Феноменология химеры. Глава 69

Глава 69. О социальном химерическом феномене. Маркер филистера. Фашизм как идеал филистера, как идеал социальной инквизиционной суггестии. Рутина как спекулятивная форма функции оракула. Рутина хаоса как форма его порядковости, приводящей к появлению времени. Рецепция самоцитирования наименованности как фонематическое региональное множество. Ксеноморфологические стратегии. Феноменология либерализма.

Сознание любого феномена, расположенного во времени, по определению гибридно: оно является плодом компромисса между двумя проекциями креста времени. То, насколько паттерн будет вовлечён в квазигибридные структуры, насколько фиктивность иллюзиона квазихимеры захватит его сознание, будет определять многое в его существовании. Здесь речь идёт о пропорционировании, о тех аберративных допусках, которые способны сохранять условную – и поэтому именно в качестве условности и определяемую в качестве нормы софиологическую сохранность его бытия. Разница между Софией Неизречённой и Её изречённым, внятным ликом состоит именно в этой предустановленной компромиссной нормативности, которая в автоматическом режиме (то есть по умолчанию сторон) осуществляется субстанциональной природой времени в точном соответствии с фонематическим синтезом всей совокупной исторической статистики памяти субъектного региона.
Основная ситуация, которую можно определить как «синдром филистера», представляется таким качеством, как фантомное восприятие исходно технически, а значит, и этически нейтральной социальной химеры в качестве единственно допускаемого источника информации, единственного конвертора, «вары», определяющей собою границы самого бытия. Здесь дело не в том, что социум как гарант бытия является вынужденной нормой; проблема в его прогностической роли как вечного императива необходимости и потребности во власти. Этот императив вечности самой институциональности социально обусловленной иерархии, её вертикали, является формой инвазионной суггестивной ненависти к метафизике как аспекту прогностического освобождения от тотального инквизиционного контроля, стирающего все эсхатологические представления сознания. Норма всегда являлась формой баланса интересов, и в этой норме паттерн сознания должен или вынужден налаживать коммуникации с гибридной эйдетической химерой как с единственной возможностью выжить во времени, коммуницировать со временем на своём горизонте доступности подобных отношений. Гибридный синтаксис, лежащий в основе антропогенного мышления, не может быть прерван, процессуально он никогда не пресекается, даже если сознание в аспекте своего субъективного выбора испытывает непреодолимую потребность «уйти» в монастырь или стать в любой приемлемой для себя форме сознанием отшельника. Дистанцирование от социальных химер по-настоящему невозможно; здесь стоит вспомнить жития многих святых, которым их будущие ученики, вопреки их страстному и искреннему желанию, не дали молитвенно уединиться ни в пещерах, ни в тайге. Поэтому на самом деле это отшельничество не является обязательным; существует истинное отшельничество, которое никто никогда не сможет нарушить, - уединение в метафизической пустыни своего скучания. Вопрос здесь не в свободе выбора - её на этом уровне очевидности страстей и желаний подвижничества нет, - вопрос в осознании природы этой конвенции с социальной химерой. Контакт паттерна с социумом в своей истинной норме всегда будет сопровождаться осознанным пониманием патогенности и относительной временности этой конвенции как договора.
«Нормальная» естественная коммуникативность, общение в процессе формирования своих социальных связей — всё это возможно только при полном понимании и при постоянном учёте фактора гибридного характера самой социальности как феномена. Глубокая и распространённая ошибка сознания, фикция, ложная иллюзия, которую можно определить как в своём роде классическую, состоит в восприятии сознанием социальной химеры как того, что обладает собственной автономностью, своей смысловой автаркией, воспринимаемой в качестве для себя исчерпывающей. Иначе говоря – это аберрация, где стихия социальности, являющаяся не более чем посильным инструментом выживания во времени, в его цензурирующих логос ограничениях, берётся в качестве безальтернативной и единственно возможной реальности. Представление о безальтернативности социальной феноменологии как прогностически единственно возможной топологии бытия во времени, как того, что может быть пресечено исключительно летально, является чётким и однозначным маркером сознания филистера.
Паттерн, воспринимающий социальность как вневременную норму, как, повторимся, единственную и безальтернативную форму существования своего вида, обречён на два сценария развития событий. В лучшем случае он будет поддерживать баланс своего вовлечения и личной свободы от депрессивного влияния социальной химеры с помощью хобби, увлечений внесоциального плана. Истинный смысл хобби, личных интересов — это создание альтернативной мотивационной платформы, плацдарма для пролонгации перспективной стратегии по выходу из химеры самой социальности. Баланс социальных обязанностей и личного пространства позволяет субъектному присутствию поддерживать своё социальное бытие бесконечно долго. В худшем, втором случае социальная химера окончательно интегрирует сознание паттерна в себя, завораживая его своими специализированными возможностями и «употребляя», поглощая его сознание полностью, без остатка. В этой ситуации полной социальной ангажированности интеллекта личное пространство, поле интуитивного общения с массивом бессознательного, с фравахаром, начинает сжиматься, как шагреневая кожа в известном романе Бальзака [91]. Дистанция безопасности, буферная зона коммуникативной границы исчезает, и субъектность уже не принадлежит самой себе: порабощение сознания происходит на всех уровнях пентады, они все замещаются имплантами гибридной квазихимеры, которые полностью имитируют норму и стандарты привычных для паттерна процессов восприятия. Идеалом инквизиционной социальной суггестии является фашизм, взятый во всех своих бесчисленных ипостасях, во всех своих декоративных формах, от социал – национальных до самых распространённых, когда, по удачному выражению Ф. Герберта, бюрократия становится аристократией [92], фашизмом, используемым для построения идеальной системы смыслового цензурирования экзистенции.
Есть и третий путь, путь «бусидо», путь принятия и исследования метафизики, путь воина, но об этом кшатрианском аспекте стратегии выживания в социальной химере здесь говорить рано.
Итак, речь идёт об усреднённых значениях сознания, об условной норме, о соответствии конвенциям, то есть речь идёт о предданности протоколов. Это, без всякого преувеличения, всеохватывающий контекст юридической проблематики сознания. Конечно, мы определяем базовый протокол событийности, регионального бытия в аспекте его субъектной актуализации, то есть в векторизации его субъективности, как единственный способ его сохранности, как основное назначение правового горизонта.
Эти правовые вопросы регулируются субъективностью времени, его уже неоднократно упоминавшейся цензурирующей функцией, где само цензурирование сопровождается редакцией, то есть той постфактической свободой логической коррекции, которую также поставляет время в виде того, что в Средневековье определялось как машинерия (всеобщность). Однако наличие многовариантности как корректирующего феномена экзистенции, горизонтальной проекции событийности, заставляет просчитывать основные варианты типологии взаимодействия паттерна сознания и квазигибридных систем.
Рутина (фр. rutina) — это ожидающее, то есть, по сути, знающее ожидание своего собственного повторения; это единственная форма естественного взаимодействия паттерна присутствия и квазигибридных систем. Здесь можно привести пример такого трюизма, как неизбежная социализация сознания, которая свойственна даже сознанию таракана (есть тараканы – педели), не говоря уже о таких социально, иерархически высокоорганизованных сущностях, как пчёлы. Это процесс вовлечения сознания в стихию своей видовым образом специализированной социальности, что в горизонте антропогенности представлений создаёт свой популярный тип оракула очевидности, способность экклезиологического прорицания. Вне рутины взаимодействие даже с собственной химерой, с эйдетической формой организации гибридности сознания, для антропогенного типа сознания гибельно и деструктивно. Как феномен, рутина обладает уникальным качеством быть вне этики и морали; она - феномен природного времени горизонта, его софиологическая ось бытия, позвоночник, нечто, принадлежащее только ему, горизонту, проявление его специфичности и уникальности. Это нечто вне любой формы времени, то, что можно определить как истово чаемый и одновременно не менее страстно проклинаемый терапевтический «клей» времён, как и любая форма «нормальной» тривиальности, находящаяся всегда между чем угодно и как последовательность любой субъектности внутри чего угодно. Основным качеством рутины является её способность к сквозному универсальному взаимодействию с любым феноменом сознания горизонта. Это истинная основа метафизической субъективности, ничья земля, то, что никому, кроме себя, не принадлежит. Она является сущностным синонимом инертной границы нагуаля, но без его эйдетических качеств, играя роль альтернативной пограничности, а значит, по сути, всё той же метафизичности; она оказывается метафизически имманентной абсолютно всему. Есть только одно исключение из рутины — это полное отсутствие метафизичности творения в глазах его творящего. В силу вышесказанного все инквизиционные фобии по поводу метафизики происходят по причине полного непонимания самой феноменологии, природы метафизичности.
Относительно эйдоса рутина расположена равнонейтральным образом. Это проявление её технологической, инжиниринговой природы, основной функцией которой является сопровождающая организация, иными словами приведение событийной статистики бытия к её математически выверенным числовым значениям потоковой усреднённости. Подобное приведение является прямым следствием её дионисийской природы. Это реверсивный и вместе с тем аверсивный по отношению к потоку и структуре хаоса процесс, идущий вспять его, хаоса, динамики. В каком – то смысле будучи порядком, рутина в самом хаосе играет роль специфического антихаоса, парадокса порядковой динамической формы статиса самой стихии хаоса внутри и вне его самого. Рутина не отменяет хаос, она проникает внутрь него и использует его для создания протокола, рутины самого хаоса, его тавтологии, самоповторяемости, набора массы, что приводит к рождению хаоса в его функции, создающей значение времени, к созданию времени как аналога, эквивалента «телесности» самого хаоса. Это феномен, вызывающий латентное напряжение внутри процессов формирования хаоса, создающий акциденцию его воспроизводящейся рецепционности, фонематическую самоцитируемость как рецептивность обратной динамики внутри него самого.
Рецепция самоцитирования наименованности определяется как фонематическое множество каждой региональности, субъектно организованной в цифровом формате своей единичности.
Хаос ограничен временем как детерминированным экзистенцией порядком. Таким образом, цифровая стихия во времени оказывается в парадоксе своей ограниченности числовой стихией, создающей гибридные синтаксические границы хаоса, где он начинает вступать в химерическую интеграцию с временем и во переструктурирование любой, в том числе и своей собственной системы, становящейся химерически маргинальной. Рутина — это системная стагнация в её динамике, то есть это динамическая форма стагнации, или её можно атрибутировать как стасис, взятый в уникальном аспекте его динамики; это стагнация вне своего порождающего поля стасиса, или, иначе, - развёртка стасиса вдоль горизонта. Таким образом, рутина может быть определена как место во времени. Рутина никогда не меняет своей природы, она лишена внутреннего противоречия; как феномен она принципиально монолитна и монотонна в своей структуре, она гомогенным образом неизменна, и в этой постоянности - сама её суть, позволяющая ей быть осью субъективного горизонта времени. Она родственна только самой себе, поэтому, являясь всепроникающей «пылью» времени, она связывает что угодно, но, в отличие от нагуаля, рутина никогда не создаёт что-то нового, она чужда любому синтезу, внутри любого феномена она остаётся сама собой, позволяя проходить и формироваться любым процессам внутри горизонта событийности. Она проходит сквозь любые гибридные системы и эйдетического, и композитного характера, не задевая их и не вступая с ними в сущностные процессы взаимопроникновения. Рутина «скользит» по внутренней поверхности любой сущности, не вступая с ней в личный контакт. Она кардинальным образом безлична. Это полное отрицание любой индивидуальности и воплощение принципиальной нейтральности. Эта её нейтральная природа позволяет ей быть универсальным стабилизатором любых процессов внутри горизонта событийности. По сути — это универсальный уравнитель любых процессов горизонта: — это то, что создаёт из тотального множества процессов бытия единство. Рутина сопровождает эйдос на уровне сомы, на уровне физических процессов; она создаёт гармонию масс реальности, лежит между положениями протокола о намерениях. Это пустота между понятийными структурами разума на всех уровнях его реализации; она и есть то, что всегда и везде. Ничто не может быть вне неё; она равным образом, как Солнце, «светит» и злым, и добрым, ведь любая динамика происходит с внутренним переменным ритмом интенсивности, с чередованием энергемных локаций, акцентов и пауз. Для того чтобы процессы шли с переменным ритмом, нужна чудовищная степень объединяющей их стабильности и нейтральности, инертности ко всему. Внутри любого торнадо есть не только глаз покоя, но и просветы. Внутри любой молнии есть просветы между потоками энергии - то, что создаёт пространственную структуру потока, не принадлежа ему самому. Рутина заложена в любой масштабной сетке как просветы между маркерами событий; это межпредметное пространство горизонта, влияющее на сами маркеры, но только исходя из их собственной рефлексии на неё. Но собственной рефлексии у рутины нет, она вне пентады — это аспект чистой меональности, инобытия как такового, лежащего по самой своей сути вне всего. Рутина не логос и не эйдос процессов, она не целостна и не дискретна. Это процессуальность любого процесса, его смысловая кратность самому себе, аутентичность процессуальности самой себе как оси развёртки самого процесса. Одним из важных аспектов рутины является качество несамостоятельности; этот феномен не обладает автаркией, независимым существованием. Существование рутины всегда интегрировано в любой импульс развития динамики, в любой процесс как таковой, поэтому, являясь её сутью, она не существует вне самой процессуальности. Везде, где появляется статистика повторяемости, возникает рутина. Но даже если представить себе процесс с постоянной сменой ритма, состоящий только из переменных, то сам факт стабильного появления переменных величин приведёт к автоматическому появлению рутины. Она может быть заметной или скрытой, но она всегда есть. На самом деле рутина - это и есть подлинная основа бытия. Вне неё бытие невозможно. Рутина — это основа любого ритма, а ритм, в свою очередь, является основой конвенциональной кратности времени и его производных.
Следование правилам рутины является основой выживания паттерна при любых условиях. Есть рутина инфернальных процессов коммуникаций гибридного порядка. Есть рутина второго порядка нормы. В первом случае химера разрушает смысловую иерархию любого процесса, так как рутина не обладает автаркией смысла и является производной повторения ритма. Она, гибридная химера, выводит рутину из естественного алгоритма её существования как вторичной и подчинённой структуры и делает её целеполаганием процессуальной деятельности. Смысл любого процесса — это его образ в прогнозе дискреционного, терминального, понятийного завершения смысла его технического имени. Это само будущее, редуктивным образом конвертирующее корпоративные имена в безусловность эйдетической наименованности идамических имён божьего оклика. Субстратный композит (ксеноморф) заменяет этот идеал будущего на парадигму самого рутинного протокола его достижения, с подменой смысла самой деятельности на смысл её самой, постепенно становящейся самоцелью, как это неизбежно происходит в связи с утратой эсхатологического императивного контекста в любой приблизительной деятельностной номинальности. Происходит подмена цели идеализацией средств её достижения. Целью процесса становятся не эволюционные изменения, а сам процесс, то есть рутина, инфернально используемая уже вне её инструментальной роли универсального стабилизатора. Ксеноморфологическая стратегия аннексии энергии времени, его колониальной утилизации осуществляется не только через последовательное создание условий постоянного сокращения сроков соматического бытия с последующим поглощением аберративно непрожитого ресурса, но и через системное извращение самой рутинной процессуальности и вообще через подмену смыслов всех технических служб сопровождения образом их иконологического, инквизиционного, литургического почитания. Здесь можно опять вернуться к вневременному, а потому рутинным образом экклезиологически пророческому роману Ф. Кафки «Замок» [93].
Структура рутины обладает огромными возможностями дифференцирования всего чего угодно. Её собственная системно нераспознаваемая сегментарность, склонность к бесконечному номинально дифференцированно - логизирующему воздействию её природы на всё, с чем она соприкасается, на всё, сквозь что она проходит, функциональная  невозможность (бессмысленность) применения к ней каких – либо методов прогностической деятельности, её принципиальная заточенность на техническом просвете настоящего, бесконечный потенциал склонности к детализации любых феноменов, частью которых она неизбежно становится, фиксация на отслеживании протокола во всех его деталях, формализм и чисто машинное, механистическое  восприятие реальности как для себя безличного номинала применения, если оно, это восприятие, в этом случае вообще присутствует, делают рутину идеальным феноменом для подмены будущего бесконечным настоящим, подмены истинных стратегических целей квазитактическим бегом по кругу. Поэтому для инфернального номинала рутины будущего не существует, впрочем, как и прошлого, ведь технически для неё это одно и то же – это она сама во всей своей технической неизменности. Идеалом квазирутинной философемы является фашизм как система, приводящая сознание к абсолютному номиналу своего «литургического» идеала сугубого настоящего. Фашизм является системой, продуцирующей свою технически существующую рутину как уже состоявшийся в настоящем эстетический идеал. Это философия рутинной эстетизации. Но техническая гомогенность является субъективным свойством рутины, а не того, стабильность чего она должна обеспечивать в совершенно незаметном, эмоционально недоступном режиме своей чисто инжиниринговой нейтральности. Если и существует подлинная техническая апофатичность во времени, то это личное имя рутины, недоступное никаким эмоциональным интерферирующим сканам имяраспознавания.
Превратите любой позитивный, творческий процесс в «день сурка», в бесконечное следование процедурам, техническим деталям, превратите каждый частный момент этого процесса в безумно сложный лабиринт задач по его реализации и, главное, в нелегитимно самодостаточную, полностью выведенную из общего софиологического контекста единичность, и вы создадите икону, требующую литургического почитания, поклонения с обязательными жертвоприношениями в виде бессмысленных затрат ресурсов времени, долженствующего быть потраченного на совершенно иные предметные содержания, например, на переживания благой эйдетической радости прогулок. 
Симбионт моделирует особое смысловое пространство, которое для сознания можно определить как инфернальный «квест», прозерпинианский ад. Это лабиринт Минотавра для каждого отдельного аспекта любого инициируемого процесса, где любой ход приводит к «цугцвангу» и где паттерн сознания будет переориентирован в топос распыления своего эсхатологического целеполагания - он просто потеряет эту цель. Для спекулятивной доминации, да и для всей популяции в целом, через своих генерализованных «вьючных» (агентов влияния) особь создаётся горизонт вовлечения сознания в бессмысленную деятельность, забирающую его силы и максимальным образом усложняющую его бытие. Уровень региональной вовлечённости в эти игры по преодолению технических проблем искусственно созданных квазихимерой, может полностью затмить конечные цели и изменить мотивацию паттерна, если он не будет понимать суть ловушки. Для квазихимеры принципиально важно избегание и размытие идеалов далёкого будущего. Будущее по определению её кровный враг; её принцип – бытие вне эсхатологических прогнозов, что является тем, что исключает стратегичность мышления как таковую. Идеал квазихимеры – это тактический пальпированный результат здесь и сейчас. Её представление о будущем не имеет для неё самой смысла, потому что будущее паразита абсолютно тавтологично, оно патогенным образом монотонно и тем самым лишено смысла своего представления.
Агенты влияния симбионта становятся его трофеями, потому что паразит получает то, чего принципиально, технически, исходно обладать не мог – он вступает во владение не просто генетически несуществующей у себя памяти (память стерильной ненависти не нужна), а во всю полноту памяти своего носителя, то есть он видит и буквально начинает участвовать в том, что его «вьючное» определяло или продолжает определять как своё прошлое настоящее и будущее. Таким образом, любой паразит оказывается в ситуации квазихимеры, где он создаёт инфернальный модус, имитирующий сохранность сознания ключевого нагуаля, изолируемого при этом полностью. Обладание информацией представлений своего реципиента определяет то, к чему любой паразит всегда стремится, к положению фикции становящейся обладателем подлинной виртуальности бытия. Но здесь возникает неразрешимая коллизия зла, оно не способно удерживать не своё будущее в качестве своего по элементарной причине того, что это будущее является объектом ег0 пищевой охоты.
Как и все инжиниринговые службы субъектного обеспечения, рутина с этической точки зрения является амбивалентным понятием. Она занимает своё естественное, чисто техническое место набора определённого статистического массива данных для запуска любого процесса и обеспечения стабильности своего в нём содержания, обеспечивающего стабильность процессов его протекания. Этот феномен занимает пограничное положение между чистым аспектом времени, пустотой и предметными аспектами соматического характера. В рутине причудливым образом переплетаются метафизика эйдетической пустоты и повторяемость субстанциальности феномена повторяемости как таковой. Это призрак, видимый и одновременно невидимый за завесой реальности. С позиции химеры сознания рутина (опять же в силу своей этической нейтральности) создаёт возможность состояться в числовом горизонте экзистенции пустотным модусам положительной и отрицательной комплиментарности по отношению к времени. Но когда гибридная химера вытаскивает рутину из её естественного прикладного положения и ставит во главу угла, делая самоцелью, императивной иконой, всё меняется.
Коммуникации паттернов первого порядка или первой генерации построены на пролонгации этой патогенной логики химеры. Но квазигибрид разрушает не только естественную структуру процессуальной экзистенциальной деятельности рутины, её субъективную мотивацию учёта масштабирования при построении своей функциональной стратегии. Он уничтожает её горизонтальные проекции на уровне их трансценденции. В этой иерархии смыслов, в вертикали восхождения к эйдосу своего имени, квазихимера разделяет единство эмоционально-интеллектуальной деятельности сознания. Она виртуозно отсекает интуитивную эмоциональную основу логоса как интеллекта от самого интеллекта. Любая информация становится самоценной не с точки зрения её смысла, а с чисто количественной позиции её усвоения. Интеллект, воспитанный на чисто инженерной основе формальной логики, оперирующий бесчувственными абстракциями, лишается качеств эмпатии, так как не понимает её смысла, что создаёт психопатические риски непонимания природы хаоса, то есть природы чувств как таковых. Возникает эффект базовой аберрации всей феноменологии чувств: вне эйдоса логос превращается в стерильный аспект слепой рутины, в чистый логос вне своего базового эйдетического элемента, вне предустановленной хаосом гармонии чувств, вне Афродиты Пандемос. Это уже чистый аспект машинерии, действительный «бог из машины». Конечная цель симбиотного композита — рассечение пентады разума, отделение оперативной части, поискового интеллекта от его интуитивной основы, подмена коллективного бессознательного человеческого опыта приоритетом инфернальных, осквернённых аспектов аутентично - звериной поведенческой мотивации, определяемой корпоративным инквизиционным синтаксисом как «успешность». Это стратегия пролонгированного воспитания мотивационного доминирования зооморфного, условно «неолитического» массива психологических стандартов реверсивного типа с необратимостью и отсутствием рефлексивной апробации субъектного опыта, с невозможностью и блокировкой контроля соответствия интуитивных параметров шаблонам эгрегориально-религиозного или просто гуманитарного характера. Что на самом деле химера квазигибридного типа станет делать с эмоциями, чувствами своих «завьюченных» реципиентов? Она не может их исключить, но может перенаправить мотивацию их проявления за счёт их перекоммутации в поле отрицательно комплиментарного, манихейского, то есть мироотрицающего и, по сути, гностического аспекта бессознательного; говоря иначе, она может их «съесть». Происходит замена архетипов: с человеческого шаблона нагуаля на, так сказать, оборотнический стандарт гибрида. Феноменология «вервольфа» предполагает абсолютное отсутствие самой гибридности в синтаксисе нагуаля. Это хирургически расчленённый сфинкс, сознание которого насквозь и безвозвратно шизофренично. Можно определить положение региона генерализованного «вьючного» (субъектное палаческое присутствие) как руинированное сознание, состоящее из фрагментарных изолятов. Тотальное разделение антропогенного лика и эйдетического зверя инициируется для создания прецедента дегенерированной переменной самой дионисийской иконологии, где места геральдической исихии уже нет. Химера сохраняет весь психоэмоциональный комплекс привычных переживаний, рефлексов, но подменяет точку входа и выхода, подменяет содержательный понятийный аспект логоса. Привычные реакции, рутина используются химерой для маскировки своей работы с базой бессознательного, дегенерацией антропологического шаблона паттерна и смещением его в сторону зооморфного стандарта реакций. Об этом тоже уже упоминалось; новое в этой концепции — это рассматривание механизма маскировки, использования самой природы рутины как универсальной составляющей любого процесса, независимо от его содержательной стороны.
Далее химера предпринимает ещё более изощрённую попытку маскировки самой маскировки - сокрытие уже ранее ею сокрытого. Взлом интеллекта происходит, как мы уже упоминали, в двух точках: в начале - на уровне поискового интеллекта, и на уровне бинарного аспекта, его срединной части, в массиве чувств. К различающей функции ума, к своему аналогу богоподобия, к эйдетическому разуму паттерн вообще в данной ситуации не допускается; монада лишается контакта со своим шельтом, но не видит этого, так как срединный, «нулевой» уровень моста Чинват, эйдетический нагуаль в итоге замещается антитотемом. Но самая первая точка вскрытия пентады происходит на уровне концепций поискового поля, в эмоциональной тестовой составляющей.
Здесь уже говорилось об эмоциональной уязвимости этой части пентады, о естественных срединных рисках как эмпатии, так и антиэмпатии (на самом деле являющейся совсем не безразличной безучастностью), связанных с неизбежностью вовлечения паттерна в круг иных и поэтому всегда метафизически ориентированных относительно него самого, его субъектного региона, эмоций и переживаний.
Интеллект должен проглотить «наживку» в виде любых гарантий, потому что сама мифология, сам смысл гарантированности как феномена в спекулятивном контексте бытия категориально, смысловым и содержательным образом, то есть сущностно типологически противостоит метафизике как аспекту, отрицающему любые гарантии, кроме одной: её познавательно – экстремальной формы.
Для своего «подсоса» симбионт должен выбрать (конечно, в соответствии с персональными предпочтениями) самую привлекательную гарантию. Здесь не будут рассматриваться специальным тематическим образом такие маргинальные ловушки для элементарного типа сознания, как расизм, национализм или суррогатное толкование смыслов понятия «патриотизма», потому что все эти формы замаскированных идеологем фашизма — это вариант отдельного тематически профилированного исследования феномена диссоциативной психопатологии симбиотического оборотничества. Работает всё это только на уровне химерической автохтонной асимметрии доминирования звериного интеллекта, который в данном контексте таковым называться права не имеет. Для усреднённой топологии интеллекта квазихимера давно создала иную, более гибкую модель уничтожения - концепцию либерализма.
Фашизм – это высшая императивная форма инквизиционного моделирования сознания социальных животных, потерявших свою связь с антропогенным логосом в некогда единой для вида эйдетической химере; это ситуация зверя, сорвавшегося со своего  поводка логоса на путях в бездну, зверя, оставшегося в суггестивном ужасе одиночества хаоса без проводника, в ситуации, имитирующей сверх логос в качестве «панацеи» от всех ужасов бытия, лекарства, которое само неизбежно становится ядом, новым ужасом нового порядка. Это средство, замаскированное под этот «новый» порядок, под новую «нормальность». Своим инквизиционным гипнозом оно гарантирует и определяет обретение чудовищной суицидальной свободы вне гибридной антропогенной составляющей. То есть, по сути, — это сознание, оказавшееся в своём инжиниринговом пределе в протоколах нагуаля паразитарных дионисийских видов, для которых антропогенный лик в качестве оболочки необходим чисто номинально, в целях сохранности обязательного видового «дресс-кода»; иными словами, он нужен исключительно для реализации адаптивных аспектов эстетики формы. Здесь специализированным образом разрешается вековечная проблема связи формы и содержания: они просто катастрофически не совпадают, как это всегда и происходит при любых ксеноморфологических переписываниях сущностной онтологии любой формы. Конечно, в ситуации одержимости сама антропологическая оболочка неизбежно подвергается модифицированию под свою истинную сущность, но это медленные, тщательно замаскированные и тормозимые хозяином формы процессы. Паразит не заинтересован в своём формальном эстетическом раскрытии, он любыми средствами будет поддерживать границы исчерпывания ресурсов видовой памяти своего носителя. Положение инфернального преодоления палаческим сознанием своей химеричности становится квазиэсхатологическим итогом бытия, по сути, вне сфинкса своего эйдетического нагуаля. Либерализм, являясь оборотной стороной фашизма, его латентным теневым геномом, — это также плод соблазна квазигибридной дегенеративности антропогенного лика. Это уже игрушка для людей, потерявших связь со своей дионисийской онтологией, с Паном, с памятью рая, хранимой геральдическим зверем в его эйдетически взвешенной, гибридно - эйдетической сохранности сфинкса нагуаля.
Но любое рассечение живого, сущностного, химерического единства приводит к одному и тому же - к истинному сатанизму под маской либеральной или фашистской (что в своих исторических итогах одно и то же) свободы. Либерализм является очень привлекательной концепцией, имеющей как минимум ренессансные корни, разбирать которые специально здесь означает оказаться вне сферы наших исследований, чего хотелось бы избежать. Но по факту именно идеи либерализма, точнее либертианства, в литературе и искусстве используются для создания самых изощренных, страшных социальных систем, с которыми очень сложно бороться, так как внешне они безупречны, ведь свобода — это, как известно, «сладкое» слово.
Ничем не ограниченная свобода разрушения императивов мироутверждения — это хакерская атака квазихимеры на интеллект паттерна, и, к сожалению, нередко это весьма эффективные атаки. Как только паттерн начинает «вестись» на приманку, на «медок» гарантий сохранности его личной свободы при любых условиях (заметим, что это никогда не свобода для других), он утрачивает понимание того, насколько клинически очевидно толкуется шизофреничными пролонгаторами либерализма этот термин. В итоге суррогатная ловушка срабатывает, и интеллект начинает перевариваться внутри химеры, теряя рассудок. Либерализм вмещает в себя практически любые концепции, за одним небольшим исключением: ведь он, по понятным причинам, не переносит креационистские модели бытия. Здесь он утрачивает свою либеральность и вирусную всеядность и встаёт в позу нетерпимости к тому, что исповедует - к свободному праву сознания на уцерковлённость. Занимая позицию, прямо противоречащую его базовым принципам, он начинает страдать строго избирательной амнезией своей собственной либеральности.