистенциально скрытое в фонематическом шаблоне хаоса от неблага понятие. Чувства хранят нумерологический исходный код понятия уже не в его временной декоративной адаптации, а в форме художественного фонемного музыкального образа своей целостной недифференцируемой фонемы, хранимой в оболочке чувства и в качестве самого чувства. Эта фонема своим неизречённым образом слышится интуицией уже на её невыразимом уровне и расшифровывается на реверсе петли запроса уже в качестве сигнатуры, доступной рассудочному интеллекту. В рассудке цифровой код единичности исходного понятия (места) укладывается через ритмологический образный рисунок фонемы хаоса в соответствующий ей иероглифический декоративный ритм чисел как носителей нумерологических астральных планетарных кодов смыслового пространства мировости, уже принадлежащих времени как технологическому гаранту горизонта энтропии. Рассудок конвертирует числа в ментально доступный текстуальный стилевой синтаксис определённой культуры. Возникшая в процессе гибридной теневой конвертации размерность семантических цепочек горизонта энтропии, их нумерологических кодов, здесь, в этой ситуации, является уже не единичным хаосийским номиналом условной абстракции цифровой гиперфонемы, а вполне конкретным, соответствующим своему вмещающему интенциональному ландшафту эпохи, аспектом восприятия, имеющим за каждой своей буквой свой конкретный (и далеко не единственный) планетарный числовой аналог, который, в свою очередь, имеет своего астрального носителя - конкретное или фиктивное небесное тело.
Повторимся: она, эта размерность восприятия, определяется химерической, медиативной системой совмещения на уровне интуиции цифрового и своего реального (числового) аналога.
Условная размерность аналоговой временности геометрического пространства числового кода ячейки и метафизичность природы её цифрового номинала в своём химерически взаимном пропорциональном участии создают интригу организации гибридной феноменологии поэзиса субъектного восприятия. Это всегда сугубо индивидуальный фактор, потому что именно этот скрытый теневой «промельковый» аспект мгновенной сущностной целостности сфинкса нагуаля в конечном итоге определяет ритмологический, тактово – интервальный стиль самого восприятия и соответствующий ему логос, говоря иначе, персональный стиль мышления. У одного сознания этот теневой потенциал на смысловом уровне единичной кратности любой ячейки может включать в себя то, что другой регион не сможет вместить в себя за всю свою жизнь. Но в любом случае — это цифровое пространство единичности места, которое восприятие уже не способно увидеть из времени в качестве пересечённого чем – либо (любой иной границей). То есть это то, что воспринимается самим сознанием как единица его целостности, как свой субъектный регион. Этот дифференциал определяет такой фундаментально значимый для восприятия параметр, как доступный сознанию минимум внимательности. Это паттерн, который становится технической основой строительства сознания, той мерой кратности ментального восприятия цифровых источников разума в хаосе, которая восстанавливает их соматический числовой аналог рассудочной понятийности логоса, точнее - тех нумерологических кодов соответствующего им смыслового синтеза, как восстановленного в своей исходной симметрии или погубленного в ксеноморфологической патологии, в асимметрии инфернального претворения ареала данных горизонта временности. Это артикулирующим образом работает: от локальных понятий базового уровня до сложнейших семантических построений высшего ментального синтеза. Данная феноменология перестаёт работать только при включении интуитивной составляющей тракта восприятия. Но чтобы ячейка не смогла воспринять, она видит не детали, а цифровой интеграл, итоговый софиологический срез, химерический тотальный синтез своего варианта допуска до всеобщности, где интуиция выступает в роли конвертера, переводящего цифру в аналог и наоборот. Интуитивный тонатор выражает себя в расшифровке, в переводе функции чувственно слитного синтаксиса хаоса в дифференциал его значений как знаковых сигнатур логоса. Это необходимо для последующего прочтения и усвоения того, что хранилось в генезисе исходной онтологии цифрового кода, то есть, говоря иначе, в виде гипотетичности хаосийского нумерологического кода цифровой природы конкретного семантического ядра, взятого в качестве себя как цифровой преамбулы, идентичной своему базовому понятию (иначе, интеллигентному представлению) в эйдетическом разуме.
Интегральный нумерологический код (синтаксис записи генома имени, то есть видовое имя сущности как таковой, иными словами, спекулятивная форма сущности во времени) имеет универсальный характер и связывает цифровой профиль, астральный цифровой код Божественного оклика имени (монадологическую сущность, Идам) с конкретным фильтром аналоговой числовой коррекционной «сетки», с аналогичным ему нумерологическим числовым кодом, принадлежащим мифологемам воплощённого во времени астрально - планетарного характера. Связь этих кодов осуществляется химерически, где время выступает в роли индуцирующего хранителя эйдетической химеры этой цифро – числовой (уже конвертированной в сюжетную) мифологии.
Но проблематический вопрос заключается в том, обладает ли этот синтаксический фильтр «сеть», или, иными словами, сама рутина восприятия как универсальный феномен, своим собственным независимым аспектом генерации кодов или, что скорее соответствует истине, она не модифицирует их, а только переносит на себе, выступая исключительно в роли транспортёра. Скорее всего, рутина просто адаптируется к доминирующему по значимости коду и воспринимает его как самый для себя приоритетный на фоне бесчисленных октальных отложенных аспектов, которые обладают уже своей потенциальной формой очерёдности в кодификации.
Подходя к «внешним» границам бинарного логоса, понятийная структура разума становится бинарной и химеричной; она вмещает в себя полный вариант аналого-цифровой модели, служащей ключом к «шву» между ликами Софии. Полнота синтаксических возможностей эйдетической или индульгирующей гибридной конвертации и является нагуалем - иначе говоря, персонифицированным тотемным принципом, эйдетической химерой, сфинксом, присутствующим в своей естественной среде обитания, в исходно нейтральной топологической пустоте внутриграничной суггестии, в месте расположения вмещающего ландшафта пустыни (в софиологически межликовом «шве»). Это хранитель самого внутриграничного пространства субъективных мифологем осевого компартиментального времени, его парадигм, архетипов видового, расового уровня, шаблонов фравахаров и, в конечном итоге, личной мифологии каждого индивидуального сознания, самой субъектности.
Все, что было перечислено, может иметь прямое отношение к пятикомпонентному универсальному ключу логоса, применимому к самому нагуалю, который на своём топологическом поле наименованности обладает всеми элементами подобия «венку» разума. Условно внутренняя граница бинарности разума в этой логике (сущностно - аналоговая оболочка), напомним, принадлежит Софии исповедимой с её нумерологическим кодом, а другая София, внешняя, невоплощённая, невидимая и поэтому цифровым образом неисповедимая, проходит в массив бессознательного и вступает в контакт с запросом рефлексии разума на уровне каждый раз обновляемого, то есть выстраиваемого заново масштабного соответствия. Это приведение к масштабному соответствию создаёт для нагуаля функциональную теневую возможность синтаксической конвертации. Поэтому нагуаль находится между этими границами ликов и связывает их единственно возможным, химерическим способом. Исходный эйдетический аспект Софии неизреченной интегрируетcz в мифологемы нагуаля, в его природу, семантические ядра высочайших порядков; они располагаются в химере медийного пространства «шва», в самой системе бинарного логоса и в массиве данных внутри него в качестве гибридного синтаксиса субъективных мифологем представления времени. Таким образом, сфинкс нагуаля, по сути, связывает для антропогенного сознания субъектный и субъективный аспекты времени, позволяя ему, самому сознанию, бытийствовать, осуществляя свои фундаментальные познавательно – императивные функции (задачи). Уже там, во внутренней границе бинарного логоса, на уровне нагуаля, его образная художественная составляющая начинает формироваться в качестве предметного аналога самой себе. Говоря иначе, она становится формой, видимым воплощённым смысловым дублем своих входящих, чисто сигнатурных, схемных аспектов внешней гилетической оболочки ума. Это аспекты границы с антропогенным рассудочным разумом самого эйдетического ума – логоса. В этой ситуации вид имеет дело с топологией, где происходит медиативный процесс прямого и обратного (челночного), корректирующего реверсивно - аверсивным образом, уточняющего перекодирования цифровой модели скрытых в хаосе базовых мифологем экзистенции (эйдетических смысловых аспектов логоса) на соответствующую им число - аналоговую, обратную по логике и в своём конечном итоге полностью аналоговую, адаптированную модель поискового запроса.
Гибридная конвертация происходит в терминале химерического парадокса, никогда в своей норме не переходящего в оксюморон. Пока зверь нагуаля геральдической составляющей своей иконологии способен антропогенными усилиями хранить свою парадоксальность, не переходя в дегенерированность оксюморона, сознание остаётся в ситуации своей условной, то есть отцензурированно ограниченной нормы. Потому что граница родственно - отчуждённой несовместимой сопричастности слитного массива данных коллективного бессознательного (хаоса) и его, хаоса, персонализированной версии (подсознания), по сути, и есть этот образно-цифровой конвертор, сам нагуаль, имплицирующий себя, свой видовым образом синтаксически стабильный субъектный миф в тело очередного, теневым образом свозящего через него семантического мифа. Именно дихотомия стабильного базового мифа нагуаля и сквозных спекулятивных аспектов поисковой мифологии зверя создаёт саму феноменологию гибридности на основе общей мифологической топологии происходящего. Источник этой дихотомии расположен в хаосийском чувственном аналоге понятийных первообразов разума, в тотальном аспекте массива неразличимо слитных конвенций мифологенных сигнатур экзистенции, сокрытой самой собой в хаосе от прямого доступа, а значит, от рисков паразитарного использования. В этом смысл хранения информации в законсервированном, свёрнутом виде, в стерильном аспекте скрытой автаркии самих чувств. Именно чувства, как предметная основа хаоса, становятся подлинным медийным аспектом, сердцевиной сердцевины, сердцем нагуаля. Это сердце существует в абсолютном поэзисе своего чувства, создавая своей выразительной гибридной формой условия универсального к себе доступа и обеспечивая тем самым возможность получения великого дара Господа - свободы смыслового самоопределения в понимании поэзиса как свойственной себе формы красоты.
Подсознание просто нумерологически шифрует в доступной себе числовой аналоговой форме цифровой код астральной реальности, бесконечности иной, инфинитезимально наличной фактологии самих понятий разума. Гибридный «фильтр» бинарного логоса потому и двойственен, что может воспринимать астральную цифровую кодификацию латентного характера, то есть исходные цифровые коды хаоса, шельты самих понятий, «зашитые» в мифологемах невоплощённого аспекта Софии.
Феномен цифры самим разумом изначально воспринимается в своей собственной семантической системе рассудка как акцидентально наиболее ему близкий. Для него это наиболее идентичный аспект, аналогичный его собственным компонентам, то есть чистым протопонятийным энергемам монад. И только потом (когда возникает время как хранитель своего частного субъективного аспекта этого «потом») «живые» цифры нумерологических кодов эйдетической понятийности, интеллигентные представления, становятся именами шельтов понятий, переводятся в мифологему химеры, в гибридный переводной контекст конвертации нагуалем, в эстетический стилевой аспект, аналогичный энергематической форме их цифровой гилетической иероглифичности, неисповедимой цифровой, орнаментально организованной геометрии генетического рисунка их бытия, но уже выражаемого декоративно, художественно, как сюжетный миф, для их последующей адаптации и воплощения в терминале бессознательно – подсознательного массива данных, в осознаваемом чувстве с его последующей интеграцией в масштабную сетку восприятия их интеллектом паттерна. Здесь самое парадоксальное и неисповедимое для антропогенного сознания, расположенного во времени, заключается в тайне того, как интеллигентная мифология орнаментальной иероглифичности генетических цепочек имён (то есть цифровая нумерология) сущностей видовых аспектов шельта, безотносительно востребованного масштаба самих задействованных сущностей, переводится во вменяемость антропогенной внятности сценографической сюжетности мифа.
На выходе из массива данных информация, которая хранится в цифровой внешней оболочке бинарного логоса Софии, попадает в мифологему и в ней проходит путь обратной перекодификации уже во внутренней границе логоса. Этот путь начинается с цифровой границы с разумом невидимого лика Софии. К этому переходу необходимо возвращаться, потому что, рассматривая само понятие мифа, необходимо чётко определиться с его генезисом. Миф исходит из наименованности как институциональности, то есть без имени, в состоянии анонимного вне - себя - бытия, миф не существует. У чистой энергии, идущей в своём стихийном аспекте, имени не существует. Миф проявляется лишь тогда, когда стихия стратифицируется в качестве стихиали, становясь личностями великих стихий всеобщности, а сама их стратификация связана с их наименованностью, то есть с Идамом и приданным ему программным обеспечением - шельтом. Имя несёт в себе миф как свою смысловую экклезиологическую историю, где сам принцип повторяемости заключается в субстанциональном возвращении к самому себе, что, собственно, и становится прецедентом возникновения необходимости в памяти как в том, что противостоит забвению, а значит - энтропии времени. Следовательно, вне времени мифология институционально, то есть функционально, лишена смысла.
Миф возникает как реакция на необходимость предметной сохранности определённой формы. Если рисков небытия не существует (а их нет в топологии молитвенного Предстояния перед престолом Господним), то миф не нужен. При своём появлении он идёт через сигнатуры нумерологической химеры цифро – числовых кодов середины бессознательного, от его внешних апофатических границ тотальной нейтральности псевдофонематических околонулевых множеств гипотетической смысловой возможности протобытия к внутренним границам уже воплощённого, видимого аспекта Софии, проходя через сердце пентады, через её срединный аспект Предвечного Логоса с Его личной историей двойной сыновности. Он проходит сквозь хаосийский конвертор чувств нагуаля, определяя своим появлением переход от геометричности своей эстетики генетического орнаментального рисунка как иероглифа энергемной формы - то есть, говоря иначе, от самой энергемы, как сущностной формы имени - к образной сценографии своего положения во времени.
Это значит, что дальше она, информация, переводится в хаос, на зеркальном по отношению к условно внешней границе, обратном ей, срединном, внутреннем цифро-аналоговом уровне мифа, в сопричастных и сопредельных друг другу модусах хаоса, взятых в его всеобщности и в частном аспекте суггестии подсознания, в чистый аспект аналоговой ментальной доступности рассудку, то есть на уровень, хранящий ментальный образ гибридно модификативной химеры цифро - аналоговых компонентов коллективного бессознательного и личного подсознательного. Здесь уже наблюдается видимый, открытый подсознанию субъектного паттерна. информационный массив данных ментального характера. Эта открытость проявляется как вторая сторона конвертации, как свойство химеричности мифа соединять цифру и числовой образ формы в едином пространстве своей орнаментальной схемы. Этот тип пространственности (топологии места) проявляет себя в качестве свойства суверенного мифологического времени переводить цифровой формат в его художественный аналог - в лик. Лик проходит фазу чисто гибридной теневой эстетической автаркии своей «промельковости», стремясь к положению своей стабильной фиксации в конечной понятийной форме.
Подсознание (суггестия) является хранилищем индивидуально масштабированных кодов любых понятий коллективного бессознательного. Это одновременно и аналого -цифровой, и цифро-аналоговый конвертер, работающий в двух направлениях. Это паттерн, укоренённый в самой химерической системе восприятия, точнее, в потенциале восприятия подсознанием своих собственных компонентов на уровне заданной суббессознательной мифологенной рефлексии или, говоря иначе, в процессе возникновения мотива дионисийского избирательного цензурирования зверем нагуаля всеобщности Пана. Это конгломерат, позволяющий паттерну увидеть их - эти компоненты - на интеллектуальном горизонте восприятия. То есть система бинарного логоса переводит живые, но апофатические лики Софии неизречённой, Её интеллигентных представлений экзистенции, в аналогичный им цифровой нумерологический код внешнего слоя бинарного логоса, где в оберегающем хаосийском топосе тотальной сокрытости хранится вся типология творений разума и где возникает эйдетическая химера образно-цифрового характера для адаптации этих мифологем под возможности паттерна во времени.
Здесь возникает другая проблема феноменологии места как пространства, потому что, с одной стороны, место абсолютно гомогенно, то есть тавтологично по своей топологии, с другой стороны, возникают модусы места как иероглифической версификации этой гомогенности, где сам иероглиф, сама энергемная «карта» сущности имени, собственно, сам Идам, нарушает субстанциональную идентичность, саму феноменологию, природу места как понятия.
Повторимся: цифровой код бессознательного, условно его внешняя ума - логосу граница, адаптируется к числовой сетке восприятия, к ритму «проскальзываний» и акцентуаций значимости паттерна рассудка. Бессознательное, массив чувств, хранит сигнатуры протоколов любых уровней в виде нумерологических кодов цифрового характера и переводит их, как мы уже упоминали, в обратной последовательности с невидимого лика на видимый лик Софии. Этот переход осуществляется с цифры на приспособленные для возможностей рассудка ментальные модели внутреннего слоя бинарного логоса. Эта адаптация осуществляется с помощью родового фильтра фравахара, иными словами - с помощью образной системы нагуаля. Геральдическая ключевая мифологема, образ зверя нагуаля, обладает абсолютным стратегическим мотивационным приоритетом. Этот образ осуществляет химерическую конвертацию с топологиями, расположенными вне времени и за пределами его числовых субъективных алгоритмов. Он хранится в этом внутреннем слое бинарного ума-логоса и является промежуточным, срединным плодом конвертации цифровых кодов разума в интеллектуально предданного синтаксиса рассудка. Это априорно существующий поэзис, значение которого воспринимается по умолчанию (то есть безусловно), а истолковывается сугубо индивидуально (то есть опосредованно), в соответствии с представлениями о красоте. Итоговым аспектом всей этой медиативной системы является формирование паттерна чувства, очевидно представленного логосу зверем нагуаля - чувства, хранящего в своей сокрытой художественной, скульптурной форме информацию как возможный ответ на поисковый запрос рефлексии паттерна.
Проводником доступа к цифровому массиву данных бессознательного являются эмоции, сопровождающие интеллектуальный поиск. Контакт эмоционального сопровождения, сам факт эмоциональности, её наличие являются ключом доступа к цифровому хранилищу бессознательного, к чувствам, и позволяют подсознанию воспринимать и кодифицировать интеллектуальный поисковый запрос как значимый, что само по себе санкционирует паттерн совершить ещё одну конвертацию: уже с цифрового кода нумерологического порядка на чисто ментальный аспект интеллекта. Таким образом, здесь наблюдается коллективное бессознательное, бинарный логос как глобальный алхимический тонатор с функциями прямой и реверсивной конвертации, что неизбежно позволяет нам воспринимать этот срединный аспект пентады как систему, работающую по принципу двойной конвертации данных. Сначала, на уровне внутренней границы с разумом, идёт перевод смыслового массива понятий в цифровой код, где каждому понятию разума соответствует нумерологический астральный код мифологем для дальнейшего опознания рассудком. Потом этот хранящийся код по запросу интеллекта конвертируется в его ментальный аналог.