Феноменология химеры. Глава 62

Глава 62. Свобода времени. Дихотомия химерической атрибуции. Заинтересованная нейтральность времени. Расширение зверем возможностей смысловой топологии (повторимся ещё раз). Феноменология воли. Катастрофический стиль бытия. Понятие сумеречного синтаксиса как интенсификативного пропорционирования. Обладание пустыней суггестии как признак эйдетического сознания. Категорическая невозможность суггестии для ксеноморфологического типа сознания.

Квазигибрид вынужден номинально «поддерживать» (не съедать сразу) определённое количество «нормальных» паттернов - хотя бы в военной отрасли, в медицине, - потому что тотальное уничтожение носителей эйдетических парадигм разрушило бы маскировку чудовища и лишило бы его корма. И самое главное: стерильное зло без масок становится раскрытым, и в этой редкой во времени ситуации его легко сжечь, а когда оно берёт заложников, уничтожить его, не причинив вреда тем, кто волею – неволею включён в коммуникации с симбионтом, гораздо сложнее. 
Тема, которую можно считать открытой, — это принципиальный вопрос о возможности или невозможности бытия «нормального» сознания, находящегося в нулевом горизонте энтропии, в ситуации времени своей судьбы. То есть речь идёт о сознании, подошедшем к терминалу исчерпанности для себя самой необходимости в химеричности, об эйдетически скомпенсированном региональном паттерне, в силу своего продолжающегося пребывания в субъектном времени остающегося в сфере бытия своего зверя нагуаля. Речь на самом деле идёт о предметном содержании субъектной «нормы». Здесь возникает прямая аналогия с ситуацией, в которой находился Сын Человеческий. И ответ так же находится в Его бытии, потому что продолжать быть расположенным во времени при отсутствии своей химерической зависимости, в сохраняющейся необходимости, можно только ради других, ради их спасения - спасение не от времени, а с помощью времени из него же. Время создаёт технические протоколы, дающие эсхатологическую свободу получить возможность быть извлечённым из себя. По сути, оно стремится к освобождению от всей обременяющей его твари, но делает оно это эйдетически: то есть не через насилие, а через создание технических (в терапевтическом смысле) условий, позволяющих творению самостоятельно принимать решение, сколь долго оно согласно оставаться во времени. Время никого не изгоняет, его терпение феноменально, и, по сути, оно будет инфинитезимально пребывать вплоть до окончания своего долженствования и после него. В связи со всем вышеизложенным можно сказать, что субъектно время всегда абсолютно свободно, а собственные судьбы свободного от своего долженствования времени, конечно, неисповедимы.
Здесь не идёт речи о тех, кто является частью квазихимеры, о тех, кто при жизни может считаться, по сути, уже вычеркнутым из книги бытия (дважды умершим). Это фундаментальный вопрос антропогенной нормы, берущейся в контексте её смыслового раскрытия в последовательности горизонта энтропии, то есть во временности. Существует уже упоминавшаяся здесь проблема химерического паритета ликов, и суть этого проблематического вопроса заключается в том, каким образом его достичь и, главное, чего именно антропогенный вид должен в конечном итоге достичь. Потому что пока во времени существует сама потребность к подобной конвертации, сам факт её востребованности свидетельствует о том, что химера существует в постоянной субстанциональной асимметрии, если рассматривать лики химеры в контексте одного определённого экологического горизонта. Сам этот горизонт всегда конвертативным образом иконологичен; вопрос заключается в том, что мера дионисийского совершенства именно в рамках видового паттерна у зверя вообще внятным образом завершена. Подобная завершённость определяется как геральдичность. Основная разница между иконологией и геральдичностью (в этом контексте) состоит в том, что иконология является повсеместным, то есть имманентным свойством любого образа творения, а иконологическая геральдичность, в отличие от иконологии, является чётким атрибутом антропогенной химеры сознания, признаком её присутствия. Иконология вообще сама по себе является универсалией, не обязанной в силу своей феноменологической природы иметь какое – либо отношение к химере сознания. Она всегда фенотипически отражает миф как программу фонематической редукции, иначе говоря, региональной экклезиологии любого вида творения. Вопрос заключается в том, способна ли подобная мера быть понятой и, более того, даже исповедуемой. Так вот, исповедование иконологической числовой меры, иначе говоря, пропорциональности, определяется как геральдичность. Но есть ещё один фундаментальный пробел, имеющий чисто онтологический характер: - антропогенная иконология как таковая не существует в своём всечеловеческом горизонте атрибутирования, она вообще не обладает никакой внятностью и выраженной однозначной определённостью, потому что в этом случае речь должна была бы идти о максимальном приближении к сыновней антропогенности Логоса. Богоподобие, ни разу не являясь богоидентичностью и даже какой – либо формой боготождественности или богоконгруэнтности, определяется именно этим самым инфинитезимальным приближением, где мера самого приближения может артикулироваться от своих бесконечно больших до бесконечно малых величин, которые никогда не исчерпают своей малости, не пересекут субстанциальной границы апофатичности Логоса, оставаясь в и так неисповедимой в данный момент антропологической апофатичности. Паттерн сознания (то есть субъектность как таковая) не может избежать контактов с квазигибридными системами, так как мир повреждён и наличие зла в нём является общепринятым трюизмом. Большинство вынуждено как – то коммуницировать; попросту говоря, оно элементарным образом создаёт усреднённые значения своей рутинной повседневности, ежедневно отправляясь на работу, посещая различные социальные профили, структурные подразделения гибридной системы и нередко одновременно квазигибридной антисистемы, живя внутри неё, будучи её частью. Представим себе такой банальный пример: в одной клинике могут одновременно работать скрытые врачи – садисты (Менгеле) и праведники (Корчаки). Очевидно, вопрос каждый раз стоит одинаково: в какой мере сознание вовлечено (пусть и вынужденно) в химеру квазигибридного типа? Существует ли конвенциональный меж -, но при этом никогда не метасубстанциональный компромисс, определяющий технический протокол допусков и посадок номинала подобной коннектации; есть ли топология (поле гомогенного присутствия имени как фонемы) взаимодействия с гибридной химерой, масштабная сетка допустимого без фатальных потерь для паттерна антропогенного сознания? Где проходит граница необратимости взаимодействия, после пересечения которой регион достигает фаустовской точки невозврата и начинает дегенерировать в сторону слияния с химерой на органическом уровне микрофлоры? Это вопрос выживания сознания как вида. Очевидно, что быть свободным от этих рисков невозможно, и подобные протоколы взаимодействия, и характерология этого контакта имеют свои пределы, пересекать которые недопустимо. Значит, надо очень чётко понимать условия игры эйдетической и инфернальной химер с сознанием своего потенциального донора или потенциального соратника. Но для того, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию сути своей природы и соответствующих этой сути рисков, необходимо просто признающее понимание того, что сама институциональность химер является фундаментальным основанием антропогенного сознания во времени.
Единственным приемлемым условием взаимодействия с гибридной химерой, ввиду невозможности уничтожения её феноменологической фактичности на данном этапе развития её приспособительных механизмов, условиями «процветания» которых является наличие фронтальной уязвимости сознания, является практика бескомпромиссного «выжигания» любых личных симбиотических проявлений. Практика «бусидо», покоящаяся на высшем аспекте пентады разума - на категориально различающем уме, определяется стратегией «мёртвой земли». Эта «сожжённая» земля может быть рассмотрена (в идеале терапевтики, то есть профилактически) как объект гипотетического или уже осуществляемого ксеноморфологического интереса. А интерес этот актуализируется наличием потенциальных симбиотических возможностей, создаваемых субъектными уязвимостями. Поэтому здесь необходимо чёткое понимание своих структурообразующих приоритетов, первым из которых является понимание того, что сама по себе химерическая институциональность, используемая любым типом паразитов для своей ингрессии, неотменима. Иными словами, нет смысла бороться со своей природой, продиктованной вмещающим ландшафтом субъектности времени. Эту ситуацию необходимо использовать для уничтожения вируса, опираясь на сильные стороны химеры, на её пластичность, способность создавать экстремальные ресурсы времени для принятия решений, потому что время – это не спекулятивный эвфемизм, не деньги; время – это аналитический ресурс, который эйдетическая химера позволяет растягивать в соответствии с возможностями геральдической характерологии зверя нагуаля. Вся драма и трагичность антропогенного бытия исходят из этого неустойчивого химерического положения, но именно эта неустойчивость создаёт условия, сбивающие «прицел» ксеноморфологической агрессии. Зверь запутывает вирус, расщепляя фокус его атаки, наматывая инфернальный силовой импульс на себя, на свою геральдику, где сохранено в мифе то, что сам антропогенный вид давно потерял – идеальное эдемическое сознание. Эта двойственность антропогенной природы, фонематический «рисунок» субъектного характерологического маркера сущности, может стать лабиринтом для минотавра, способом его торможения и уничтожения. Её придётся и необходимо использовать - эту принципиальную химеричность нашей природы. Необходимо найти среди бесконечного каталога возможных нагуалей тот высший мотивационно - императивный горизонт событийности внутри своего нулевого, нейтрального топоса общей субъектно - неопределённой готовности, который идеально бы соответствовал тем эйдетическим аспектам эсхатологических чаяний, которые присутствуют онтологически, то есть в виде постоянного фундирующего заклинания к самым глубоким имманентным горизонтам своей первозданной сущности, к первоимени божьего «оклика». 
Здесь понятие нагуаля используется как собирательный образ единственной возможности выживания в условиях физико-метафизической реальности бытия горизонта событийности. Приходится исходить из фатальной необходимости для любой монады занимать поневоле дихотомичное положение в двух развёртках эйдоса, в средокрестии храма его времени, учитывая и вертикальную событийность духовной иерархии пентады чисто эйдетического характера, трансценденцию восхождения к высшим формам истолковывания поэзиса, и горизонтальную соматически – смысловую, экзистенциальную проекцию как верификацию эйдетического логоса, воплощённого в компартиментальной осевой мифологии времени образов его интеллигентного представления.
Любое сознание определяется как экзистенциальная топология, как статистическое цифровое единичное множество сакральной пространственности протяжения функции личного имени (а любая топология строится исключительно на сакральном первоимени, а не на корпоративной конъюнктуре технологических, иначе терминологических, имён; и только отчасти в постоянной химерической корреляции с первоименем она может базироваться на именах корпоративно - личных, то есть на разделённых именах).
События двух временных горизонтов происходят одновременно, их одномоментная резонансная взаимная коррекция на уровне формальной одновременности самой событийности имеет принципиальное значение. Абсолютность самого быстродействия этих потоков креста времени в условиях единой конвенциональной системы антропогенного сознания не оставляет самому виду никакого выбора и резервирует очень мало времени для принятия собственной химерической природы как факта пребывания самого сознания внутри своего тела, избираемого в качестве естественного аспекта, обусловленного признанием со стороны региона условий договора с фравашами. Нагуаль — это единственный принцип, позволяющий антропогенному видовому региону бытийствовать в двух горизонтах одновременно: в небесном горизонте условной субъектности, определяемой безусловной константностью геральдического потенциала зверя, и горизонтальном топосе постоянной виртуальной относительности объективируемого мира. От квазигибрида антропогенное сознание отличается, как мы уже писали, только характером своих внутренних связей, но это различие фундаментально.
Время создаёт технические условия для воли, потому что чистое исходное воление как таковое – это, прежде всего, страсть к собственной природе, к собственной изначальности как ослепшей от себя, от интеллигентного света в себе как от своего исходного аутоапофатизма (а апофатизм есть форма слепоты) вследствие первоимпульса возникновения силы потрясения от самой своей прецедентности, от возникновения самой своей фактичности, появившейся в качестве бытия силы, создающей гипотетичность своей субъективности, своей личности как имени, то есть своё будущее. Эта самопроизвольная самовобранность силовых интенций Господа, которые могут быть определены как стихии или, если точнее, как субъективные личности - стихиали. Она не является какой – либо нарциссической формой, потому что нарциссизм является выбором себя как своего императива, но так как невозможно быть идеалом себя для себя же, а только и исключительно для другого, то это очевидная форма симбиотической патологии любви к своему престидижитатору. Стихиали, будучи для себя анонимными дифферентами исходной энергемной апофатики, автохтонны, потому что в своём перманентно монадологическом аспекте не знают ничего, кроме себя и своего имени. Таков исходный статус, свойство монад, их стерильное положение вне имени, вне шельта. Шельт может быть придан лишь Идаму, то есть монаде, конвенциализированной своим именем (ставшим собою)для осознанного бытия. Воление – это всегда страсть к гипотетичности самого себя как номинально лежащего в псевдофонематической пустотной готовности к бытию в качестве иного себе. Это имплицитное стремление к топологическому региональному расширению, но не того, чем регион уже является (это было бы именно нарциссизмом, то есть технической тавтологией, которая как патология в норме блокируется как то, что эйдетически невозможно), а к меону, к эйдетическому экспансивному становлению.
Воля как сила проявляется в страсти как чувстве неотменной, точнее, неотменимой потребности обретения наименованности, в страсти именно как первозданной стихии чувства своей анонимности как катастрофической недостаточности. В самодостаточности нет воли; точнее, она, конечно, есть, но проявляется она уже в мотивации стагнирующего самосохранения, то есть в энтропии страстей умирания, в воле к смерти. Здесь, во времени, смерть аберративно рассматривается как покой, но покой возможен только в воле, в центре циклона, в сосредоточении своих запредельно экстремальных усилий, невозможных вне технической поддержки суггестии скучания, обеспечивающей инжиниринговый протокол доступности для сознания ситуации свидетельствования его экзистенцией.
Страдания скучания естественным для себя образом должны быть инициированы лишь при выстраивании соответствующего паритетного пропорционирования первоначального креационистского импульса, развиваемого мерой интенсивности самой силы исходных стихиальных аспектов (где возникает техническая необходимость фиксации в пустотности удержания экзистенциального свидетельствования, возникшего в нагуале общего потенциала синтаксиса теневой конвертативной интенсивности) и становления соответствующей интенсивности антропогенной осознанности хаоса зверя нагуаля логосом своей катастрофически недостаточной геральдичности. Именно осуществлённая наименованность позволяет создать сам поэтически (во времени экзистенциально) легитимизированный паритет, хранимый в сумеречном синтаксисе сфинкса нагуаля, где совершается таинство этого теневого пропорционирования, в конечном итоге становящегося доступным логическому антропогенному измерению.
Поэтому воление является стилем катастроф или, говоря иначе, катастрофическим стилем бытия.
По отношению к себе самой любая химера (безотносительно своего индекса комплиментарности) принципиально антидуалистична, её синтаксическая природа гомогенна. Для её ксеноморфологического варианта не существует вертикального горизонта познания, есть только нисходящий горизонт обратной трансценденции приспособления, путь пищевой адаптации и выживания в чуждой ей эйдетической природе самой основы бытия. Вирусу по определению глубоко чужда любая форма рефлексии; более того, рефлексия паразиту ненавистна феноменологически, поэтому безвозвратно одержимое сознание ненавидит любые интеллектуальные проявления других, справедливо усматривая в этих возможностях диагностические угрозы своему существованию. Отсюда глубокая ненависть филистеров к любым формам метафизического познания. Но это не значит, что у саркомы нет своей системы отсыла, своих глубоко специализированных по функции (но не по общей механике) форм фундирования к своему, контролирующему её, основанию. У неё есть пути к своей специфической базе данных, к своему инфернальному бессознательному. Но есть и фундаментальная разница между структурой сознания эйдетического зверя наугаля и инфернального проводника: у инфернальных медиаторов не существует за ненадобностью своей формы суггестии, своего продуктивного кошмара свидетельствования экзистенцией, то есть у них не существует подсознания. Квазихимера обладает общим, одним на всех, колониальным интеллектом и поэтому лишена любых рассудочных персонализаций. Это интеллект чисто машинного типа: он работает по заготовкам, по исходным жёстко детерминированным шаблонам, предметно оправдываемым индульгированным (фиктивным) смыслом, качественно аналогичным своим же поисковым пищевым системам. Поэтому данная форма интеллекта селектирована таким образом, что полностью лишена всего избыточного для себя; прежде всего, она лишена этической мотивации. Это однонаправленное, линейно протяжённое, одномерное сознание фатального хищника, который миллионы лет создавал систему своей безопасности, полностью вынесенную за любые риски метафизического трансцендентного восхождения. Поэтому колониальное сознание осуществляет своё обратное становление, стратегия которого направлена исключительно на утилизацию субъектной энергии любого доступного, уязвимого сознания, на предотвращение того, чего «легион» боится больше всего, – своего собственного пресечения в этом свете. В нём штамму не удержать своё существование; в этом свете сознание перестаёт быть пищей, и, в силу отсутствия чужой аннексированной силы, колония начнёт путь очищения мира от себя: она вынуждена будет поедать саму себя, вплоть до того, что тот, с кого всё началось (Ариман), сам будет автоматически аннигилирован собою же. Но путь претворения возможен только во времени; топология безвременья, посмертие, уже ничего не претворяет, а судебным образом констатирует. Это, в лучшем случае, аспект метемпсихической «передержки», вариант отдыха на своём пути в Египет.
Квазихимерическое сознание одержимого (если под этим невыносимым давлением раскрытой экзистенции длящегося во времени скучания оно не становится кшатрианским по своему духу сознанием воина, никогда никуда не отступающего, всегда продолжающего бороться в любых поставленных ему или им самим условиях, что по итоговой сути происходящего одно и то же; если, конечно, это не сознание сломленного, генерализованного на роль палача, на роль Цахеса [23], «вьючного», сдавшегося на  милость победителя, на «милость» законченного психопата для того, чтобы неизбежно самому стать таким же) однонаправлено на инферно и просчитывает только варианты развития в соответствии со своей природой. Квазихимера является специалистом в области создания ловушек разума, она гений имитации, благие аспекты для неё - только локализованные ею же фрагменты бытия, которые она всегда стремится вырвать из эйдетического синтеза, из их исходного конвенциального софиологического контекста. Понятие блага никуда не исчезает; напротив, оно становится «мёдом» мухоловки, оно подаётся паттерну на блюде как безальтернативная поэтическая единичность, полностью замкнутая на самой себе. В этой ситуации границы благого феномена, его эйдетические связи не просто обрываются, они тщательно маскируются, и паттерн антропогенного сознания видит перед собой только «грушу», но не руку, держащую её за ниточку.
Эта технически совершенная операция по расчленению, по искусственной дифференциации единого смыслового поля феноменов горизонтальной проекции является любимой уловкой симбиотической химеры (охотника). Она старается всё сделать себе подобным, она создаёт привлекательные образы, привлекательные концепции, которые способны завораживать только вне эйдетического поля Софии. Это, по сути, ментальные изоляты, обладающие нередко номинально (но не феноменологически) сложной «логической» мимикрией, структурой, тщательно скрывающей границы и, главное, истинные смыслы своего возможного применения, создающей у реципиента иллюзию органического контакта с якобы единоприродным ему конвенциальным полем разума. По сути, — это «выкидыши», симбиотически абортируемые из конвенциональности, феномены, извлекаемые квазихимерой так, что при этом они вынуждены полностью лишиться своей материнской подпитки эйдосом. Искусство создания пищевых цепочек паразитарным нагуалем химеры состоит в «подманивании» им региона, в создании у сознания иллюзии своей единоприродности его собственной эйдетической природе. Гибрид формирует образ блага как феномена, имитирующего самого себя, удваивающего свою естественность и тем самым расщепляющего своё единое смысловое поле до состояния самого гибрида. Эта приманка, как ситуация или как понятийная структура, как философема, работает в качестве феномена, якобы способного к развитию за собственными пределами; то есть эта уловка формирует в сознании жертвы переживание её возможностей трансценденции. Однако на самом деле подобные модули индульгенции лишены коммуникативных связей с эйдосом. Они работают только как батарейки, как аккумулирующие для химеры свою оставшуюся от прошлой жизни энергию витальности. Они отдают химере оставшуюся у них и захваченную ею силу, а потом выбрасываются как шлак или же, что ещё хуже, они вербуются, становясь генерализованными «вьючными» паттернами, квазиживотными, создающими поле страданий для своих бывших. Условно определяемый как «нормальный» паттерн сознания в конвенциях коммуникации с социальным аспектом химеры вынужден идти по очень тонкому льду. Если субъектный регион (присутствие) хочет сохранить свою эйдетическую природу, то ему приходится учиться осторожности в форме постоянно актуализированной внимательности различения. Он должен просчитывать каждое своё действие, так как, по сути, находится на оккупированной территории. Есть, конечно, исключения, когда охранные механизмы сознания работают, как говорится, «на автомате». Это бытийные сценарии, где регион «по умолчанию» ведут ангелы-хранители, настолько сильные и такого выдающегося рода, что такой паттерн сознания оказывается, по сути, застрахован от серьёзных ошибок; при этом он до поры до времени может даже не задумываться о философских проблемах бытия. Ему, что называется, везёт, хотя ничего случайного в этом везении, конечно, нет: просто работают заслуги предков, благие дела фравахара – код, по заслугам благих дел рода, потомкам даруется определённая гарантия. Но подобная ситуация склонна исчерпываться; без включения осознанности сама по себе, чисто инерционно, она долго продолжаться не может. Повторимся: если баланс подобной ситуации сознательно не поддерживается, то он начинает смещаться в сторону квазигибридизации связей паттерна нагуаля, что приводит к накапливанию аберративного поведения, и это способно постепенно начать ослаблять защиту рода, вступая с ней в непримиримые противоречия. Поэтому для антропогенного вида самое правильное поведение — это изучение механизмов защиты через осмысленное приобщение к светлому религиозному эгрегору: христианскому или мусульманскому. То есть здесь речь идёт о следовании предписаниям, оставленным великими пророками: Заратустрой, Мухаммедом, Спасителем. Вне этих эйдетических сверхсистем паттерн сознания обречён. Проскальзывающее игнорирование великих софиологических систем, категорический отказ от своего, хотя бы чисто интеллектуального поначалу, приобщения, при одновременном исчерпывании инерционных гарантий рода, запускает процесс видовой дегенерации зверя нагуаля. Это всегда вопрос времени и исчерпывания комплиментарно положительного «сальдо» в книге жизни конкретного сознания.
При взаимодействии сохранного, условно «нормального» паттерна сознания и социальной химеры на предварительном уровне конвенций вырабатываются правила компромисса, ничья земля, поле взаимодействия. Эти допуски и посадки определяют допускаемый без фатальных потерь коэффициент «обработки» поверхностей в момент их притирания, контакта. Это и есть конвенции допустимых во времени неизбежных естественных аберраций, отклонений от безусловного идеала, от парадигмального уровня разума. Реальность обладает «плавающим», то есть нормативно артикулирующим относительно абсолютных норм флюксийным характером допустимых погрешностей, где эти пограничные конвенции могут несколько отклоняться в серую ароматичную зону компенсаторной ответственности зверя нагуаля. Это оказывается необходимым ввиду того, что всегда существуют риски избыточной аберративности, связанные с потерей статистического экстенсивного фактора, со статистическим превышением усреднённых возможностей спекулятивного домена сознания. Иными словами, сознание может испытывать ситуационное давление избыточного для себя множества вариантов, предоставляемых горизонтом событийности; оно может быть подвержено слишком сильному для него давлению привходящих аспектов. Но у любой подобной «вилки» есть границы, есть вещи относительно невозможные и есть аспекты абсолютной невозможности. Любой антропогенный регион сознания всю свою стандартную длительность (истолковываемую понятием жизни) практикует взаимодействие с квазихимерой (хотя бы на уровне своей элементарной соматической заболеваемости). Поэтому он волей – неволей, например, при своей вынужденной коннектации с врачами, по мере своих сил принуждается к изучению стратегии своего возможного уничтожения.