Феноменология химеры. Глава 72

Глава 72. Пентакль спасения. Проблема пра – бытия как исходного договора об имени. Пра – бытие как юридический реестр наименованности, как шельт. Удержание коррелятивности общей ономастической линии шельта как единственный способ оказания влияния на пра – бытие. Философия не является системой доказательств, а свидетельствованием о доказательствах. Феноменология проскальзывания. Квазихимерический ужас. Невозможность контроля процессуальности творчества. Метафизика хаоса как основа творчества. Феноменология экстенсивной функциональной множественности нагуалей. Имплицитная синхронизация нагуалей.

Четвёртый тип коммуникативности по нашей классификации контактов — это практика «бусидо», которая определяется прежде всего способностью осознанно – отслеживающего игнорирования квазихимер. Это воинский канон бытия сословия кшатриев, который является суггестивным «потолком» возможностей - идеалом спекулятивного домена сознания.
Существует и пятая генерация паттернов - генерация святости. И, конечно, используя принцип «венка», или венца, пентады, можно утверждать, что есть и пятая, высшая генерация - лично спасшихся, точнее, вернувшихся обратно в своё исходное положение, в преамбулу Иерусалима, в купель благодати Вечного Града спасённых, тех, кто подтвердил во времени свою святость, вернувшихся в свой персональный канон хайдеггеровского пра – бытия.
М. Хайдеггер пишет: «Философия никогда не может непосредственно влиять на суще-бытующее – действительное – и преобразовывать его, но она способна на более существенное. Она способна – если
она способна, – но она способна лишь редко на это, – однажды вторгаться
в историю пра-бытия, которая раз-об-основывает более изначально истинность пра-бытия» [96]. Пра – бытие, на которое может влиять феноменология, – это бытие не сугубого настоящего, а состояние, сома содержательного наименования как персонализированного договора о монадологической истине, о шельте. Стремление избегания влияния спекуляций субъективного времени не означает необходимости игнорирования своего неизбежно присущего времени в нём участия. Это была бы гностическая позиция. Причастие времени неотменимо, потому что само основание сознания фундировано в топологию субъектной характерологии времени, которая суть монотонность. Монотонный синтаксис времени определяет его качественность периферийного опосредованного присутствия, и для того, чтобы обладать метафизической возможностью уединения, необходимо наличие стандарта наибольшего технологического ей (монотонности) подобия. Говоря иначе, необходима наивысшая форма сопровождающего инжинирингового обеспечения возможности осуществления самого приближения к этой фундаментальной обоснованности времени в себе. Нужно пустотное подобие, модус, совместимый с сознанием, необходимым для себя образом, то есть нуждающимся в постоянном удержании себя во времени (пусть это даже такие крайние, экстремальные формы удержания, как достижение собственного сущностного предела времени, иначе говоря, регионального исчерпывания временем технического максимума возможностей своего имени). Восхождение к пра – бытию означает конечное эсхатологическое фундирование. Оно означает оказание на него последовательного, непрерывного влияющего воздействия через эйдетический трансцендентный реверс к юридическому обоснованию ономастической дискретизации, то есть через шельт как текст. В этом контексте восхождение означает последовательное исполнение программного развёртывания всей генеалогической орнаментальности (линеарной гилетичности как ономастической иероглифичности каждого имени) в её экзистенциально – континуальной топологии, говоря иначе, из бытия (из экзистенции) смысла каждого имени. А экзистенция, напомним, — это и есть бытие смысла как субъективной (живой) стихиальной сущности. Влияние на пра – бытие, то есть на юридическое основание его предметного содержания (по сути, на предстоящее наименовывание), определяется общей инжиниринговой коррелятивностью взаимоувязывания всех достигнутых (что не является гарантированным аспектом) имён шельта, достигнутых в их относительной сохранности. Поэтому исполнение изначального договора (а Идам не является паттерном договора с ним самим, потому что это положение абсурдно: невозможно о чём – либо договариваться с тем, что не создано) возможно только с тем, что создано в соответствии с договором, исключающим его автохтонное наличие. Это договор эйдоса с собственной интеллигентной имплицитностью. Таким образом, Идам, конечно, так же был и остаётся пра – бытием, юридическим субъектом договора, но уже договора абсолютно приватного характера, договора Демиурга с самим собой. Это договор об апофатических намерениях с ними самими, с тем, что мгновенно становится осуществлёнными осуществлениями интеллигентных представлений. Но сами осуществления как представления интеллигенции нуждаются в самоопределении; этой формой самоопределения является договор о предлагаемых монаде намерениях - договор, учитывающий либо видовым образом игнорирующий фактологию времени, кстати, точно так же являющегося осуществившимся плодом интеллигентного представления эйдоса.
Именно монастырское бытие в его жёстких нормативах и ограничениях, в постоянной молитвенной практике, видится квазигибридной химере как наиболее антагонистичная ей парадигма, которую нужно использовать по аналогии и уничтожать по факту или, в лучшем случае, игнорировать. Себя саму она всегда будет пытаться поставить на место истинных иконологических символов поклонения. Свои инфернальные сигнатуры, коды идентификации, ключи, подтверждающие юридическую легитимность псевдолитургических протоколов последовательности, любая гибридная антисистема будет стараться максимальным образом обелить, а их отправление - уподобить литургии, богослужению. Композитные синтеты всегда будут создавать вокруг себя эстетический декоративный фон, напоминающий внешним образом родственный богослужению; по сути, подобную «литургию» квазихимера будет инициировать постоянно как один из способов создания своих пищевых цепочек привлечения ресурсов.
Какие бы типологии коммуникаций далее ни рассматривались, они всегда будут принципиально отличаться от первого, инфернального типа практикой исключения из своей последовательности таких понятий, как произвол и волюнтаризм.
Второй тип коммуникаций, условная спекулятивная «норма», подразумевает возможность контакта с пограничным понятием экзистенции только ограниченное страданием время. Для этой категории нормой является переживание отдалённой нейтральности самого своего буквального присутствия, которое хронически сопровождает паттерн на всём протяжении его бытия. Но даже простое ощущение присутствия самого феномена химеричности своего сознания, лежащего на границе субъектности и субъективной рефлексии, свидетельствует о высоком потенциале сознания, требующем определённой метафизической одарённости восприятия, что в этом конкретном сенситивном аспекте и в данной спекулятивной генерации усреднённых семантических значений является скорее исключением из правил. Возможность прямого осознанного экстремального контакта с хаосом, бытие в собственной суггестии — это другая дисциплинарная кшатрианская крайность, являющаяся также исключением, которое можно определить как метафизический мотивационный домен. Он характерен для истинных поэтов, то есть для пророков.
При условии своего явного мотивационного приоритета спекулятивный домен сознания обладает терапевтическим, щадящим графиком «скольжения» своего восприятия. Это в своём подавляющем большинстве инквизиционно цензурируемое, модификационно направляемое, а значит, неизбежно ориентированное на усреднённые социально - коллективные значения потоковое, чисто социально ориентированное сознание, внимание которого проскальзывает мимо огромного массива естественных оккультных данных, что является характерной чертой второго типа. Это проскальзывание восприятия связано с экстенсивной стратегией самого восприятия, с экстравертным способом субъектной выразительности, в своей спекулятивной норме бытия естественным образом, ориентированным на первичный статистический набор данных. Этот приоритетный для антропогенного мышления стиль в определении своих императивов формируется ориентацией на корпоративное инквизиционное сознание с его подавляющей эмпирической страстью к обретению тактильного, визуально - пальпирующего опыта бытия, с его очевидной постоянной ориентацией на его, бытия, внешние осязаемые формы.   
Если рассматривать механизм восприятия абстрактно, вне классификаций, то сами кратности, ритм внимательности как бессознательного, так и сознательного характера сменяются с эмоциональной на осознанно мотивированную фиксацию внимания на чём -либо как на иконологическом аспекте внимательности к Богу.
Осознанно фиксируемое проскальзывание приводит к дезавуированию его непосредственных функций. Исходно «проскальзывание» внимания является нефиксированным, потоковым и, по сути, дионисийским восприятием доминантно акцентуированного сознания зверя в общей химере сознания. Это сознание ориентировано на нейтральное, эмоционально аттестованное в качестве беспроблематического бытие, берущееся вне своих проблематических и, тем более, вне каких – либо аналитических локаций. Зверь нагуаля вообще глубоко фундирован в непосредственное метафизическое различение, в логику хаоса, по причине своей недифференцируемой к ней причастности. В своём техническом положении, если исключить фатальные стрессогенные аспекты во всей их каузальной неотменимости, оно может быть промежуточной фазой между смотрением и видением. Это переход технологических протоколов, терминалов состояния чистого созерцания. В момент проскальзывания паттерн может быть погружён в свой субъективный мир или иметь контакт с пограничным аспектом времени, со стерильным сущностным временем, если его психологические «щиты» по тем или иным причинам могут стать уязвимыми. Проскальзывающая нейтральность является терминалом, маргиналией перехода либо к скуке, либо к скучанию. Это последний форпост рутины бытия, ось любой последовательности, то есть, по сути, последовательность мотивированно осознанной скуки, что создаёт прецедент скучания, который может смениться рисками, от которых спасает именно суггестия скучания – аспектами немотивированной пустотной рутины вне любой событийности. 
Чистый аспект рутины, потребность в дискретном, пограничном характере восприятия любого феномена сохраняется всегда. Границы как таковые, терминальные маркеры, нужны паттерну для имплантированной в его массив чувств бессознательной потребности воспринимать мир сомасштабным себе и, в силу этой пропорциональности, хотя бы отдалённо соответствующим своим представлениям о гармонии. Любое нарушение имманентно усвоенной им на конвенциальном уровне ещё до рождения предустановленной гармонии, то есть сомасштабности мира самому его сознанию, создаёт риски разрушения возможности воспринимать размерность мира как пропорциональную меру универсального характера, что приводит паттерн к состоянию жёсткого терапевтического скучания, к ужасу, потерянности в, казалось бы, всё ещё этом мире. Ужас фиксированной, осознаваемой потерянности в пустыне собственного скучания приводит (способен привести) сознание к беспрецедентному для него пониманию бытия как топологии иконологических образов интеллигенции.
Стерильный аспект рутины работает всегда, даже при полном обрушении соматических аспектов мира вокруг. Он продолжает работать даже при переживании чистой рутины на фоне «стены» времени: паттерн всегда будет пытаться увидеть кратность, масштабную сетку пропорциональной соразмерности себе во всём, что его окружает снаружи и внутри. Но при контакте рутины и экзистенциального потока рутина «провисает», ей не на что опереться; в этом случае паттерн может испытывать ужас как непосредственную реакцию на отсутствие любой последовательности, реакцию на хаос. Тогда начинается полёт над бездной. И здесь, в состоянии цейтнота, в действие вступает нагуаль как резервный аспект выживания. Паттерн второго типа может испытывать фрустрацию, фантазии компенсаторного характера; он может создать временную иллюзорную завесу, но резервы второй генерации могут кончиться быстро.
Для четвёртой генерации кшатриев это была бы нормальная штатная ситуация бытия. Если же говорить о второй генерации подавляющего большинства, то фрустрации в виде фантазий, иллюзий - все эти традиционные средства относительно безобидных фрустраций пустоты имеют свой рабочий регламент, превышение которого чревато риском потери рассудка, и паттерн должен выбирать между возможностью нарушить пропорции, кратность, протяжённость своих фантазий и рисками шанса прямого видения экзистенции сквозь рутину. Чистый аспект рутины скучания не обладает, в отличие от трюизмов скуки, оснований в каком - либо предметном отсутствии. Ведь любая, даже самая эмоционально нейтральная скука, несходна со скучанием ещё и своим неявно или явно выраженным фрустрирующим аспектом адресной предметной привязки. Это ситуация, где, в отличие от психологических комплексов эмоциональной неразрешимости памяти, от классических фрустраций (как правило, обладающих яркой для самого фрустрирующего сознания реципиента фактологией), предметного адреса может вообще не существовать, по крайней мере в доступном тестовом эмоциональном реестре.  Поэтому этот аспект скрытой мотивации расположения в суггестии способен существовать самодостаточно, в техническом протоколе своего субъективного ожидания собственного логического распознавания, то есть вне опоры на традиционные спекулятивные мечты и фантазии, при отсутствии возможностей определения своей предметной деятельности. Это вызывает сначала тоску по предметности, выражающую себя в ужасе беспредметности, потом, если событийный горизонт остаётся пуст (а он, как правило, и остаётся таковым), паттерн сознания начинает переходить от скуки и тоски, к ужасу, как переживанию чистой экзистенциальной рутины. Это страдание по причине невозможности накинуть масштабную понятийную сеть на экзистенцию. Положение суггестивного скучания определяет ситуацию рассудка, оказавшегося вне своего синтаксиса. Рассудок, лишённый своих традиционных компилятивных элементов, — это рассудок вне интеллекта, то есть вне хранителя строительных материалов мышления. Выход за топологию интеллекта означает покинутость сознанием того всечеловеческого опыта познавательной деятельности, на котором сознание «строит» смысловую пространственность своего логоса. Эта форма покинутости воспринимается как фиктивная богооставленность, ошибочная фиксация на которой свела с ума Ф. Ницше, да и не его одного. Ницше спутал, что и немудрено, технические средства экзистенции, её субъектные протоколы свидетельствования, внимающего ей сознания и прогностические смыслы подобных состояний, что позволило ему прийти к катастрофическому для себя выводу о том, что «Бог умер» [97]. Философ очень точно и лаконично определил квинтэссенцию, сущность переживания апекса фундаментального искушения, создаваемого экзистенцией при свёртке собственной субъективной топологии, когда она начинает формировать суггестивный триггер невыносимого давления, создающего взаимоисключающие альтернативы: переживание разрыва фонематической непрерывности памяти региона, приводящее при определённых протоколах своей длительности либо к потере рассудком своей функции (если спекулятивный домен пытается в подобных условиях сделать невозможное - сохранить свои профанические представления), либо к прорыву сознания, минующего отложенную из - за ситуативной ненадобности функцию рассудка, по причине метафизического претворения ужаса, размыкающего таким образом инквизиционные блокировки на путях своей готовности к  исихиальному восхождению к смыслам, к своей уникальной форме безвозвратного синтаксического откровения. Это аспект либо подтверждения кшатрианского статуса региона при его пролонгации в свой идеал праведности, либо это конвертация спекулятивного домена в свой идеал «бусидо», приводящая к кардинальной необратимости смены парадигм.
Никакое антропогенное сознание в своих, даже самых фантастических, представлениях не может отказаться от бесконечных попыток антропоморфизировать, очеловечивать всё, что видит или предполагает увидеть в бесконечной пустоте своих континуальных возможностей. Делает оно это всегда с помощью образов усвоенной рутины, но, повторимся, рутина не существует сама по себе, точнее, существует в чистом виде только как страдание. Это вышеописанное беспредметное страдание от самой беспредметности, пустота проскальзывания без маркеров самой предметности и границ, с этими маркерами связанных. Это риски второго типа коммуникативности, риски феномена, условно определяемого как усреднённое, спекулятивное сознание. В апексе суггестии происходит «провисание» рефлексии вследствие пустоты ареала действия познавательного интеллекта. Длительный взгляд в пустоту на этом уровне развития понятийной системы невозможен. Но паттерн сознания, обладая даже небольшим опытом созерцания субъектности времени, никогда не забывает этот опыт и, вопреки своим, чаще всего аберративным, причинам, научается (должен научиться) разделять причины и способы их устранения, потому что сквозь ужас сознание видит и гипотетически способно различать надежду. В этом состоит качественная разница между ужасом и ужасом, между колониальной безнадёжностью и эйдетической надеждой (двумя несовместимыми онтологиями). Это либо восхождение к эсхатологическим чаяниям, либо ужас перспективы дантова ада, сквозь который раскрывается вся бездна предстоящего или осуществляющегося падения.
На первом уровне маргинальности коммуникаций интеллектуальная рефлексия самопознания отсутствует как таковая. Квазигибрид создаёт эффект вакуума, используя рутину целеполагающим образом как конечный продукт системы. Рутина квазигибридной химеры ни к чему не ведёт, она порождает только рутину. Смысл процесса не важен, важен сам процесс во всех своих патогенных понятийных дифференциациях. Бесконечная детализация, где каждый фрагмент уже лишён понятийной сущностной симметрии и всё в целом этим целым не является, будучи, по сути, всегда одним и тем же нормативным актом абсолютного подобия - структурно, логически идентичной, масштабированной моделью самого своего источника – колониального сознания. Принцип абсолютной структурной идентичности во всех своих производных деталях, во всех без исключения кратностях ритма сохраняется и становится единственным ценностным ориентиром, парадигмой инферно. Колония порождает только тавтологическое клиширование себя как своего уже достигнутого нарциссического идеала. Она клонирует себя абсолютно во всех своих производных паттернах, используя единственный принцип, где идеал, сама конечная парадигма, уже существует, уже достигнут, где функция и её значение отличны друг от друга исключительно экстенсивным образом, где индивидуальность и свобода субъективного самоопределения, как и всегда в любом криминально организованном сообществе, не существуют в принципе, а если и проявляются, то рассматриваются как претензия на власть и уничтожаются. Это и есть оборотная сторона гегелевской «дурной» бесконечности - рутины, ставшей самодостаточной и самоценной. Всё, что приводит или способно привести к живому (свободно субъективно полагаемому) результату, уничтожается. И хотя избыточная иллюстративность является профанированием логики (то есть она ни разу не становится доказательством - по причине своей потоковой «текучести» и принадлежности к спекулятивной статистике), против обыкновения и ради значимости темы можно позволить себе подобную вольность. Здесь примеров бездна: типичной подменой понятий, где рутина царит над целеполагающим смыслом, являются квазисистемы тестовой (как при сдаче экзамена на право вождения) дидактической подготовки, подменяющие собой процесс обучения мышлению. Формальное запоминание дат без смысла — это чистая рутина; обожествление факта, вырванного из софиологического контекста, — это рутина; банальность методов, оцифровка сознания — это классическая уловка дьявола - подмена целей средствами их достижения, когда целью становятся средства. Сознательная нивеляция социальной значимости дисциплин, воспитывающих эмоциональную сферу личности, её нравственные ценности, навязывание чисто технократической ценностной альтернативы понимания мира как договора, приводящее в итоге к определению мира, как только цифрового детерминированного процесса, вне понимания хаоса и ангельской природы чисел, – всё это патология рутины, ставшей парадигмой и конечным продуктом любого квазигибридного процесса. Практика любого дегенерированного сознания строится именно на этой основе. Квазихимера ненавидит истинное творчество, и если не может его полностью уничтожить, то до предела заформализовывает его рутиной своих юридических допусков. Структура квазихимеры, её гибридная стратегия создают рутину невиданного масштаба и дискретизации. Дискретность симбиотической рутины, интенсификативная интервальность её квазифонематического топоса, определяющая её разрежённость или плотность, массивность патогенной мерности её кратности - то есть номинал всей возможной паразитарной формализации - закладывается при регламентации любых творческих процессов для того, чтобы их уничтожить. Самым невыносимым фактором для маргинализованно генерализованных «вьючных» - то, что они (точнее, если не путать танец и танцующего, их симбиотический хозяин) в первую очередь стремятся уничтожить - является ставший им иновидовым и ксенологически отрицаемым по причине своей недоступности хварн, то есть талант; и особенно им невыносимо (как для пушкинского Сальери) обладание свободой, дарованной поэзисом красоты гениальности. Эти личностные феномены разрушают патогенные структуры рутины, призванные осуществлять контроль того, чего квазихимера не понимает, а не понимает она феноменологию творчества, будучи категорически с ней несовместима. Феноменология творчества определяется своим генетическим источником - метафизикой хаоса, что категорически исключает возможность и смысл любого деструктурирующего контроля. Процессуальность творчества в значительной степени является фактором неопределённости для самого творца, поэтому и извне её невозможно расчленить и поэтапно уничтожить. Но можно уничтожить творца и его плоды. Однако это затратно и, самое главное, – крайне болезненно для генерализованных агентов влияния, для реципиентов «легиона», потому что эйдетический поэзис самим своим явленным прецедентом отрицает «легион», выставляя истинный масштаб «личности» (всегда господ) Цинноберов. А подобных сопоставлений, «зеркал» такого типа они стараются не допускать. Сами возможности сравнений, их допущение, вольно или невольно становятся для одержимых маргинализированных сознаний их диагностическими аспектами.
Подобная невозможность контроля пугает её, квазихимеру, до беспамятства (как бы тавтологично это ни звучало). Контроль творчества, что по определению является технологическим оксюмороном, становится для квазигибрида основополагающей стратегией; он уничтожает продуктивный, оптимальный потенциал рутины. Предоставлять свободу, создавать материальные предпосылки, базу для гениального творчества композит позволить себе не может, поэтому он осуществляет практику долгосрочной генетической селекции.
Для коммуникаций второго уровня спекулятивной нормы характерна, по сути, война регламентов. Паттерн, находясь под давлением социума, то есть, по сути, под инквизиционным давлением агентов пролонгируемого влияния композита, должен научиться переключать ритмы квазихимеры гибридного типа на последовательность эйдетического характера, а это уже высшие аспекты выживания в антисистеме, отрицательно комплиментарной по отношению к антропогенному виду и всему субъективно определяющемуся, то есть ко всему живому. Высшим аспектом искусства выживания является искусство синтаксического конвертирования. Это означает стратегию возвращения украденного квазихимерой времени обратно в мир, стратегию последовательного, безжалостного, бескомпромиссного обескровливания паразитарного сознания колонии. Чаще всего паттерн делает это бессознательно, игнорируя или саботируя, при наличии соответствующей возможности, регламенты, навязываемые отрицательно комплиментарными маргиналами. Паттерн интуитивно чувствует всю патогенность инструкций, предписаний и пытается, даже при невозможности выхода из них, смягчить ситуацию настолько, насколько это для него возможно. Искусство бессознательной стратегии микширования, смягчения для других, в первую очередь для зависимых от себя, гнёта квазихимеры является естественной потребностью и особенностью сознания второго типа коммуникаций.
Если первый тип контактов полностью игнорирует экзистенцию, а второй вынужден терпеть её короткий период времени, то четвёртый тип коммуникаций – кшатрии - использует экзистенциальную пустоту для развития своего потенциала выживания; этот домен воспринимает её как вызов. В отличие от второй категории, эта категория может находиться под давлением экзистенции очень долго, столько, сколько необходимо для решения своих задач.
Первый тип, инициируемый маргинальным сознанием, полностью интегрирован в государственную социальную химеру, но он не способен следовать даже элементарным инквизиционным предписаниям, выписываемым большинством себе самому. Для второй генерации государственность и социум — это вещи смежные, но, по сути, уже различаемые. Для маргинального сознания социум и государство — это одно и то же, разделить эти понятия оно не в состоянии. Собственный контекст метафизического присутствия воспринимается маргинальным доменом как путь к бездне, к небытию. Он пугает его вплоть до возникновения параноидальных реакций. Принуждение в силу природы бытия к периодическому контакту с пустотой собственной суггестии оборачивается для маргинального домена кошмаром, провоцирующим любые способы избегания этого ландшафта, факт существования которого признавать эта региональная топология никогда не станет. Паттерн, ориентированный только на горизонт номинальной событийности, лишённый защиты рефлексии, внутреннего протокола интеллигенции (особого варианта рутины субъективности) стремится к структурной примитивности своих представлений как к защите от эйдетических аспектов экзистенции. Подобные процессы инициируемой им деструкции он воспринимает как нишеобразующие для себя. Он может действовать только в протоколе квазигибрида, действовать исключительно по правилам химеры композитного типа. У маргинального спекулятивного сознания просто нет выбора: вне протоколов квазихимеры оно чувствует себя абсолютно беспомощным.
Вопрос об экзистенциальном присутствии — это кардинальная проблема бытия или, говоря иначе, стиля бытия (бытийного стиля). Паттерны второй категории усреднённых значений (условного большинства) могут вынести определённое количество своих «проскальзываний» сквозь фактологию, потому что у них есть технический предел подобных допущений, регламентирующих второй порядок коммуникаций, где в соответствии с инжиниринговым протоколом экзистенции подобное сознание принудительно отправляется на суггестивную «правку» в пустынь скучания. Речь идёт о ситуации, требующей поиска дополнительных резервов сознания, геральдических ресурсов зверя нагуаля.
Другими словами, речь идёт о том, какую экстраординарную длительность шанса, даруемого одиночеством во внутриграничной топологии терминала собственной сущности, сознание cможет вынести без фатальных и необратимых для себя потерь. Здесь регион имеет дело с топологией, где наличествует иная терминальность, являющаяся аспектом не приграничья с чем-либо иным себе, а границей исключительно себя в качестве метафизически иной себе самой, с метафизической «окружённостью» исключительно самой собой, что и является техническим протоколом суггестии или, иначе, скучания в положении абсолютного в себе сосредоточения в монотонности безвременья времени. Для первой композитной системы, для её типа субъектности, подобное вообще невозможно. В маргинальном сознании обращение к суггестии скучания вызывает истероидные и суицидальные реакции категорического отрицания. Отсутствие воображения как терапевтической «демпфирующей» оболочки сознания, как необходимого и нередко продуктивного суррогата реальности, способного генерировать, создавать образные модусы будущего (предполагаемого или чисто фантазийного), то есть неспособность представлять себе своё отличное от сугубого настоящего будущее, определяет наведённую или врождённую патологию абсолютной невозможности какого – либо прогностического и, тем более, эсхатологического мышления, невозможного без участия метафизического топоса. Эта утрата или исходное имплицитное отсутствие обрекает маргинальное сознание либо на «сведение с ума» других, либо на собственную потерю рассудка в клиническом смысле этого слова.
Конечно, здесь нет необходимости в упрощениях: антропогенные категории во времени коммуникаций каузально ограничены в своих смысловых полаганиях и поэтому крайне условны; любая описанная выше субъектно – доминантная генерация имеет право на богоданную свободу выбора. Здесь вообще не существует никаких исходных точек невозврата, если регион сам их себе не поставит. Любой профиль любой генерации — это, на самом деле, плавающая константа, он может смещаться, иногда заходя достаточно далеко за условные маркеры своей сущности. Он может сместиться в иное, то есть метафизически относительно себя самого сгенерированное собою расположение, создав смысловое поле своего невозврата к себе прежнему и тем самым создав там себе новую доминирующую типологию иной коммуникативности, иного синтаксиса зверя нагуаля. Сознание способно восходить и нисходить по общей дионисийской трансценденции видов химерических зверей; оно обладает возможностью интенсификации чисто количественных факторов своего в себе присутствия, возможностью задействования без признаков своей шизоидности сразу нескольких мотивационно - тематически «разнесённых» по оси трансценденции зверей, совмещать их в едином синхронизированном топосе своего субъективного сознания, создавать временные или относительно постоянные наложенные типы подобной генерации. Это может быть субъектная композиция из двух или даже трёх типологий сразу, и такое может быть; но если какая - то, например, предыдущая природа генерации всё - таки преобладает, а при любых наложениях всегда есть доминанта, то смещение, всегда как маятник, вернётся к своему истинному высшему ключевому варианту. И тем не менее каждый паттерн, так или иначе, рано или поздно, выбирает окончательный профиль своего ключевого дионисийского контакта с эйдосом. Это можно определить как процесс имплицитной синхронизации нагуалей.