Феноменология химеры. Глава 63

Глава 63. Способы химерической коннектации. Эйдетические и инфернальные формы усложнений. Понятие дифференциальной деструкции разума. Понятие триадологической химеричности Господа. Первозванное (первоназванное) имя, Идам, как терминал расположения бинарного логоса. Имя во времени (имя шельта) как срединное значение бинарного аспекта логоса. Различие между эйдетическим разумом как Предвечным Логосом и экзистенцией.

Сознание таким образом может взаимодействовать с собственным гибридом или эйдетически, то есть через геральдику своей компилятивной иконографии, где сам геральдический принцип является воплощением высших исихиальных аспектов иконологии, а может осуществлять свою связь с химерой в качестве «вьючного» раба. Это, по сути, триггер, где огромная статистика средних значений всё равно способна нести в себе свой благой геральдический смысл. И то, что он не может использоваться кшатрианским доменом, ничего не значит для того же самого массового, усреднённого спекулятивно ориентированного сознания, которое под давлением суггестии, если это необходимо, способно или сломаться, или сместиться в сторону кшатрианских геральдических значений, способно таким образом поменять свою «вару» и стать воином.
Но любой способ взаимодействия с химерой так или иначе, независимо от вида зверя, определяется в ситуации времени как реципиентный по отношению к самой гибридной химере. Это всегда и без исключений вариант полного погружения бессознательного паттерна сознания в бессознательное химеры. Но здесь необходимо установить специфику антропогенного аспекта бессознательного. Бессознательное паттерна представляет собой недифференцируемый конгломерат; это массив чувств, имеющий сложнейшую внутреннюю иерархическую структуру, свою собственную пентаду, в свою очередь интегрированную в эйдетическую пентаду, в её ипостась бинарного логоса. Принцип пентады проигрывается на уровнях каждой ипостаси, и в этом заложен базовый аспект любого феномена целостности. Разница эйдетических алгоритмов с инферно состоит в том, что эйдетические связи подсознания паттерна сознания обладают качеством последовательного усложнения своей софиологической, смысловой структуры, а принцип усложнения в подобном контексте является чётким таксоном эволюционности. Потому что есть иные усложнения, создающие симбиотическую форму дифференциации фиктивной мотивации следования предельной детализации смысла, где происходит подмена проблематических масштабов, уничтожение трансцендентной логики рассматриваемого вопроса через его последовательное смыслосодержательное упрощение. И делается это с помощью выдвижения на передний, приоритетный план абсолютно несущественных, даже не второстепенных аспектов, с помощью которых истинная софиологическая проблематичность просто растерзывается на несущественные по отдельности фракции. Этот симбиотический принцип квазиусложнения можно определить как деструктивную дифференциальность.
Принцип пентаграммы универсален, он естественным образом строится на тринитарном логическом приоритете. Положение Предвечного Логоса в середине пентаграммы «венка» разума определяется Его исторической ролью носителя сыновней дихотомии, выраженной в природе Спасителя. Эта единораздельная двойственность проявляется в принципе бинарности самого Логоса как разума, где сам Логос всегда выступает одновременно в своём ипостасном значении апофатической аутентичности (в логосе интеллигенции) и в экзистенциальном, смысловом, идеальным образом изречённом аспекте Нагорной проповеди [83]. Как уже упоминалось, высшей формой разума как изречённого логоса является его различающая способность. Категориальное различение является завершённой фазой эмоционального импульса раздражения, вызывающего естественную причину, создающую заинтересованность, и следующего за ним интерферентного акта эмоционального имяузнавания сущности повода раздражения. Но во времени даже самый тренированный ум не способен выстроить функциональное соответствие плодам интерференции; он может испытывать естественную для себя страсть к приближению эмоционального понимания, сохраняющегося в форме возникающего субъектного понятийного прецедента (присутствия) смысловой сущности. Имена различающего ума во времени всегда условны (они, как уже было установлено ранее, либо личностно -корпоративны, то есть верификативно, синонимически разделяют на всех носителей свой единственный миф общего для всех имени, либо вообще терминологичны, то есть безлично инженерны), и именно в этом логическом ограничении разума как логоса и даже как ума состоит великая компенсаторная миссия прежде всего поэзии как формы светского прорицания, по своей гибридной иррационально – логической природе оказывающейся (и не только этимологически) наиболее близкой поэзису, то есть синтаксису сфинкса нагуаля; и, естественно, в том же самом состоит вневременная роль искусства.
Предвечный Логос своей явленной исторической формой определяет себя субъективно как личностный эквивалент разума. Логос строит свои лики как софиологическую дихотомию, как аспект, обладающий паритетом своих «масс», поддерживающий свою самосимметричность как своё подобие и аналог самому себе. Богоявление не всегда является Его ипостасным присутствием; принцип триадологической химеричности позволил Логосу воплотиться непосредственно, без использования медиативных форм и аналогий. Триадологическая химеричность – это принцип организации сознания Предвечного Логоса во времени, где высший аспект зверя нагуаля единораздельным образом химерически соединяет в своём поэзисе два аспекта Сыновности Господа. Природа Спасителя не использовала свою антропогенную сыновность как некий эвфемизм или парафраз, она была явлена в своём абсолютном апофатическом качестве в Сыновности Господу и в человеческой Сыновности. Это было беспрецедентное явление двойного апофатизма, не переставшего быть самим собой ни в одном из своих слитно присутствующих аспектов (безотносительно того, что они были воплощены во времени). А это свидетельствует о том, что время феноменологически способно вместить в себя, не требуя ипостасированной адаптации, любые апофатические феномены, выводя их (для самих свидетельствующих, по крайней мере, визуально) из их ноуменальности. Время, таким образом, оказывается способным вмещать в себя как условно триипостасные, так и тринитарные аутентичные проявления. Оно технически способно раскрывать их локальный нулевой принцип своей собственной специализации, осуществляемой по контекстуальной необходимости и в сущностной основе ипостаси как сохраняющейся автономной автаркии, так и через самобытность раскрытия собственного субъективного бытия, то есть в качестве себя самого. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что время не препятствует, а, напротив, способствует нахождению антропогенным сознанием своего специализированного и, в силу неотменимых обстоятельств, остающегося неисповедимым собственного видового апофатизма. Таким образом, в антропогенном видовом контексте существуют два апофатических аспекта: один является недостижимым человеческим аспектом Сыновности Господа, другой недостижим по причинам сугубо спекулятивного свойства, говоря проще, по причинам элементарного невежества. Смысл антропогенного бытия заключается в том, чтобы, обладая софиологически неисповедимой геральдичностью человеческой Сыновности Господа, создавать инфинитезимальное давление на свою суггестию, на своё скучание именно по этой абсолютной апофатике как по своему подобию. Но скучание должно создавать стратегические усилия не в ренессансном безумии концепций своей богоидентичности, не в романтизме «бури и натиска», не в клиническом ницшеанском аффекте, а в канонически выверенном и взвешенном понимании своего богоподобия, которого (при его и так исчезающе малых историко - технических шансах достижения) было бы более чем достаточно. Время формирует собою «канат», оно и есть эта вервь, тонкая нить, инструмент, создающий нечто без него невозможное; она создаёт возможность запуска протокола подтягивания своей относительной человечности через иконологическую образную явленность во времени: человеческую сыновность Господа к своей же антропогенно данной видовой апофатичности. Это единственный эсхатологический шанс, шанс использования метафизического ужаса своего суггестивного скучания по собственному же утраченному богоподобию.
Есть собственное бессознательное, определяемое ипостасным присутствием, расположенное внутри коллективного тотального принципа единого тринитарного эйдетического поля. Эта особенность не носит характер какой – либо субстанциональной инаковости; ипостасность является пролонгированной, остающейся самой собой триипостасной сущностью, но располагающей себя в области собственного интеллигентного представления, в его автохтонно осуществлённых образах. Это образы, ставшие творением, уже способным дифференцировать интеллигентно хранящиеся в слитном аспекте своей условной перманентности семантические ядра своего видового и родового уровня. Это можно определить как интеллигентную топологию образов эйдетического представления изначальной генетической типизации видов творений. Образы интеллигентного представления могут определяться как аспекты, имеющие в своей основе апофатический генезис своего источника, поэтому они явлены внехимерично, то есть в ипостасном терминале как способе презентации во времени своих интеллигентных значений, где ипостасирование сохраняет классический характер идеальной сущностной сохранности своего сокрытого личного имени (ведь никто не знает личного имени Господа, никто не знаком с Ним настолько близко и приватно) в его целостности и отделяет себя от себя же в аспекте исключительно визуального эффекта для терапевтической сохранности рассудка свидетельствующих, то есть в номинальной инаковости. Имя создаёт прецедент свободы как самополагающего преодоления своей исходной интеллигентной прецедентности. Имя, Идам, является пограничной с разумом областью: по сути, оно сливается с ним, но есть и разница, состоящая именно в том, что разум хранит парадигмы договора о самом Идаме, чистые праформы, первообразы всего сущего - того, что определяется понятиями.
Различие между эйдетическим разумом как Предвечным Логосом и экзистенцией проходит по эйдетической области представлений, по интеллигентной топологии. Потому что в Логосе понятия как таковые отсутствуют, там существует то, что здесь можно определить как протопонятийные живые сущности, как Идамы. Интеллигенция как представление определяет идамическую топологию сущностей в её постинтеллигентной генерации, то есть уже именно в контексте понятий, где сами понятия — это генетический паспорт, хранящий декор гилетического основания всех возможных технических наименованностей, того, что можно определить как реестр рабочих имён. Рабочее имя – это и есть понятие как лик или как образ представления для других. Поэтому между Логосом и экзистенцией пролегает колоссальная область суггестии личного подсознания, персональной пустыни скучания в хаосе, скучания по своему предвечному имени, скучания по предвечному себе.
Первый слой ума переводит чистый аспект эйдетики монад из внутриэйдетического логоса как Предвечного Логоса, из сна в Нём (в его хаосийской колыбели), в проявленный аспект осознания монадой своего тварного числового кода. Сон в этом контексте может рассматриваться как область интеллигентного покоя невостребованных образов эйдетического представления. Интеллигенция представляет себе колыбель хаоса (сам хаос), и таким образом он начинает существовать автохтонно. Здесь, на этом уровне ума, начинается процесс тотальной специализации шельта, определение судьбы и вида его генетической профилизации. На уровне чистого разума шельт стерилен: он просто придан монаде как возможность быть кем угодно. На уровне ума происходит самоопределение монады как её глобальной видовой идентификации и связанного с первичным выбором, уже последующего родового профилирования во внутренней границе логоса. Вхождение в круг своего типологического кода из глобального, чисто разумного, стерильного, всеобщего фравахара как изначально сотворённого, как принципиально тварного — это первая задача, решаемая монадой после придания ей шельта. Второй слой ума как бинарного логоса Софии раскрывается только во времени, и раскрывается он, разумеется, химерически.
Когда монада обретает типовой континуум, определяет для себя причастность к тому или иному генетическому шаблону, её шельт получает соответствующее семантическое ядро - фиксированный цифровым единичным образом локальный синтез, содержащий в себе свёрнутый протокол своих имён - судеб, хранящийся в коллективном бессознательном хаоса. Шельт, дрейфуя через хаос чувств, приобретает видовую мифологему, формируя на её основе своё родовое подсознание (сквозной метемпсихический топос суггестии сущности, иначе говоря, уникальный аспект всегда своего псевдопустотного модуса) и выходит к «изнанке», к внутренней границы бинарного логоса, то есть к внешнему терминалу гибридного поэзиса сфинкса нагуаля, говоря точнее, к его поэтическому массиву синтаксиса. Шельт как конкретное рабочее имя (в данном случае неважно какое именно: лично – корпоративное или чисто анонимно - терминологическое, или любое категориальное) становится зеркалом последующей самоидентификации во времени. Как основа формирования механизма рефлексивного отсыла и системы распознавания понятийного кода он определяет себя частью теневой конвертации химеры. То есть, проходя маркер внутренней границы внешнего логоса, располагаясь на «изнанке» эйдоса, монада, как уже причастная своему виду, а потом уже роду, как хранящая шельт своего имени в качестве орнаментальной гилетической верификации самого этого имени, формирует феномен рефлексии как интеллектуальной системы контроля и мониторинга.
Проявление семантического кода на уровне мифологемы — это уже задача хранителя нулевого цикла пентады, нагуаля. Интеллектуальный поиск внутри бессознательного, процессы перехода из слитности к локализации — это забота интеллектуального аспекта нагуаля, его внутриипостасной интеллектуальной системы. Она является и частью тотального процесса, и частью природы самого посредника в силу медиативной функции самой ипостаси пентады, бинарного логоса, хранящего два лика Софии.
Вообще, нулевой цикл экзистенциального присутствия при времени, по сути, не принадлежит горизонту событийности, оставаясь в суггестии скучания, в её сумеречной тени присутствия; это же свойственно и нагуалю, технически являющемуся аспектом «якорной» привязки сознания к вневременному, иначе нулевому перехлёсту проекций креста времени. Эйдетическая химера сознания является тем, кто переводит горизонтальный опыт экзистенции в вертикальный эволюционный аспект трансценденции, и наоборот. Она так же не принадлежит непосредственно пентаде, как и поэзис, потому что, по сути, является его хранителем, будучи тем самым её свободным элементом. Нагуаль может передвигаться по всем ипостасям, но в горизонте событийности он передвигаться не может: он фиксируется на определённых уровнях горизонта в соответствии со своими задачами и потенциалом того или иного субслоя горизонта. Горизонт как среда, изначально многовариантная и многоуровневая, является прямой сферой заботы нагуаля во всех своих ипостасях.
Горизонтальная проекция является полем выбора, вертикаль — это уже пространство последующего фатума. Её работа технически совершенна и является чудом ангельского инжиниринга. Даже если мы определим пентаду, условно, как бытовую и, по сути, чисто коммерческую систему, работающую по принципу внутренней коммуникативной целесообразности, то её логистика всё равно будет постоянно переходить с чисто внутреннего аспекта автаркии на сложнейшую логику работы предустановленного в ней кода реализации её функционала в горизонте событийности. А это означает запуск приспособительных процессов антропологизации её химерической структурной целостности для адаптации работы пентады в условиях воплощённого мира горизонта и реализации изначальной гармонии всех её процессов уже в контексте заботы о горизонте событийности. В этом аспекте можно говорить об уровне горизонтальных влияний пентады разума, её софиологической или (что одно и то же) дихотомической составляющей, о всегда совершенном в своём функциональном аспекте механизме самореализации пентады как месте бытия нагуалей.
Поэтому мотивация вовлечения сознания паттерна в процесс его слияния с химерой может происходить, как и любой иной выбор, только в горизонте событийности, то есть в числовом интенциональном контексте субъективности времени. Горизонт для того и создавался, чтобы стать полем апробации монадой её причастности тому или иному концептуальному принципу, выбору этической или субэтической парадигмы. Очевидно, что нулевой горизонт является и местом пребывания паразитарных квазисемантических ядер, так как бессознательное — это принципиальная середина креста времени. А это означает, что несовершённое, несвершившееся, не является несбыточным. То, чего нет, тем не менее существует и разделяется на то, чего нет пока (например, предательство творением своего Творца), и то, чего не может быть в принципе (например, предательство Творцом своих творений). Но феномен меона, изменчивости, существует как факт. Он может мотивационно актуализироваться на уровне собственной феноменологии бытия в стерильном качестве понятий разума. В эйдетическом аспекте Предвечного Логоса, в его интеллигентной презентации своего представляющего или, что здесь едино, воображающего разума, то есть в экзистенции, меональность зла не может вообще существовать как факт, и тем более, не будучи способной быть предметной, она не способна обладать какой – либо терминологической или иначе прикладной функциональностью. Зло как субстанциально неблагой феномен, то есть как паразит, в разуме существовать не может. Как уже упоминалось в этих текстах, зло в интеллигенции разума присутствует не в своём сущностном паразитарном качестве, не субъектно – топологически, потому что у него нет субъектности, а потому что любая топология подразумевает наличие фонематического цифрового синтеза историчности имён, то есть памяти, которой, естественно, у знакового номинала указания на возможность зла в самом разуме быть не может; он существует в каноне своей субстантивности, то есть в фиктивном аспекте, определяясь качественно во времени только гибридным химерическим образом. Но если в эйдетической химере сохраняется общий принцип единой линии памяти, то это означает, что, даже если она построена пусть и на метафизически разведённых по времени и видовым наименованиям образах, это всё равно будут маркеры историчности единой линии памяти одного монолитного сознания, обращающегося в эйдетической химере как к собственному, ни разу не заимствованному извне потенциалу. Однако инфернальная химера - суть совершенно иное: она строится на принудительном субстанциональном антагонизме даже не своей природы, а своего пустотного модуса. Пустотная модификативность является основой построения интеллигентной образности. Это «ткань», фактура самой интеллигентной топологии представлений. Здесь, как уже рассматривалось ранее, существует антагонистичный триггер «квази-» и псевдопустотности. Если в основе симбионта лежит квазипустотность, то есть фикция генерирующей пустотной функции (её ложная виртуальность), то в основе эйдетического интеллигентного генезиса лежит околонулевое множество псевдофонематически стратифицированных номиналов, где «псевдо -» не означает какой – либо фиктивности, потому что фикция, как и вся ксеноморфология, виртуальным образом фактична, и самое главное, фикция в своей функции квазифактична единственно возможным содержательным образом, то есть её квазифункция рассчитана на сокрытие своего псевдовиртуального, то есть подлинного небытия. Это абсолютное ничто, требующее для своего поддержания «чтойности», и оно будет искать эту «чтойность» любыми путями, как свою еду, как единственно возможный для себя источник питания. Находя «чтойность», ничто создаёт химеру своего квазиприсутствия, по сути, по-прежнему не присутствуя никоим самодостаточным образом. Эта форма пустоты формирует вариант своей пасти, воронкообразного «хобота», что создаёт постоянный эффект засасывания, «закачки» в эту фиктивную фактичность отсутствующей фонематической множественности, иной статистики в виде модифицированной памяти исторического настоящего жертвы. Поэтому, по причине своего ложновиртуального присутствия, паразит никогда не может быть накормлен: у него не существует числового фактора насыщения. Здесь просматривается чисто технический вопрос качественности виртуальности эйдетического бытия и фиктивной ложной иллюзорности неблага. Псевдовиртуальность создаёт наведение на представление своей жертвы. Это наведение определяет проникновение паразита в сознание в качестве мыслеобразов, создающих своим присутствием необходимую себе категоризацию в функции различающего ума. Что, в свою очередь, реверсивным образом модифицирует и ксеноморфологически переписывает уже саму основу мышления - интеллект. Основной качественной разницей между двумя формами виртуального присутствия (где, повторимся, сама виртуальность является следствием химеричности сознания во времени) является форма самого этого присутствия, то есть то, каким образом представление виртуально расположено в сознании. Если рассматривать эйдетический канон построения тела, сомы самого представления, то в этом случае сознание имеет дело с терминологической, персонально скрыто - субъективной фонематической статистикой. Эта форма присутствия либо актуализирована, если речь идёт о представлении антропогенных акциденций личности, либо можно говорить о чисто инжиниринговой логике того, что является терминологической - для себя латентно - субъективной сущностью, обладающей чисто логическим телом. Здесь необходима чёткая категориальная дефиниция. Антропогенное сознание способно представить себе (как это и происходило в том – же антично – римском сознании) актуальную субъективность всего экзистенциального реестра твари. Поэтому опираться только на атрибуцию представления, рассматривая содержательную разницу блага и неблага в качестве аспектов возможного поэтического выбора атрибутов красоты своего бытия, равным образом виртуально присутствующих во времени, невозможно. Здесь может существовать лишь один критерий атрибуции пустотной модификативности — это понимание того, какова она сама для себя. Иными словами, обладает ли она таким фундаментальным креационистским качеством любого эйдетического творения, как уникальное личное имя, как Идам. Идам подразумевает наличие приданного ему шельта со списком своих технических имён, где каждое имя проявляет меру отцензурированного временем участия этого имени в построении (если это необходимо по статусу) своей субъективно рефлексированной личности как ключевого, фундаментального основания сознания самой свободы, ведь вне актуализированной субъективной формы свободы не существует. Так вот, пустотный принцип эйдетического модифицирования подразумевает пути абсолютной тотальной субъективизации своего творения безотносительно его исходного видового статуса. Это, в свою очередь, означает, что творения в бесконечно долгосрочной перспективе станут или должны стать творящими. Это путь к номинально оставленному Идаму, модифицированному своей причастностью ко времени, в который, как и в рай, нельзя вернуться дважды, потому что, как известно, невозможно войти в одну и ту же реку. Когда речь идёт об инфернальных пустотных модусах вакуума, то основой любой такого рода пустотности является её подлинная вневиртуальная ничтойность. Эта ничтойность не псевдопустотного гипотетически - семематического околонулевого номинала, а квазипустотного присутствия внесубъективной, тотально безличностной феноменологии одного единственного бывшего, потерянного, то есть юридически (эйдетически - реестровым образом) не существующего имени особи. Особь может продолжать свою антропогенную наименованность по принципу аналогии, но это не означает наличие её сохраняющего права на своё имя, потому что этого права больше не существует.
Таково свойство антропогенного сознания, что со времён Адама оно всё наименовывает, даже то, что миллиарды лет назад выбрало путь своего тотального обезличивания в теле особи. Поэтому инферно отрицает право на эйдетическое имя у всего, что так или иначе подпадает под его власть. Исходя из всего вышесказанного, можно утверждать, что категорическим сходством любых пустотных модификаций, их эйдетических форм и симбиотических модусов присутствия является однозначное наличие латентной страсти к обретению возможностей своей личностно наименованной субъективной актуализации. Но здесь существует качественное различие: неблаго уже обладает опытом обладания своим потерянным во времени историческим именем и поэтому стремится, конечно, на своих условиях вернуть его себе; эйдетические творения находятся в альтернативной ситуации отсутствия опыта своей субъективной актуализации во времени. Поэтому неблаго стремится вернуться к своей субъективизации не менее страстно, чем все (за исключением всеобщих феноменов типа времени) творения эйдоса стремятся к её обретению. Следовательно, проблема заключается не в самом этом стремлении, а в способах его достижения, в том, что можно определить как методологическую качественность самих подходов. А сам этот аспект мотивационно направлен в диаметральной развёртке своего исторического контекста стремлений и страстей. Когда речь идёт о псевдопустотном эйдетическом контексте, то, повторимся, в этом основании присутствует потенциал прогноза своей уникальной субъективно – личностной множественности, расположенной в протоколах поддержки беспрецедентности своего сознания в рамках возможностей своего видового статуса, то есть в своих генетически специализированных допусках и приближениях к этому подлинному категорическому императиву. Если речь идёт о природе ксеноморфологической пустоты, о вакууме, то в ней под фиктивными виртуальными паразитарными маркерами, по сути, эсхатологически безнадёжно для себя присутствует только одна особь. Её креатуры никогда не будут иметь права на эйдетически личное идамическое имя, они всегда будут ономастически потеряны, то есть подлинно ничтойны в своей неназванности. Их имена никоим образом не являются чем – то личным, это псевдоимена (подлинные псевдонимы) одной и той же твари, потерявшей право на своё субъективное имя, но при этом, по условиям своего заключения во времени, сохранившей в нём (в силу исходного конкордата, гарантирующего творению возможность истолковывания им своего поэзиса) право на понимание своей красоты. Если в особи, как в колониальном организме, и осталась эфемерная субъективность, то она сохранилась как суррогат, то есть в патологизированной версии абсолютной солипсической страсти к самой себе. Подобный завершённый солипсизм тотально (без малейших вариантов) исключает любое иное право на автохтонность своего понимания поэзиса. Подобное позиционирование стирает право для всех иных на их поэзис.
Уничтожение субъективного времени «вьючного» происходит до тех пор, пока либо жертва не перестанет быть таковой, найдя технологию каузальности (спасения), то есть способ вернуться по «нити» памяти к первоистокам своей уязвимости и тем самым получив шанс на аутоэкзорцизм, либо она не получит шанс на подобную квалифицированную помощь извне или от себя.
В любом случае жертва так или иначе перестанет быть таковой, будучи полностью утилизированной до своего остатка. Сам по себе ксеноморф не способен не резать куриц, несущих для него «золотые» яйца; процесс утилизации своего вида может контролировать только его реципиент. То есть подобная гибридная стратегия инферно — это чисто человеческая программа, но если хозяину сознания удастся взломать подобный алгоритм, то и сам носитель, и его жертвы равным образом будут уничтожены без всяких сантиментов, так как бес вырвется на оперативный простор окормления здесь и сейчас, а саркоме сентиментальность не свойственна, в отличие от её человеческих генерализованных пролонгаторов. В связи со всем этим повторимся: в эйдетическом представлении, в интеллигентном разуме симбионт существует только как гипотетический аспект возможностей. В интеллигенции он может обладать исключительно тавтологическим номиналом памяти своей собственной знаковости, то есть памяти себя как знака указания на нечто, что им не является. Таким образом, неблаго лишено в разуме какой – либо своей соматики и, соответственно, возможности паразитарной привязки к жертве: ему там не на чем и не на ком паразитировать.
Гибридные паразиты существуют в разуме не в своей фактичности, не в своей истинной природе лярв, а как абстрактный принцип возможного выбора, как будущее со всеми своими вариантами, как то, чего нет, и одновременно как то, что существует в качестве возможности. Они существуют как смыслообразующая альтернатива. Бинарный разум Софии знает о подобных рисках, о возможности зла, но сам он злом, конечно, не является. Знание зла как понятия, как феномена, обладающего своей, пусть и противоестественной логикой, позволяет разуму понимать логику самой этой логики без всякой непосредственной, фактической причастности к ней самой. Даже профессиональное фармацевтическое знание о сущности наркотиков само по себе не делает самого знающего наркоманом, поэтому на зло необходимо смотреть в зеркало Персея [64], через его абстрактное знаковое самоуказание. Зло в разуме — это только абстракция возможностей монады, просто каталог её возможного выбора, формальное перечисление вариантов, как в Уголовном кодексе перечислены преступления и статьи, но сами преступления по факту не существуют.
Коллективное бессознательное хранит абстрактные ядра семантики зла в их чисто гипотетических последовательностях. Это аспект чистого потенциала. Но ситуация такова: в данном положении действительно начинает работать поговорка, говорящая о том, что «свято место пусто не бывает», и что паттерн сознания может наполнить эти абстракции предметной реальностью субстанциональных компонентов, хранящихся в горизонте событийности.  Паттерн сознания обращается к абстракции и конвертирующим образом, призывая поэзис, то есть поэтически, превращает её в фактичность.
Однако процесс рождения на уровне видовой мутации нагуаля всегда остаётся специфически возможным (эта возможность открывается и идёт вслед за соответствующей антропогенной мотивацией), когда его структура модифицируется паттерном сознания из эйдетически единой, монолитной и только иерархически номинально инаковой видовой формы в патогенно единообразную, находящуюся вне трансцендентной иерархии видов, формально гомогенную систему. То есть, по сути, эйдетическое равенство ликов, их правовая симметрия смещается в однозначное доминирование зверя в его привлекаемом паразитарном аналоге, что приводит синтаксис нагуаля к законченной фрактальной структуре квазигибрида, где патологизируется и дегенерирует сам принцип эйдетической организации субъектной монотонности времени, образуясь за счёт полного стирания только одного лика гибрида - его антропогенной видовой составляющей. Здесь возникает естественный вопрос: если следовать эйдетической логике химеры и полагать, что она всегда в своей программной норме строится на единой линии метемпсихоза имён единого шельта, то есть основывается на единой линии памяти, то откуда может быть привлечён паразитарный зверь в качестве инфернального носителя? На самом деле здесь существуют как минимум два аспекта: первый и самый логичный связан с возможностью наличия глубочайшей онтологической уязвимости именно в области метафизики имён. Иными словами, сознание может обладать опытом дионисийских воплощений в топологии паразитов, в своей аутентичности не несущих за своё бытие никакой ответственности и не имеющих соответствующих последствий, кроме как раз тех, о которых идёт речь. И есть ещё один аспект, где подобные имена, так или иначе долженствующим образом прописываемые в шельтах творения, не являются частью исходного реестра видовой наименованности и поэтому именно они и не генеририруются, не определяются программой шельта конкретно осознания, а вынужденным образом привлекаются действительно извне, по запросу региона, то есть они появляются помимо и, по понятным причинам, вопреки самой уничтожаемой этими именами программе. Но на самом деле в контексте рассматриваемой темы этот вопрос является чисто академической проблемой, разрешение которой можно отложить до лучших времён, потому что эта тема никак не приближает к пониманию рассматриваемой темы химер.
Коллективное бессознательное как природная основа памяти этически нейтрально — это нулевой горизонт самой вертикали и вертикаль горизонта. Однако можно ли говорить о чисто стерильной, пустотной характеристике понятий в бинарном логосе, месте бытия нагуаля, об абстрактной основе семантики, о маркировании зла как зла, о зле как дефиниции, как принципе, можно ли вообще говорить о феноменологии зла только на уровне парадигмы разума? Разум, как мы выяснили, — это и есть хранилище парадигмальных образов любого уровня. Общность понятийных ядер эйдоса проявляется только в их причастности природе самого разума. Благой аспект разума на уровне единоприродности понятий самому разуму позволяет понятиям в качестве субъектных феноменов (в категориях всеобщности между субъектностью и субъективностью нет различий; они суть всеведущее одно) быть частью процесса внутренних разумных структур самого разума в его едином эйдетическом бытии. Отношение ко злу в контексте интеллигентной онтологии разума как Логоса будет определяться как благое только по факту определения причастности понятия зла в качестве абстракции, олицетворяющей вместе с остальным реестром понятий положение смысла экзистенции как топологии, предоставляющей все возможные наименования как уже эйдетически осуществлённые (то есть бытийствующие как сущности) и как альтернативно неосуществлённые (то есть существующие вне своей сущности, в качестве сущности, знакоуказывающей на иную себе сущность как техническую возможность осуществления определённым образом наименованной формы мотивационной свободы). «Вольному воля, – спасённому рай» - так определялся этот принцип экзистенциальности сознания раньше. Смысл, как уже упоминалось ранее, существует в экзистенции хаосийски сокрыто в массиве чувств и одновременно логически открыто, но в любом случае он лежит в ситуации своей постоянной понятийной гипотетичности, в возможности его объективного квалифицирования по его истинной природе как актуального, так и потенциального характера. Время цензурирующим образом сохраняет конвенции форм всего в себя вобранного, и у всего во времени должен быть нумерологический маркер наименованности, где буквы или иероглифы идентичны цифровому астральному коду доступа к своей сущности, но сущности, подчеркнём, именно ограниченной временными границами своего рабочего имени. Расширяя наименованность, пусть и текстового характера (здесь синтаксис расширения роли не играет), мы приближаемся к терминалу исчерпывания временного рабочего контекста имени и возможности перехода к метафизически - идамическому имени, к которому можно вернуться по обратному алгоритму шельта.