Феноменология химеры. Глава 59

Глава 59. Искушение пустотной модальностью. Наименованность как этос несуществующей модальной пустотности. Первичный выбор модусов как антагонистических неопределённостей. Время как местопространственная числовая математическая предметность. Фазовые аспекты интеллекта.

При попадании в определённый промежуток внутринулевого бытия, в околонулевую гипотетичность псевдофонематического множества, равным образом гипотетически возможного как отсутствие цифровой топологии (то есть как ситуация протохаоса), так и гипотетичности самого хаоса как монадологической возможности, паттерн сознания оказывается в сущности любой суггестии, в подлинной ничтойности, где зверь начинает поиск своего охотничьего ареала, поиск хаоса, появляясь по запросу памяти самой субъективности, не способной в этой для себя постмодернистской ситуации автохтонно сохранять себя вне какой – либо пустотной модальности. Разрыв пустоты является ситуацией попадания между её модусами, то есть между фундаментальной дихотомией того, чего нет, но, опять же, между тем, что не существует различными комплиментарными способами. Здесь сознание самоопределяется со своим онтологически первичным выбором вида пустоты, с типологией своего шельта как генома наименованности. Сама наименованность, будучи феноменологией имени, определяет своё имя как комплементарный пустотный модус. Имя исходно является незаполненным структурным аспектом несуществующего мифа; его экклезиология возвращается к собственной возможности перейти интеллигентный терминал эйдетического представления в топос экзистенции, тем самым определив своё место в будущей трансценденции дионисийских видов. Переход от интеллигентного представления к экзистенции определяется как креационистский акт. Идам, первоимя, является интеллигентным первообразом, состоявшимся в рамках эйдетического представления; он существует идеально, то есть не покидая сознания своей отцовской основы. Для того чтобы её покинуть, ему необходимо изменение своего имени, то есть осуществление выбора этического комплиментарного коэффициента своего наименованного модуса возможности. Поэтому оно, первоимя, покидая Эдем, начинает переживать нечто более страшное, чем пустота, с которой оно знакомо хотя бы интуитивно: оно проходит искушение несуществующим, искушение вакуумом. А это состояние внутринулевого цикла является альтернативой пустоте. Пустота – это не более чем возможность, прерывание горизонта времени, аспект свободы вне давления, вне реальности; это «примерочная кабинка», место приватного уединения. Вакуум является тем, что противоположно пустоте: — это предвестник появления квазигибридной морфологии, то есть того, что здесь определяется как ксеноморфизм. Можно определить это ужасом возобновляемой колониальной возможности небытия в интеллигентной пустотности эйдоса. Иначе говоря, — это процесс, который можно атрибутировать как экклезиологическую аннигиляцию.
Метапустотная псевдотопология «дурной» гегелевской бесконечности — это место, которое идентично субъективности времени (но, заметим, никогда не пространство), являющегося, по сути, опредмеченным аспектом модальной нейтральности в её числовом математическом эквиваленте. Время является одновременно и субъектным местом, и числовым, математически длящимся субъективным пространством, но пространством, опять же, чисто экзистентным, то есть смысловым, потому что смысл обладает автохтонным числовым выражением, топологически обеспечивая и будучи сам обеспечен математическим топосом. Это местопространственность времени, где рождается институциональность любой пограничности, любой терминальности и любой маргинальности. То есть это сама химера как хранитель всей возможной феноменологии бытия гибридной сопричастности места как цифры и пространства как числовой гилетической протяжённости, данной как гибрид числовой оцифрованности и цифровой очислованности. Говоря иначе, — это стерильная поэтическая гипотетичность, данная в стилевом компартиментальном аспекте орнаментальной геометрии, где происходит гомогенное самоповторение числовой субъектно - временной монотонной пустотности, пустоты числового номинала, следующей за пустотой следующего числового номинала, лежащих равным образом вне своего гипотетического содержания, вне какой бы то ни было меры. Подобная «безмерность» осуществляется в контексте своей внемерности, и происходит это не по причине неизмеримости чего – либо, а по причине отсутствия того, что можно и необходимо измерять, пусть и в качестве всеобщего феномена. Причина, по которой существует обстоятельство отсутствия того, что необходимо измерять, состоит в том, что существует ситуация чистой неосуществлённости интенций субъективности времени. Это нейтральная пустотность, различаемая изнутри себя как псевдо - и квазипустотные модальности, обеспечивающие, по сути, возникновение необходимости в истинной онтологии субстанциальности. Эта пустота, как исходная модальная дихотомия правыбора, делегируется в суггестию как в подсознание всех видов. Она формирует и, по сути, является самим подсознанием, хранителем тотальной гипотетической свободы избирания поэтического логоса - говоря иначе, своего субъективного определения красоты, точнее того, что гибридным способом избирается как красота, как основоположение смысла своего бытия, не существующего и не способного существовать вне этой глубоко ассоциированной, эстетически выражаемой топологии смысла. Гибридная форма поэзиса – это пустота навсегда (по крайней мере, в качестве синтаксической формы эта «красота» будет актуальна, пока существует время); его можно определить как коридор ничего не отражающих друг друга бессодержательно неосуществлённых зеркал, не отражающих даже самих себя.
Любая форма ужаса приводит паттерн сознания к актуализации процесса выбора своего идеала как стерильного модуса своей неосуществлённости. Этот ужас неопределённости, где неопределима сама эта неопределённость (то есть - это выбор в ситуации дихотомии неопределённостей), подводит паттерн региона либо к ретроградной мотивации обращения к зверю нагуаля, потому что животные и растения как хранители интеллигенции, всегда лежащей вне экзистенции смысла (смысл в протоипостасной топологии интеллигенции просто неуместен), были созданы разумными раньше людей, либо, в случае хронически аберративного «проскальзывания» мимо этих возможностей, в ситуации возвращения к оставленным аспектам эволюции (но это совершенно отдельная тема), чаще всего в качестве единственного оставшегося варианта, регион обращается за защитой к химере квазигибридного типа. И здесь начинается путь также ретроградный, но уже хронически невозвратный, - путь амнезии всех конвенций, дорога в никуда.
Пустота является хранителем договоров; в этом причина того, что не существует договора о самой пустоте, о нулевой апофатической точке её отсчёта. Поэтому этот «перехлёст» проекций времени сам лежит вне времени, вне вечности и конечности - он сам по себе, и эта ситуация является страховкой Зервана, страховкой Предвечного Логоса (как эйдетического разума) от «провисания» паттерна любого видового сознания творения в этической пустоте.
Фундаментальное триггерное основание этики, эта нейтральная преамбула, сам принцип свободы как пустотной дихотомии - то есть, по сути, свято место действительно пустым в своей специализированной пустотности не оставляется; подобное недопустимо, и это, естественно, не допускается (за одним медиативным дионисийским исключением). Таким образом, субъектный региональный паттерн, в силу наличия самой феноменологии «нулевой» пустотной дихотомии суггестивного ужаса скучания, где экзистенция объективирует сам феномен скуки (и в этом заключается уже её личное субъективное долженствование), обречён на выбор. Он может соприкоснуться с «нулевым» аспектом только под прикрытием своего нагуаля и никак иначе - по крайней мере, пока существует ситуация востребованности самой актуализации субъективности времени.
В этой работе нет места стратегии вопрошания, время вопрошаний прошло; пришло время ответствования, иными словами - время попыток дать единственно возможные феноменологические ответы на вопросы, которые неразрешимы методами классической философии в силу того, что для антропогенного видового сознания пришло время необходимости обучения невозможному - тому, как барон Мюнхгаузен смог вытащить себя вместе с лошадью за волосы из болота. Для этого нам нужна точка обзора, то есть феноменология - наука о тотальной субъективности бытия, дисциплина, номинально внеположенная любой другой традиционной дисциплине, в частности, всему массиву философии, но одновременно и остающаяся в своей онтологии глубоко ей, философии, сопричастной.
Поэтому необходимо было ввести понятие нагуаля, точнее, сфинкса нагуаля, как понятие, реально бытийствующее, но не принадлежащее никакой отдельной тематике; это понятие, лежащее на «нулевом» меридиане, то есть, по сути, вне всего, что обладает возможностью быть проекцией как экзистенциального горизонта, так и трансцендентной вертикали распятия антропогенного сознания. 
Мы столкнулись с проблемой пустоты как физического аналога гипотетического присутствия и вакуума как аналога столь же гипотетического, вероятностного неприсутствия чего-либо. Квазигибридные системы, являясь паразитами в чистом виде, генеалогически являются порождениями вакуума. Вакуум, копируя пустоту, обладает своей собственной иерархической колониальной интерполяцией, обратной трансценденцией антиэйдоса. Под горизонтом, под нулевой отметкой, на субуровне работы поисковых систем разума, то есть интеллекта и рефлексии, открывается зеркальная пентада, обратная пирамида антилогоса. Но «нулевая» плоскость, нейтральность — это и есть место пересечения тотема нагуаля и его же антитотема. Предметный аспект этой войны начинается на уровне ноэмы, на ноэматическом горизонте умозаключений. Именно в поисковой системе разума, в функционале логоса с его оперативной тестовой эмоциональностью, квазихимера, симбионт, начинает свою охоту. Потому что у интеллекта есть слабая сторона, связанная с меональными изменениями логоса, и прежде всего с тем, что интеллект является заимствованной, то есть образовательной, одолженной формой знания об императиве, комбинаторной формой компиляции, знанием, которое не гарантирует понимания этого императива. Его изначальная дискретизация в условиях постмифологического раскрытия в горизонте событийности делает интеллект специфическим образом хрупким, но от этого для рассудка не менее необходимым. Это связано с неизбежными поправками на сому, на работу в условиях установок Кроноса, создающего неизбежные смысловые допуски аберраций, накапливающих искажения. Но, тем не менее, интеллект в своей специализированной реципиентной функции становится геномом суггестивных прорывов, откровений, без малейших «швов» интегрируясь в них естественным органичным образом, становясь имплицитной основой прогностического мышления. И то, что в самой суггестии скучания он выносится за скобки самой ситуативной феноменологии, то есть в состоянии апекса гибридной формы мифологемного мышления сфинкса нагуаля он просто не видится (принадлежа сугубо к типу только одного из как минимум двух ликов химеры), - он всегда незримо присутствует своим общекультурным массивом усвоенных образовательных данных, без которых эсхатологический прорыв из времени вообще никогда не был бы возможен.
В течение времени концентрация виртуальности сознания, как правило - хотя во всём всегда есть исключения, - нарастает. В условиях коллективного бессознательного, форму которого сохраняет бинарный аспект ума, интеллектуальные установки сохраняются за счёт их жёсткой страховки и постоянной калибровки киллерной системой самого разума, чистого внутриэйдетического логоса. Когда проекция выходит за пределы четвёртой ипостаси и попадает в горизонт мировости, происходят неизбежные искажения, как при взгляде из-под воды на свет.
Интеллект в значительной степени остаётся сам по себе, голос присутствия ослабевает, и его главное свойство - способность к дискретизации, комбинаторике - становится его ахиллесовой пятой. Интеллект теряет способность по умолчанию видеть понятийную сетку масштабов, смысловой код соподчинённости логосов, их иерархическую пирамиду. Конечно, интеллект не утрачивает полностью способность к видению изречённых аспектов Софии, но эта возможность подвергается сильному давлению химеры. Сминание гибридом масштабной сетки смыслов приводит к перестановке её компонентов, к замене значимых понятий на незначимые, второстепенные. Умозаключение, как итог интеллектуального синтеза, как аналог бессознательного аспекта в пентаде, начинает строиться на аберративных преамбулах и формирует соответствующие неверные установки. В этих условиях поисковая система строит свою рассудочную комбинаторику на иллюзорных предпосылках. Борьба идёт за фактологию, за первичный отбор информации. Замена масштабного канона приводит или может привести к катастрофическим последствиям: дезинтегративному рассыпанию поисковой системы на собственные компоненты. Возникает хаос понятий, потеря эйдетической иерархии приводит логос интеллекта к построению ментальных композиций из ложных предпосылок. Уничтожение, нивелирование квазигибридом базовых понятий приводит к тому, что фундаментом синтеза становятся понятия, не имеющие никакого синтетического смысла.
Интуиция является поисковой системой подсознания; как контрольная система, она определяет себя в качестве поискового ключа к бинарному логосу и вступает в драматическое противостояние с первичными синтетическими ментальными комплексами данных коллективного бессознательного.
Интеллект воспринимает эти комплексные системы как адекватные горизонту. У него нет собственной киллерной системы, за исключением рефлексии отсыла или, на худой конец, чужого опыта в экзотерике наземных источников, которые сами по себе не помогают. Химера вторгается именно в эту страховочную систему, отсекая базовый конгломерат чувств от ментальных поисковых программ. Происходит рассечение единого ментального комплекса, завязанного на пентаду. Охранная киллерная система пентады, естественно, реагирует: база посылает паттерну региона сигналы в виде эмоционально-чувственного импульса страха. Создаётся эффект шизоидного разделения восприятия паттерна: с одной стороны, он испытывает интеллектуальную эйфорию, сопровождающую процессы формального первичного синтеза (это автоматически действующая система поощрения, выработанная эволюцией для стимулирования интеллектуальных процессов). Её проблема в том, что она реагирует не на содержательный компонент (у неё нет и не может быть встроенной системы смысловой калибровки понятий - этим занимается быстродействующая система отсыла, рефлексия), а просто на сам факт успешного результата. Это что - то напоминающее камеру - обскуру, конвертор для моделирования и фильтрации первичных данных, собранных в событийном горизонте. Это игровое поле интеллекта, где процессы отсыла на какое - то время отходят на второй план, позволяя чистой ментальности работать с огромным количеством входящей информации, находя или отбраковывая возможные аналоги ситуации на интеллектуальном уровне чистой аналитики. Просто рефлексия не может сразу просканировать весь колоссальный массив информации, поступающей в поисковый интеллект. Поэтому он как бы отстраняется от своей рефлективной основы, от своего энергемного носителя и остаётся, по сути, наедине с самим собой. Это можно назвать саморефлексией, практикой моделирования «коридора зеркал», самоотражения и построения формальных ноэматических структур, что, по сути, является необходимым техническим условием предварительной обработки данных, проявлением функции чистой ментальной автаркии. Многие мыслители, обладая опытом этих игр, настолько вовлекались в этот процесс, что в дальнейшем вообще игнорировали значимость эмоционально рефлективного аспекта. Вспомним картезианцев, чудовищные концепции французских мыслителей, создававших ментальные прообразы гибридных, составных биомашин ещё в XVIII веке. Феномен чистого разума, его корни, расположены в первичной, со стороны горизонта рассудка, ипостаси, в специфической фонематологии поискового интеллекта. В него фундированы причины потенциального падения или исихиального взлёта паттерна сознания.
Игры интеллектуального аспекта разума, как ему кажется, могут быть бесконечны, но всему положен свой технический предел. Как только интуитивная избирательность включается как система отбора, паттерн сознания принижается до категориального выбора: он должен определиться со своими императивными приоритетами. Напомним, что чем значимее, масштабнее семантический массив элементов выбора, тем он мучительнее, потому что этот выбор, как и любой другой, делается в точке суггестии, в дихотомии её первичных модусов пустоты, на горизонте свидетельствования этого выбора экзистенций в «нулевом» гибридном терминале химеры нагуаля. Поразительно то, что методология выбора совершенно не зависит от масштабов этого выбора, от его значимости, которая как раз оказывает ключевое воздействие на состояние сознания в процессе принятия решений, но в любом случае эта динамика - всегда вход в пустоту.
В аспекте антропогенной саморефлексии происходит очень важный процесс, напоминающий намыв жемчужины внутри раковины. Любое «погружение» интеллекта в свой горизонт комбинаторной компилятивной функции становится предметным прецедентом, учитываемым сознанием как осуществление его событийной фактологии. Поисковый информационный аспект одновременно по умолчанию является процессом саморазвития системологических возможностей каталогизации первичных сигнатур, и всё это в целом, напомним, сознание воспринимает как событийный феномен. Однако при любых поисковых практиках интеллект испытывает особый вид переживаний; эти состояния связаны с процедурой сканирования пустоты своего расположения внутри неизбежной неизвестности чужого опыта в поисках эмоционально - субъектных оснований своей мотивации, так как горизонт иносубъектных знаний раскрывается интеллекту постепенно и алгоритм этого ментального презентирования никогда не известен заранее. Поиск в пустоте – может быть – или в зависимости от найденного стать - крайне болезненной вещью, потому что, как правило, — это первичный контакт с неизвестным феноменом, по сути, с ксенологией чужого антропосфинкса. В этой ситуации интеллект не имеет опоры в начале формирования импульса поиска и отбора, поэтому так называемые интеллектуалы всегда зависимы от чужих мнений, где эта зависимость выражает себя в характерной для чистого интеллекта неуверенности в себе и в своих возможностях. Эта специфическая неуверенность выражает себя в инфантильной потребности постоянного цитирования других. Поэтому именно интеллектуалы во все времена создают инквизиционную социальную суггестию границ познания.
Также стерильный интеллект сам по себе не способен опираться на, по сути, по отношению к нему ксеноморфологическую иносубъектную систему страхующей образовательной преамбулы, что необходимо при переходе к своей второй фазе - к комбинаторике найденных локальных данных. На этом этапе происходит повторение первичной попытки систематизации вводных данных по правилам типизации и генологического сходства, поиск их номинальной логической совместимости для последующей комбинаторной фазы предварительного умозаключения. Это можно назвать по аналогии «игрой в бисер», где происходит перебирание результатов поисковой практики, первых «трофеев» ментальности, забранных ею на абстрактном уровне сигнатур из горизонта хаоса. Это чисто техническая процедура, которая по определению не может контролироваться интуицией полностью; здесь, на чисто ментальном уровне, интуиция также отходит на задний план сценических декораций. Точнее, она, как и всегда, работает на отсыл к базе чисто технического бездоказательного плана особого, вызываемого только ею состояния предварительного интеллектуального доверия, случайным для самого интеллекта образом заменяющего своим парадоксом готовой смысловой формы потенциальные аналогии и связки понятий.