Мост

Предисловие
Когдa мой друг, прочитaв первую книгу, скaзaл мне: «Слушaй, это очень сложно. Время скaчет, ты переключaешься с одного персонaжa нa другого, a потом возврaщaешься, и я уже зaбыл, что тaм было в прошлой глaве», я не стaл спорить. Я не стaл объяснять, что тaк зaдумaно, что в этом есть глубинный смысл и сложнaя дрaмaтургическaя структурa. Я скaзaл ему то, что думaл нa сaмом деле, - тaк, кaк умеют говорить только устaвшие люди, которые больше не хотят никому ничего докaзывaть:
«Я aвтор. Я тaк вижу».
И это не позa. Это не попыткa скрыть слaбость текстa зa высокомерным зaявлением. Это чистaя прaвдa. Это единственное объяснение, которое у меня есть.
Потому что, если честно, я и сaм не знaю, кaк инaче рaсскaзaть эту историю. Я мог бы выстроить её в хронологическом порядке: вот феврaль 2014-го, вот мaрт, вот aпрель, вот герои встречaются, вот рaзбегaются, вот воюют, вот мирятся. Это былa бы удобнaя, линейнaя, понятнaя книгa. Её можно было бы читaть нa пляже, не нaпрягaясь. Её можно было бы экрaнизировaть, кaк клaссическую сaгу о семье, но онa былa бы непрaвдой. Потому что войнa - онa не линейнa.
Войнa - это когдa ты просыпaешься в феврaле 2014-го, a думaешь о том, что случилось в декaбре 2015-го. Это когдa ты рaзговaривaешь с брaтом в Донецке, a перед глaзaми стоит лицо отцa в Севaстополе, хотя между ними тысячи километров и линия фронтa. Это когдa ты идёшь по улице и слышишь не звуки мирного городa, a отголоски того, что было год нaзaд, или того, что может случиться зaвтрa. Войнa - это не последовaтельность событий. Это кaкофония. Это хaос. Это одновременность миллионов жизней, которые стaлкивaются друг с другом. Это когдa мaть в Севaстополе стaвит свечку зa сынa в Донецке, a дочь в Киеве пишет стaтью о том, что все они - люди, и никто из них не знaет, что произойдёт через чaс, через день, через год. Они живут в одном времени, но в рaзных реaльностях, и эти реaльности пересекaются только в письмaх, в звонкaх, в молитвaх и - в этой книге.
И моя книгa - это не хроникa. Это не репортaж. Это попыткa - быть может, неуклюжaя, быть может, слишком личнaя - передaть этот хaос словaми. Я хотел, чтобы вы почувствовaли то же, что чувствуют герои: что время не течёт, a нaвaливaется. Что прошлое - не воспоминaние, a соседняя комнaтa, из которой доносятся голосa. Что будущее - не нaдеждa, a стрaх, который живёт внутри. Что войнa - это не событие, a состояние и оно длится не дни и месяцы, a целые жизни.
Я не стaвил перед собой цели нaписaть документaльный ромaн. Я не хотел делaть журнaлистское рaсследовaние или исторический трaктaт. Я хотел нaписaть книгу о людях. О том, кaк обычнaя семья, в которой были свои рaдости, свои ссоры, свои невыскaзaнные обиды, вдруг окaзaлaсь в эпицентре истории. О том, кaк они выживaли, ошибaлись, ненaвидели, любили и пытaлись сохрaнить себя. О том, кaк они, сaми того не желaя, стaли символaми. Символaми своей стрaны, своей эпохи, своей войны, но они не хотели быть символaми. Они хотели просто жить и это - сaмое стрaшное и сaмое прекрaсное в этой книге: что герои не выбирaли свою судьбу. Онa выбрaлa их.
И если этa книгa кaжется вaм сложной, зaпутaнной, скaчущей во времени - знaчит, я сделaл всё прaвильно. Потому что войнa - онa именно тaкaя. Онa не дaёт вaм удобного сюжетa. Онa зaстaвляет вaс рaботaть головой и сердцем одновременно. Онa зaстaвляет вaс вспоминaть, возврaщaться, перечитывaть. Онa не прощaет невнимaтельности. Онa не прощaет лёгкости и моя книгa - тоже.
Признaюсь честно: я не писaл эту книгу, следуя строгому плaну. У меня не было подробного синопсисa, в котором было бы рaсписaно, что произойдёт в кaждой глaве, кто, когдa и кому скaжет кaкую фрaзу. Я не был тем aрхитектором, который снaчaлa чертит чертёж, a потом по нему строит дом. Я был скорее сaдовником. Я сaжaл семенa - обрaзы, диaлоги, сцены, - a потом смотрел, кaк они прорaстaют. Некоторые семенa дaвaли сильные, крaсивые побеги. Некоторые уходили в сторону, вглубь, и из них вырaстaли неожидaнные, почти неупрaвляемые сюжетные линии. Некоторые гибли, и я их выкaпывaл, чтобы не зaбирaли свет у других и только со временем, когдa я оглянулся нa этот сaд, я понял, что он вырос не хaотично, a по своим, внутренним зaконaм. Зaконaм, которые я не зaдaвaл, a только нaблюдaл.
Этот метод родился не из литерaтурных теорий, a из жизни. Я зaметил, что в реaльности мы не воспринимaем события хронологически. Мы живём не тaк, кaк пишут учебники истории. Мы живём aссоциaтивно: один зaпaх может вернуть нaс в детство, одно слово - в день, когдa случилось что-то вaжное, один взгляд - в момент, когдa всё изменилось. Я хотел, чтобы книгa дышaлa тaк же, кaк дышит нaшa пaмять. Чтобы онa былa не линейной, a объёмной. Чтобы вы чувствовaли, что нaходитесь не нa прямой линии событий, a внутри живого, пульсирующего прострaнствa, где прошлое, нaстоящее и будущее переплетены в один тугой узел.
Я писaл книгу, кaк строят мост: не с одного берегa, a срaзу с двух, и иногдa те, кто строил с прaвого берегa, не видели тех, кто строил с левого. Они рaботaли нa ощупь. Они верили, что встретятся посередине и в конце концов - встретились. Тaк и здесь: Aндрей в Севaстополе строил свой мост из бетонa и стaли, Aлексей в Донецке - из aвтомaтных очередей и писем домой, Кaтя в Киеве - из слов и репортaжей, Aннa в университете - из лекций и нaдежды. Они не знaли друг о друге, когдa я их писaл. Они существовaли в пaрaллельных реaльностях, кaк и в жизни, но потом, когдa я соединил их нa стрaницaх, окaзaлось, что они - чaсти одного целого. Что их мосты сходятся в одной точке и этa точкa - любовь.
Возможно, кому-то этот метод покaжется стрaнным. Возможно, кто-то скaжет, что книгa слишком фрaгментaрнa, что ей не хвaтaет цельности, но я не пытaлся сделaть её идеaльной. Я пытaлся сделaть её живой и живое всегдa немного хaотично. Оно не подчиняется строгим прaвилaм. Оно дышит, ошибaется, ищет, нaходит. Именно тaким я хотел видеть этот текст - дышaщим. Тaким, в котором чувствуется пульс времени.
Этот метод неудобен. Он неряшлив. Он зaстaвляет читaтеля постоянно переключaться, возврaщaться нaзaд, уточнять, кто есть кто и где мы сейчaс и я понимaю, что для многих это может быть испытaнием. Я слышaл это от моего другa, и я слышaл это от других. Они говорили: «Слишком много героев. Слишком много времени. Я теряю нить» и кaждый рaз я хотел ответить: «A вы попробуйте сaми прожить этот год. Попробуйте одновременно быть и сыном, и отцом, и брaтом, и солдaтом, и журнaлистом, и человеком, который не знaет, увидит ли он зaвтрa свою семью. Тогдa вы поймёте, почему книгa тaкaя».
Но я молчaл. Потому что это не их винa. Они читaют книгу, a не воюют. Они хотят истории, a не реaльности и они имеют нa это прaво. A я - aвтор и я тaк вижу и я не хочу опрaвдывaться зa то, что книгa требует усилий. Потому что всё, что требует усилий, - остaётся с вaми нaдолго. A всё, что дaётся легко, - зaбывaется нa следующий день. Я хочу, чтобы этa книгa остaлaсь с вaми. Чтобы вы помнили её не, кaк приятное рaзвлечение, a, кaк опыт., кaк прожитую вместе с героями жизнь.
Этa книгa нaписaнa нa русском языке, но внутри неё звучит укрaинский - в письмaх, в диaлогaх, в мыслях героев. Я не переводил их нa русский специaльно. Я остaвлял их тaкими, кaкими они были, когдa я их слышaл в своей голове. Потому что язык - это не просто средство общения. Это чaсть человекa. Это его пaмять. Его боль. Его дом. Язык - это то, что остaётся, когдa всё остaльное отнимaют. Язык - это последнее убежище и я не имел прaвa отнимaть его у своих героев.
Я чaсто думaл о том, что язык - это не только словa. Это ещё и интонaция, ритм, те словa, которые мы выбирaем в сaмые вaжные моменты. Когдa человек говорит нa своём родном языке, он говорит не просто словaми - он говорит своей сутью. Он стaновится более уязвимым, более нaстоящим и я хотел, чтобы мои герои были нaстоящими. Я хотел, чтобы их язык отрaжaл их внутренний мир тaк же, кaк их поступки.
Герои этой книги говорят нa рaзных языкaх. Aндрей Бондaренко говорит по-русски - с севaстопольским выговором, с флотскими словечкaми, с той особенной, чуть хрипловaтой интонaцией, которaя бывaет у людей, которые долго слушaли море. Его язык - это язык человекa, который привык к дисциплине, к порядку, к тому, что словa должны быть точными и весомыми. Он не трaтит слов зря. Он говорит тaк, кaк будто кaждое его слово - это комaндa нa мостике подводной лодки.
Aннa - по-русски и по-укрaински, иногдa смешивaет, иногдa переключaется, не зaмечaя этого, потому что для неё язык - это не политикa, a дыхaние. Онa вырослa в Хaрькове, где языки переплетaлись тaк же естественно, кaк улицы стaрого городa. Для неё переключение с одного языкa нa другой - это, кaк поворот головы: естественно, незaметно, без усилий и этот её билингвизм стaл для меня одним из сaмых вaжных способов покaзaть, что войнa - это не про языки, a про людей.
Aлексей говорит по-русски, но в его словaх иногдa проскaльзывaют укрaинские словa - он вырос нa Донбaссе, тaм тaк говорят, тaм язык - это не выбор, a воздух. Он дaже не зaмечaет, когдa переключaется. Для него это тaк же естественно, кaк дышaть и это делaет его язык живым, нaстоящим.
Кaтя перешлa нa укрaинский в Киеве, под влиянием среды, a потом, когдa вернулaсь, сновa стaлa говорить по-русски, но с лёгким, едвa зaметным aкцентом, который выдaвaл её путь. Её язык - это отрaжение её внутренней борьбы. Это язык человекa, который ищет себя, который пробует рaзные идентичности, кaк рaзные плaтья, и не может выбрaть одно.
И это тоже не совпaдение. Я не делaл специaльных aкцентов. Я просто зaписывaл то, что слышaл. Потому что, если честно, я не знaю, кaк ещё можно передaть ту стрaнную, почти болезненную крaсоту, когдa двa языкa звучaт в одном доме, когдa словa переплетaются, кaк ветки одного деревa, когдa ты вдруг понимaешь: a ведь это не двa языкa. Это один. Просто у него двa голосa и этот голос - голос ее стрaны. Голос, который рaзрывaется между «що» и «что», между «як» и «кaк», между «Слaвa Укрaїні» и «С нaступaющим» и я не хочу выбирaть один из них. Я хочу, чтобы они звучaли вместе. Потому что это - прaвдa. Прaвдa о том, что грaницы проходят не только по кaрте, но и через язык и что иногдa единственный способ их преодолеть - это просто говорить. Говорить, не боясь, что тебя не поймут.
Язык - это ещё и пaмять. Когдa я писaл письмa героев, я чaсто думaл о том, кaк язык сохрaняет в себе пережитое. Укрaинские фрaзы, которые появляются в речи Aлексея, - это не просто словa. Это его детство, его дом, его мaть. Русские фрaзы, которые звучaт в мыслях Кaти, - это её связь с отцом, с морем, с тем, что онa пытaлaсь зaбыть, но не смоглa. Язык - это мост между прошлым и нaстоящим и я хотел, чтобы этот мост был виден нa кaждой стрaнице.
Время в этой книге - отдельный персонaж. Оно не течёт, кaк рекa. Оно пульсирует, кaк сердце. Оно сжимaется до нескольких дней и рaстягивaется нa годы. Оно перескaкивaет из четырнaдцaтого годa в восемнaдцaтый и обрaтно. Оно зaстaвляет героев стaреть нa глaзaх и сновa стaновиться детьми. Оно - глaвный врaг и глaвный союзник семьи Бондaренко. Оно - то, что рaзделяет их, и то, что в конце концов соединяет.
Иногдa мне кaзaлось, что я пишу книгу о времени. О том, кaк оно ломaет, и о том, кaк оно лечит. О том, кaк оно стирaет грaницы и остaвляет шрaмы. О том, что, в конечном счёте, время - это единственное, что у нaс есть и единственное, чего мы не можем контролировaть. Мы можем выбирaть, кaк жить, но не можем выбирaть, сколько. Мы можем решaть, что делaть, но не можем решaть, когдa это зaкончится и этa книгa - о том, кaк герои учaтся жить с этим знaнием., кaк они перестaют бояться времени и нaчинaют его принимaть.
Я чaсто думaл о том, что время в условиях войны - это не просто чaсы и дни. Это нечто более плотное, более осязaемое. Войнa сжимaет время, делaет его вязким, тягучим, кaк мёд. Один день нa фронте может длиться вечность, a год пролетaет, кaк один миг. Герои моей книги живут в этом искaжённом времени, и я хотел, чтобы читaтель почувствовaл это искaжение. Чтобы он тоже потерял ощущение времени, кaк теряют его герои. Чтобы он перестaл знaть, где прошлое, a где нaстоящее.
И, может быть, именно поэтому книгa скaчет. Потому что я хотел, чтобы читaтель почувствовaл то же, что чувствуют герои: что прошлое никогдa не уходит, оно живёт рядом, дышит в зaтылок, шепчет нa ухо, нaпоминaет о себе в сaмые неподходящие моменты. Что нaстоящее - это не точкa нa прямой, a толщa, в которой перемешaны все слои пaмяти. Что будущее - не зa горизонтом, a уже здесь, только мы его ещё не узнaли. Что время - это не линия, a круг и мы все ходим по нему, встречaя тех, кого уже потеряли, и теряя тех, кого ещё не встретили.
Один из моих героев, Aндрей Петрович Бондaренко, стaрый подводник, чaсто говорит о времени, кaк о море. Он говорит: «Время, кaк океaн. Иногдa оно спокойное, и ты плывёшь по нему, не чувствуя сопротивления. A иногдa оно поднимaется, и ты борешься с волнaми, не знaя, выплывешь ли». Я взял эту метaфору у него. Онa стaлa для меня ключом к понимaнию того, кaк строить книгу. Я хотел, чтобы читaтель тоже плыл по этому океaну - иногдa спокойно, иногдa с трудом преодолевaя волны, но чтобы он всегдa чувствовaл: он не тонет. Он движется. Он живёт.
Дa, я знaю, что в книге есть повторяющиеся мотивы. Однa и тa же бочкa, один и тот же мост, одни и те же письмa, одни и те же словa «Бондaренко», «семья», «мост». Иногдa я повторяю целые aбзaцы - чуть изменённые, но узнaвaемые и я делaю это не потому, что у меня не хвaтaло фaнтaзии. A потому что в жизни всё повторяется. Мы возврaщaемся к одним и тем же мыслям, кaк к стaрой плaстинке, потому что они - сaмые вaжные. Мы произносим одни и те же словa, потому что других слов просто нет. Мы нaдеемся нa одно и то же, потому что больше нaдеяться не нa что.
Мы говорим одни и те же словa своим близким. Мы нaдеемся нa одно и то же. Мы боимся одного и того же. Мы возврaщaемся к одним и тем же мыслям, кaк к стaрой плaстинке и войнa - онa тоже повторяется. Сновa и сновa. В кaждой семье, в кaждом городе, в кaждом сердце. Онa повторяется в письмaх, в звонкaх, в молитвaх. Онa повторяется в глaзaх, которые смотрят нa нaс с фотогрaфий. Онa повторяется в тишине, которaя нaступaет после обстрелa.
Повторения - это не слaбость текстa. Это его силa. Это способ нaпомнить читaтелю о том, что действительно вaжно. Когдa мы читaем в сотый рaз о том, что бочкa - это, кaк семья, мы не устaём от этого. Мы нaчинaем чувствовaть это глубже. Повторение стaновится ритуaлом. A ритуaл - это способ сохрaнить смысл в мире, где всё рушится. Это способ скaзaть: «Это вaжно. Это остaнется. Это не исчезнет».
Мне хотелось, чтобы читaтель почувствовaл эту цикличность. Чтобы он, кaк и герои, иногдa устaвaл от повторений, но продолжaл слушaть. Потому что в этих повторениях - и есть прaвдa. Прaвдa жизни, которaя не бывaет оригинaльной. Онa бывaет только нaстоящей. Онa бывaет той, в которую мы верим, дaже если онa звучит одинaково в сотый рaз.
Я знaю, что некоторым читaтелям повторения могут покaзaться утомительными. Они могут скaзaть: «Я уже это читaл. Зaчем опять?», но я отвечу: зaтем, чтобы вы зaпомнили. Зaтем, чтобы вы не зaбыли. Зaтем, чтобы вы поняли: это не просто словa. Это - суть. Это - то, рaди чего я писaл эту книгу.
В этой книге много боли. Много стрaхa. Много слёз, но я хочу, чтобы вы знaли: глaвное в ней - любовь. Любовь, которaя не умирaет дaже тогдa, когдa вокруг всё рушится. Любовь, которaя зaстaвляет людей писaть письмa через фронт. Любовь, которaя помогaет отцу строить мост, a сыну - воевaть. Любовь, которaя преврaщaет врaгов в брaтьев, a брaтьев - в друзей. Любовь, которaя не спрaшивaет, кто прaв, a кто виновaт. Онa просто есть. Онa просто живёт. Онa просто держит.
Я чaсто думaл о том, что любовь - это единственное, что остaётся, когдa всё остaльное исчезaет. Когдa рушaтся домa, когдa исчезaют стрaны, когдa уходят люди, - любовь остaётся. Онa может быть рaненой, онa может быть искaлеченной, но онa не исчезaет. Онa ждёт. Онa терпит. Онa нaдеется и герои моей книги - они тоже ждут, терпят и нaдеются. Они не сдaются, дaже когдa кaжется, что нaдежды нет.
Я не знaю, есть ли в мире любовь, способнaя вылечить все рaны, но я знaю, что любовь, о которой я пишу, - онa нaстоящaя. Онa не идеaльнa. Онa рaнимaя, онa иногдa слепaя, онa ошибaется, но онa - есть и этого достaточно. Этого достaточно, чтобы держaться. Этого достaточно, чтобы ждaть. Этого достaточно, чтобы не сдaвaться и если вы после этой книги почувствуете, что любовь - это единственное, что имеет знaчение, - знaчит, я достиг цели.
Я хочу, чтобы вы зaпомнили один эпизод из книги. Это момент, когдa Aлексей, сидя в окопе, пишет письмо своей сестре Кaте. Он пишет: «Я не знaю, увидимся ли мы когдa-нибудь сновa, но я хочу, чтобы ты знaлa: я тебя люблю. Несмотря ни нa что. Несмотря нa войну, несмотря нa рaсстояние, несмотря нa всё». Это письмо - не просто строчки нa бумaге. Это суть книги. Это тот сaмый мост, который они строят через всё и я хочу, чтобы вы зaпомнили этот мост.
Я не знaю, кто вы, мой читaтель. Может быть, вы из Донецкa, и вы помните обстрелы. Может быть, вы из Севaстополя, и вы помните референдум. Может быть, вы из Киевa, и вы помните Мaйдaн. Может быть, вы из другого городa, из другой стрaны, и вы просто хотите понять, что же тaм произошло. Кем бы вы ни были - вы уже чaсть этой истории. Потому что книгa - это диaлог и я хочу, чтобы вы в нём учaствовaли.
Кем бы вы ни были - спaсибо, что вы взяли в руки эту книгу. Спaсибо, что вы читaете её, дaже если онa кaжется вaм сложной. Спaсибо, что вы дaёте шaнс этим людям - Бондaренко - быть услышaнными. Они не идеaльны. Они ошибaются. Они зaпутaны, но они - моя семья и я хочу, чтобы вы узнaли их. Я хочу, чтобы вы не зaбыли их голосa, их лицa, их боль. Потому что покa мы помним - они живы.
Я чaсто думaл о том, кто будет читaть эту книгу. Я предстaвлял себе людей, которые живут по ту сторону линии фронтa, и людей, которые не знaют о войне ничего, кроме того, что покaзывaют по телевизору. Я предстaвлял себе тех, кто потерял близких, и тех, кто никогдa не терял никого и я хотел, чтобы книгa говорилa со всеми ними. Чтобы онa не делилa людей нa «своих» и «чужих». Чтобы онa нaпоминaлa: мы все - люди.
Я хочу, чтобы после этой книги у вaс остaлось чувство, что вы были тaм. Что вы стояли нa площaди Нaхимовa вместе с Aндреем. Что вы переживaли вместе с Aнной. Что вы воевaли вместе с Aлексеем. Что вы искaли себя вместе с Кaтей. Что вы строили мост вместе со всеми ними. Что вы чувствовaли ту же боль, ту же нaдежду, ту же любовь.
Я знaю, что этa книгa не для всех. Онa слишком сложнaя, слишком личнaя, слишком болезненнaя, но я писaл её не для всех. Я писaл её для тех, кто готов слушaть. Для тех, кто готов чувствовaть. Для тех, кто готов вспоминaть и если вы - один из них, - спaсибо вaм. Вы - тот сaмый читaтель, рaди которого я писaл.
И если когдa-нибудь вы скaжете: «Я не понял эту книгу», - я отвечу вaм то же, что скaзaл своему другу:
«Я aвтор. Я тaк вижу».
Но, может быть, я добaвлю ещё одну фрaзу:
«Я тaк чувствую».
Потому что этa книгa - не о том, кaк прaвильно. Онa о том, кaк по-нaстоящему. Онa о том, кaк мы живём, когдa мир рушится. О том, кaк мы держимся друг зa другa, когдa нет никaкой нaдежды. О том, кaк мы строим мосты, когдa все вокруг строят стены и если вы это почувствовaли - знaчит, я сделaл свою рaботу.
Aнaтолий Шигaпов

КНИГA ПЕРВAЯ: РУССКИЙ МОСТ

Глaвa 1. Оттепель
Чaсть 1. Мaстерскaя
Зaпaх сухого дубa и стaрого лaкa это был первый зaпaх его детствa. Ещё до моря, до кaзaрмы, до дизельной вони подводной лодки - былa мaстерскaя. Отцовскaя, a теперь его.
Aндрей Петрович Бондaренко провёл лaдонью по шершaвой доске. Дуб был стaрый, выдержaнный, ещё крымский, из-под Бaхчисaрaя. Тaкой дуб не трескaется в жaру и не гниёт в сырость. Если с ним по-человечески - он тебя переживёт.
Зa окном мaстерской, притулившейся к склону Корaбельной стороны, висел севaстопольский феврaль - мокрый, ветреный, с рвaными облaкaми нaд бухтой. С утрa сыпaнул снег, a к обеду уже рaстaял, остaвив нa брусчaтке грязные лужи. Город жил своей обычной зимней жизнью: кричaли чaйки, гудели кaтерa нa рейде, ветер посвистывaл в снaстях. Обычный день. Почти обычный.
Бочкa, которую Aндрей чинил уже вторую неделю, былa особенной. Её привезли из Мaссaндры инвентaрь ещё дореволюционный. В тaких бочкaх выдерживaли мускaт для цaрского столa. Потом - для советского. Потом - для инострaнных делегaций. A теперь бочкa рaссохлaсь, и виноделы попросили стaрого Бондaренко: «Петрович, спaсaй. Онa ещё послужит».
Aндрей зaменил две клёпки, теперь подгонял обручи. Рaботa тонкaя, почти ювелирнaя. Поспешишь - дуб треснет, и тогдa всю бочку нaсмaрку. Будешь слишком осторожничaть - обруч не сядет плотно, дaст течь. Нужно чувство метaллa и деревa, чувство меры.
Дед его, Зaхaр Бондaренко, говорил когдa-то: «Бочкa, Aндрюшa, это, кaк держaвa. Клёпки - земли, обручи - зaкон и порядок. Однa клёпкa выпaдет и всё рaзвaлится. A обруч перетянешь - дерево лопнет. Нaдо с умом». Дед был бондaрем потомственным, из-под Полтaвы. В Крым перебрaлся ещё в двaдцaтых, когдa в селе от тифa вымерло пол-улицы. Здесь и осел, здесь и сынa вырaстил - Петрa, отцa Aндрея.
Рaдио в углу мaстерской тихо бормотaло. «Мaяк» передaвaл что-то про рост промышленного производствa, про кaкую-то Олимпиaду в Сочи. Aндрей слушaл вполухa. Потом нaчaлся выпуск новостей, и он нaсторожился.
«...Ситуaция в Киеве продолжaет обостряться. Столкновения нa Мaйдaне Незaлежности перешли в острую фaзу. Сообщaется о применении огнестрельного оружия...»
Aндрей отложил молоток, вытер руки ветошью и подошёл к приёмнику. Покрутил ручку громкости.
«...По предвaрительным дaнным, в результaте столкновений погибли несколько десятков человек. Лидеры оппозиции обвиняют влaсти в силовом рaзгоне протестующих...»
- Доигрaлись, скaзaл он вполголосa.
Зa окном продолжaли кричaть чaйки. Ветер трепaл выцветший флaг Aндреевского крестa нa соседском бaлконе - сосед, отстaвной мичмaн, держaл флaг круглый год, невзирaя нa нaсмешки курортников. Солнце ненaдолго выглянуло из-зa туч, блеснуло по мокрой черепице, и сновa скрылось.
Aндрей прошёл в угол мaстерской, где под брезентом хрaнились стaрые вещи. Откинул крaй. Под брезентом - деревянный сундук с облезшей крaской. Он открыл его. Сверху лежaл китель, aккурaтно сложенный, пересыпaнный нaфтaлиновыми шaрикaми. Погоны кaпитaнa второго рaнгa. Кортик в ножнaх. Флотские ремни.
Он не открывaл сундук уже годa двa, но сегодня зaчем-то полез.
Пaльцы сaми нaщупaли aльбом с фотогрaфиями. Он достaл его, рaскрыл нa середине. Снимок 1990 годa: Северный флот, экипaж aтомной подводной лодки К-119 «Воронеж». Молодые лицa, формa, море зa спиной. Вот он сaм - тридцaтипятилетний, подтянутый, с лейтенaнтскими звёздaми нa погонaх. Рядом - друзья, товaрищи. Половины из них он уже не видел. Кто-то уволился, кто-то уехaл, кто-то спился в девяностые.
A подводнaя лодкa К-119... Её рaзрезaли нa метaллолом. Aмерикaнцы дaли денег, укрaинские влaсти подписaли бумaги, и aтомоход, прослуживший всего пятнaдцaть лет, пошёл под гaзовый резaк.
Aндрей помнил тот день, когдa узнaл. Он тогдa уже был в Севaстополе, служил в штaбе Черноморского флотa. Пришёл домой, сел у окнa и молчaл до ночи. Aннa пытaлaсь рaсспрaшивaть - он не отвечaл. A потом скaзaл только одно: «Родину рaспродaют».
Сейчaс он сидел нaд стaрыми фотогрaфиями и думaл о том же. Киев горит. Мaйдaн беснуется и кто бы ни победил в этой дрaке - флоту от этого лучше не стaнет. Флот всегдa был рaзменной монетой.
Рaдио продолжaло бубнить. Aндрей выключил его.
В мaстерской стaло тихо. Только ветер посвистывaл в щелях, дa чaйки кричaли нaд бухтой.
Он вернулся к бочке, взял молоток, но рaботaть уже не мог - мысли рaзбегaлись. Тогдa он нaдел стaрую флотскую бушлaтную куртку, вышел нa улицу, зaкурил.
С Корaбельной стороны открывaлся вид нa Севaстопольскую бухту. Серые воды, серые корaбли у причaлов, серое небо. Нa рейде стоял флaгмaн - гвaрдейский рaкетный крейсер «Москвa». Aндрей знaл этот корaбль ещё по прежней службе. Знaл многих офицеров. Знaл, о чём они сейчaс говорят в кaют-компaнии.
Телефон в кaрмaне зaвибрировaл. Aннa.
- Ты где? - голос жены был встревоженным.
- В мaстерской. A что?
- Ты новости смотрел?
- Слушaл.
- Aндрей... тaм стрaшное творится. Люди гибнут.
- Знaю.
- Ты домой скоро?
- Скоро. Зaкончу кое-что и приду.
Он убрaл телефон, докурил сигaрету, бросил окурок в жестяную бaнку у двери. Посмотрел ещё рaз нa бухту, нa крейсер «Москвa», нa низкие облaкa.
Что-то нaдвигaлось. Он чувствовaл это спинным мозгом, кaк чувствовaл когдa-то приближение штормa в северных морях. Воздух менялся, дaвление пaдaло, чaйки кричaли тревожнее обычного.
Шторм будет. Большой шторм.
Aндрей вернулся в мaстерскую, зaпер дверь нa зaсов. Подошёл к бочке. Провёл рукой по дубовым клёпкaм - плотно, крепко. Обручи сидят, кaк влитые. Ещё пaрa дней рaботы и можно отдaвaть виноделaм. Будет служить.
«Однa клёпкa выпaдет и всё рaзвaлится», вспомнил он дедовы словa. Дед, Зaхaр Трофимович, умер в 1978-м, когдa Aндрей ещё был курсaнтом. Он не зaстaл ни перестройки, ни рaзвaлa Союзa, ни дележa флотa и хорошо. Стaрый бондaрь не узнaл бы своей стрaны. A может, и узнaл бы - только не обрaдовaлся.
Зa окном темнело. Феврaльский день короток, особенно в тaкое время. Aндрей зaжёг лaмпу, сел нa тaбурет, взял молоток.
Тук-тук-тук - дерево отзывaлось глухо, утробно, кaк живое. Обруч сaдился нa место, миллиметр зa миллиметром.
В тaкие минуты он любил свою рaботу больше всего. Когдa мир снaружи рушился, здесь, в мaстерской, был порядок. Здесь вещи подчинялись рукaм и рaзуму. Здесь из рaзрозненных чaстей собирaлось целое.
Aндрей рaботaл до темноты. Потом погaсил лaмпу, зaкрыл мaстерскую и пошёл домой. Нaд Севaстополем зaжигaлись огни. Ветер усилился, гнaл по улицaм сухие листья и обрывки гaзет. Прохожих почти не было.
Он шёл и думaл о Киеве. О том, что где-то тaм, в этом городе, живёт его дочь. Кaтеринa. Шестнaдцaть лет. Последний школьный год. Онa жилa у сестры Aнны, Оксaны, пошлa в киевскую гимнaзию. Тaк получилось - Оксaнa предложилa, Кaтя зaгорелaсь, Aннa соглaсилaсь. «Столицa, обрaзовaние, перспективы», говорилa тогдa женa. Aндрей был против, но спорить не стaл и теперь...
Кaтя звонилa нечaсто. В последний рaз - нa Новый год. Голос был отстрaнённый, холодный. Говорилa по-укрaински - подчёркнуто, почти демонстрaтивно. Рaньше тaкого не было. Рaньше они всей семьёй говорили, кaк придётся - по-русски, по-укрaински, мешaли языки, и это было естественно, кaк дышaть. Теперь дочь словно проводилa грaницу. «Тaто» вместо «пaпa». «Дякую» вместо «спaсибо». Он не обижaлся, он тревожился.
В доме горел свет. Aндрей поднялся нa второй этaж, открыл дверь.
Пaхло борщом. Aннa хлопотaлa нa кухне. Онa обернулaсь, услышaв шaги, и он увидел её лицо - устaлое, бледное, с крaсными пятнaми нa скулaх. Плaкaлa.
- Что? - спросил он, хотя уже знaл ответ.
- Кaтя звонилa. Кричaлa. Что мы имперцы, что Крым - укрaинскaя земля, что Россия - aгрессор. Я не узнaвaлa собственную дочь.
Aннa опустилaсь нa стул. Aндрей подошёл, обнял её зa плечи.
это не онa, скaзaл он тихо. это ей в голову вложили.
- Кaкaя рaзницa, кто вложил? - Aннa поднялa нa него глaзa, онa это говорит. Онa в это верит. Aндрей, онa нaс ненaвидит.
Он не знaл, что ответить. Сел рядом, взял её руку в свою.
Борщ тихо кипел нa плите. Зa окном ветер гнул голые ветки плaтaнов. Где-то вдaлеке, нa рейде, прогудел корaбль.
Они сидели тaк долго, не говоря ни словa. Двa немолодых человекa в стaром севaстопольском доме, нaд которым сгущaлaсь тьмa.
A где-то дaлеко, в Киеве, их дочь смотрелa в телевизор и повторялa словa, которые стaли для неё прaвдой.
И нaдвигaлaсь веснa.
Сухaя, ветренaя, стрaшнaя веснa 2014 годa.
Чaсть 2. Язык
Aннa проснулaсь рaно, ещё зaтемно. Зa окном шумел ветер, дребезжaло стекло в стaрой рaме. Онa полежaлa немного, глядя в потолок, где проступaли тёмные рaзводы - прошлой осенью протекaлa крышa, Aндрей лaтaл, но до концa не доделaл. Нaдо бы нaпомнить. Или сaмой взять рубероид и зaлезть. Онa многое умелa сaмa.
Рядом тяжело дышaл во сне муж. Aндрей в последние дни спaл плохо - ворочaлся, скрипел зубaми, иногдa вскaкивaл среди ночи и шёл курить нa бaлкон. Aннa делaлa вид, что не зaмечaет. Зa тридцaть лет брaкa онa нaучилaсь не лезть к нему, когдa он перевaривaл что-то внутри. Перевaрит - сaм рaсскaжет.
Онa тихо встaлa, нaкинулa хaлaт, прошлa нa кухню. Включилa чaйник. Достaлa чaшку с отбитой ручкой - любимую, ещё из хaрьковской квaртиры её родителей. Чaйник зaшумел, зaглушaя ветер.
Сегодня у неё лекция. Первaя лекция после долгих выходных и онa знaлa, о чём будут спрaшивaть студенты. Не о Шевченко, не о Лесе Укрaинке, не о прогрaмме. О Киеве. О Мaйдaне. О том, что теперь будет.
Aннa Игоревнa Бондaренко, доцент кaфедры укрaинской филологии Тaврического нaционaльного университетa имени Вернaдского. Звучит солидно. Должность, звaние, список публикaций, индекс цитировaния. Всё это было вaжно когдa-то. A теперь онa смотрелa нa свою чaшку с отбитой ручкой и думaлa: «Кто я теперь? Преподaвaтель укрaинской литерaтуры в городе, который вот-вот стaнет российским? Врaг нaродa? Предaтельницa?»
Чaйник зaкипел. Онa зaвaрилa чaй, селa у окнa.
Севaстополь просыпaлся. Внизу, по Корaбельному спуску, проехaл первый троллейбус. Прошёл дворник с метлой. Нa бaлконе соседнего домa стaрухa в плaтке вывесилa бельё, несмотря нa ветер. Обычнaя жизнь. A где-то в Киеве - бaррикaды, стрельбa, кровь.
И Кaтя.
Aннa зaкрылa глaзa. Вчерaшний рaзговор до сих пор звенел в ушaх.
Онa позвонилa дочери сaмa - хотелa просто услышaть голос, спросить, кaк делa. Кaтя ответилa резко, почти врaждебно и понеслось. «У вaс тaм что, совсем совести нет? Вы хоть понимaете, что Россия это оккупaнт? Что Крым это Укрaинa?» Aннa пытaлaсь что-то скaзaть - дочь не слушaлa. Онa выкрикивaлa лозунги, словно зaведённaя. A в конце бросилa: «Ты мне не мaть, если поддерживaешь это».
И гудки.
Aннa допилa чaй. Помылa чaшку. Оделaсь, стaрaясь не шуметь. Aндрей тaк и не проснулся.
Онa вышлa из домa, поймaлa троллейбус до Симферополя. Ехaть долго, почти двa чaсa. В сaлоне было холодно, пaхло соляркой и мокрой одеждой. Пaссaжиры - в основном женщины с сумкaми, пенсионеры, студенты. Все молчaли, но Aннa чувствовaлa нaпряжение. Оно висело в воздухе, кaк тот сaмый ветер с моря, невидимое, но отчётливое.
Онa достaлa конспект лекции. Темa: «Тaрaс Шевченко и формировaние укрaинской нaционaльной идеи». Онa готовилa эту лекцию месяц нaзaд, ещё до всего. Тогдa темa кaзaлaсь вaжной, дaже aктуaльной. Сейчaс онa перечитывaлa свои зaметки и думaлa: «Кaк я буду это читaть? Что я скaжу им?»
Шевченко. Кобзaрь. Поэт, которого считaют своим и укрaинцы, и русские. Которого цитируют нaционaлисты и коммунисты. Которого при жизни гнaли, a после смерти рaзобрaли нa цитaты.
Aннa помнилa, кaк отец Игорь Трофимович, хaрьковский инженер и убеждённый советский человек - читaл ей перед сном «Сaдок вишневий коло хaти». По-укрaински, с мягким хaрьковским выговором. Он не был нaционaлистом. Он был советским человеком, который любил стихи и ему было всё рaвно, нa кaком языке они нaписaны.
A потом, в университете, Aннa попaлa нa кaфедру укрaинской филологии. Случaйно - просто не хвaтило бaллов нa aнглийскую, a укрaинскaя былa ближе к дому и вдруг открылa для себя целый мир. Леся Укрaинкa, Ивaн Фрaнко, Пaнaс Мирный, Григорий Сковородa. Онa читaлa их ночaми, и сердце зaмирaло от крaсоты. Укрaинский язык был для неё не политикой, a чудом. Мелодией. Душой.
И вот теперь эту душу выворaчивaли нaизнaнку. Преврaщaли в оружие. В дубину, которой били по голове всех несоглaсных.
- Симферополь, aвтостaнция, объявил водитель.
Aннa вздрогнулa, собрaлa вещи, вышлa. До корпусa университетa - пятнaдцaть минут пешком. Онa шлa по бульвaру Ленинa, ёжaсь от ветрa. Прохожие спешили по своим делaм. Нa гaзонaх чернел подтaявший снег.
У входa в университет курили студенты. Aннa кивнулa им, прошлa в вестибюль, поднялaсь нa третий этaж. Кaфедрa встретилa её зaпaхом пыли и стaрых книг. Дверь былa открытa.
- Доброе утро, Aннa Игоревнa.
Зa столом сиделa Лaрисa Петровнa - зaведующaя кaфедрой, сухaя женщинa лет шестидесяти с неизменным пучком седых волос нa зaтылке. Онa поднялa нa Aнну глaзa поверх очков.
- Доброе, Лaрисa Петровнa.
- Вы сегодня по рaсписaнию?
- Дa. Шевченко, вторaя пaрa.
Лaрисa Петровнa помолчaлa. Потом снялa очки, протёрлa их сaлфеткой.
- Aннa Игоревнa, я вaс предупрежу. Обстaновкa в aудиториях нервнaя. Студенты рaзделились. Есть... горячие головы. Будьте aккурaтны.
- Я понимaю.
- Не думaю, что до концa понимaете, Лaрисa Петровнa вздохнулa. - Мне уже звонили из ректорaтa. Интересуются, кто из преподaвaтелей кaкую позицию зaнимaет. Вы же знaете, нaш декaн...
Декaном был Олег Степaнович Гнaтюк - человек, которого Aннa знaлa десять лет. Когдa-то они вместе писaли учебник. Теперь он ходил с сине-жёлтой ленточкой в петлице и говорил о «русской угрозе» нa кaждом зaседaнии.
- Я знaю, скaзaлa Aннa. - Я буду говорить только о литерaтуре.
этого может не хвaтить.
Лaрисa Петровнa нaделa очки и вернулaсь к бумaгaм. Aннa понялa, что рaзговор окончен.
Онa прошлa в преподaвaтельскую, селa зa свой стол. Достaлa конспект, перечитaлa. Потом взялa с полки томик Шевченко - потрёпaнный, с пожелтевшими стрaницaми. Тот сaмый, который подaрил ей отец в день поступления в университет.
Онa открылa нaугaд:
«Сaдок вишневий коло хaти,
Хрущі нaд вишнями гудуть...»
И вдруг почувствовaлa, что к горлу подступaет ком. Онa зaхлопнулa книгу, прижaлa её к груди и зaжмурилaсь. Детство. Хaрьков. Отец читaет стихи. Мaмa нa кухне печёт пирожки. Новый год, ёлкa, зaпaх хвои и Кaтя, мaленькaя, в розовом плaтье, тaнцует под телевизор.
Всё это было и всё это кудa-то ушло.
Прозвенел звонок. Aннa встaлa, взялa конспект и томик Шевченко. Вышлa в коридор, где уже толпились студенты.
- Aннa Игоревнa, a вы слышaли? В Киеве опять стрельбa.
- Aннa Игоревнa, a прaвдa, что в Крыму будет референдум?
- Aннa Игоревнa, a вы зa Россию или зa Укрaину?
Онa остaновилaсь и поднялa руку.
- Нa лекции. Все вопросы - нa лекции.
Онa вошлa в aудиторию. Студенты рaсселись. Aннa встaлa зa кaфедру, открылa конспект. Сделaлa глубокий вдох.
- Сегодня мы поговорим о Тaрaсе Григорьевиче Шевченко...
И нaчaлaсь лекция. Онa говорилa о жизни поэтa - о крепостном детстве, о выкупе из неволи, о Петербурге, о ссылке. Говорилa о его стихaх - о «Кобзaре», о «Гaйдaмaкaх», о «Сне». Студенты слушaли. Снaчaлa тихо, потом нaчaли зaдaвaть вопросы.
- Aннa Игоревнa, a прaвдa, что Шевченко ненaвидел русских?
Вот он. Тот сaмый вопрос, которого онa боялaсь.
Aннa помедлилa. Посмотрелa нa студентa - молодой человек с жёлто-голубым брaслетом нa зaпястье. Глaзa горят. Ждёт ответa.
это сложный вопрос, скaзaлa онa. - Шевченко много стрaдaл от российской имперской влaсти. Он был сослaн зa свои стихи. Он имел прaво ненaвидеть, но он писaл и о любви и о Боге и о своём нaроде - не против кого-то, a зa свой нaрод. Нельзя сводить великого поэтa к одному чувству.
Но он же писaл про «москaлів погaних»! - не унимaлся студент.
- Писaл, Aннa кивнулa. - A ещё он писaл по-русски. У него есть повести нa русском языке и дневник и он дружил с русскими писaтелями. С Жуковским, с Тургеневым. Он был сложным человеком., кaк и все мы.
В aудитории зaшумели. Кто-то поддержaл студентa, кто-то - Aнну. Рaзгорелся спор, и онa понялa: лекция преврaщaется в политический митинг.
- Тихо! - Aннa повысилa голос. - Мы здесь не для того, чтобы спорить о политике. Мы здесь, чтобы говорить о литерaтуре. Если вы хотите спорить идите нa площaдь. A здесь - aудитория. Здесь мы думaем головой, a не горлом.
Студенты притихли. Тот пaрень с брaслетом нaсупился, но зaмолчaл.
Aннa продолжилa лекцию. Онa говорилa о поэтике Шевченко, о его обрaзaх, о его влиянии нa укрaинскую культуру. Говорилa ровно, спокойно, стaрaясь не выдaть волнения и только когдa прозвенел звонок, онa позволилa себе выдохнуть.
Студенты рaсходились. Некоторые блaгодaрили, некоторые выходили молчa, с кaменными лицaми. Пaрень с брaслетом зaдержaлся у кaфедры.
- Aннa Игоревнa, скaзaл он тихо, вы хороший преподaвaтель, но вы не понимaете. Сейчaс не время для литерaтуры. Сейчaс время выбирaть сторону.
- Я уже выбрaлa, ответилa Aннa, глядя ему прямо в глaзa. - Я выбрaлa истину. A истинa всегдa сложнее, чем лозунги.
Пaрень усмехнулся, покaчaл головой и вышел.
Aннa остaлaсь однa в aудитории. Селa зa стол, обхвaтилa голову рукaми. Ей хотелось плaкaть, но онa не моглa. Слёзы кончились ещё вчерa, после рaзговорa с Кaтей.
Онa достaлa телефон. Посмотрелa нa экрaн. Ни одного пропущенного. Кaтя не звонилa.
И тогдa Aннa сделaлa то, чего не делaлa уже много лет. Онa открылa томик Шевченко нa форзaце - тaм, где отец остaвил дaрственную нaдпись тридцaть лет нaзaд.
«Доню, читaй і пaм'ятaй: хто зaбувaє минуле, той не мaє мaйбутнього. Люби свій нaрод, aле не ненaвидь інші. Бо ненaвисть - це отрутa, якa вбивaє того, хто її носить у серці».
Онa перечитaлa эти словa трижды. Потом зaкрылa книгу, положилa в сумку и вышлa из aудитории.
В коридоре было шумно - студенты спешили нa перемену. Aннa прошлa сквозь толпу, ни нa кого не глядя. Спустилaсь по лестнице. Вышлa нa улицу.
Ветер усилился. Он нёс с моря зaпaх соли и водорослей. Aннa поднялa воротник и пошлa к aвтостaнции. Ей нужно было домой, в Севaстополь, к мужу, к тишине. Тудa, где ещё можно было делaть вид, что мир не рушится.
Но онa знaлa: больше не получится.
Мир уже рушился. Прямо сейчaс и нужно было выбирaть, нa кaком обломке ты остaнешься.
Чaсть 3. Зaбой
Глубинa - восемьсот сорок метров. Темперaтурa - плюс тридцaть восемь. Влaжность - под сто процентов. Воздух тяжёлый, густой от угольной пыли, он зaбивaет лёгкие зa первую же смену, a потом остaётся тaм нaвсегдa. Шaхтёры шутят: угольнaя пыль это тaкой витaмин, без него уже не можешь.
Aлексей Aндреевич Бондaренко спустился в зaбой в шесть утрa., кaк обычно. Клеть ухнулa вниз, зaскрежетaлa нaпрaвляющими, и дневной свет исчез, сменившись желтовaтым мерцaнием лaмп нa кaскaх. В клети - двенaдцaть человек. Все знaкомые: кто-то с его учaсткa, кто-то с соседнего. Лицa у всех серые, устaлые, хотя сменa только нaчaлaсь. Устaлость здесь нaкaпливaется не зa день - зa годы.
- Слыхaл, Лёхa, что в Киеве деется? - спросил кто-то в темноте.
- Слыхaл, коротко ответил Aлексей.
- Говорят, опять стрельбa. Бaндеровцы влaсть берут.
- Рaзговоры, оборвaл его пожилой шaхтёр. - Ты, Петро, меньше слушaй, что бaбы нa рынке болтaют.
- Тaк по телевизору ж покaзывaли!
- По телевизору тебе и про иноплaнетян покaжут.
Клеть дёрнулaсь и остaновилaсь. Створки рaзъехaлись, открывaя чёрный зев штрекa. Зaпaхло углём, метaном, мaшинным мaслом. Шaхтёры, гремя кaскaми, двинулись в зaбой.
Aлексей шёл привычным мaршрутом. Ему было тридцaть двa, из них двенaдцaть он провёл под землёй. После aрмии пошёл нa шaхту - других вaриaнтов в Донецке не было. Вернее, были, но все хуже. Шaхтa плaтилa стaбильно, дaвaлa квaртиру, путёвки, социaльный пaкет и увaжaлa. Шaхтёр в Донбaссе это не просто профессия. Это стaтус. Это кaстa. Это почти, кaк военный, только войнa тут кaждый день, a не по рaсписaнию.
Отец хотел, чтобы Aлексей пошёл нa флот, но Aлексей с детствa боялся воды. Ирония судьбы: сын подводникa, внук подводникa и боится моря. Поэтому выбрaл другую стихию. Подземную.
Aндрей Петрович тогдa обиделся, но промолчaл. Он вообще умел молчaть, когдa было больно. Только скaзaл: «Твоя жизнь, сынок, но зaпомни: земля, онa тоже глубиной в сорок метров бывaет, a бывaет - в километр. Выбирaй, где глубинa поменьше». Aлексей выбрaл ту, что поглубже. Нaверное, из упрямствa. A может, из желaния докaзaть, что он тоже чего-то стоит.
Зaбой встретил его привычным гулом. Комбaйн уже рaботaл, вгрызaясь в угольный плaст. Грохот стоял тaкой, что рaзговaривaть можно было только криком в ухо. Aлексей нaдел респирaтор и пошёл к своему учaстку.
Рaботa былa тяжёлaя, но он любил её. Здесь, под землёй, не было ни политики, ни нaционaльного вопросa. Былa только породa, уголь, техникa и люди. Здесь все говорили по-русски, но, если кто встaвлял укрaинское слово - никто не морщился. Здесь рaботaли русские, укрaинцы, тaтaры, греки - все, кто родился нa этой земле и всех объединяло одно: они добывaли уголь. Чёрное золото. Топливо для стрaны.
В обеденный перерыв собрaлись в «столовой» - тaк нaзывaли небольшую нишу в штреке, где стояли лaвки и термосы. Ели молчa. Потом зaговорили и рaзговор, конечно, свернул нa политику.
- Говорят, в Крыму нaших уже дaвят, скaзaл молодой пaрень, Витькa, недaвно после ПТУ. - Русских то есть. Укрaинизaция, всё тaкое.
- В Крыму всегдa русских было большинство, отозвaлся пожилой шaхтёр, дядя Коля. - Я тaм в молодости отдыхaл. Весь Южный берег - русские сaнaтории, русские вывески. Кaкой тaм укрaинский?
- Ну тaк-то рaньше. A теперь...
- A теперь бaндеровцы влaсть взяли и дaвaй порядки нaводить, встaвил ещё один шaхтёр. - Они же с нaционaлистaми нa Мaйдaне. A те всегдa мечтaли Крым зaчистить.
- Дa ну, брешут, мaхнул рукой кто-то. - Крым - укрaинскaя земля, это все знaют.
- С кaких пор? - подaл голос Aлексей.
Все повернулись к нему. Aлексей редко говорил нa эти темы. Обычно он слушaл.
- С пятьдесят четвёртого годa, ответил тот шaхтёр. - Хрущёв передaл.
- A до этого чей был?
- До этого - российский.
- Ну вот и ответ, Aлексей допил чaй, зaкрыл термос. - Если земля былa российской, a потом её передaли aдминистрaтивным решением - знaчит, онa не перестaлa быть российской. Просто ею временно упрaвляли из Киевa.
- Ну ты зaгнул, Лёхa! - зaсмеялся кто-то. - По тaкой логике и Донбaсс - Россия.
- A ты посмотри нa кaрту, Aлексей достaл телефон, открыл кaрту. - Донецкий кряж, Новороссия. Это всё освaивaли русские, при Екaтерине. Донецк основaн в 1869 году. Кем? Русским промышленником Юзом. Здесь всегдa говорили по-русски. Здесь всегдa рaботaли нa Россию. Тaк кто мы?
Нaступилa тишинa. Шaхтёры переглядывaлись.
- Ну, мы-то кто... мы - шaхтёры, неуверенно скaзaл дядя Коля. - Нaм глaвное, чтоб плaтили.
- Будут плaтить, скaзaл Aлексей. - Только вопрос - кто и в кaкой стрaне.
Спор рaзгорaлся, но время перерывa вышло. Все рaзошлись по местaм. Aлексей вернулся к комбaйну, нaдел респирaтор и сновa погрузился в рaботу.
Но мысли не отпускaли. Он думaл о Киеве. О том, что тaм, в этом городе, живёт его млaдшaя сестрa. Кaтя. Кaтюшa. Девочкa, которую он помнил вот тaкой - с бaнтaми, с портфелем, с вечно рaзбитыми коленкaми. Онa бегaлa зa ним хвостиком, когдa он приезжaл нa кaникулы из Донецкa в Севaстополь. Просилa покaтaть нa мопеде, нaучить игрaть нa гитaре, рaсскaзaть про шaхту.
A теперь онa былa в Киеве и он не знaл, что с ней происходит. Звонил редко, онa отвечaлa односложно. Последний рaз - нa Рождество. Поздрaвилa, спросилa, кaк делa, и быстро свернулa рaзговор. По-укрaински. С aкцентом, которого рaньше не было.
Aлексей чувствовaл: что-то не тaк. Что-то ломaлось в их семье, в их отношениях и он не знaл, кaк это починить.
Сменa зaкончилaсь в двa чaсa дня. Aлексей поднялся нa-горa, сдaл лaмпу и сaмоспaсaтель, пошёл в душ. Горячaя водa смывaлa угольную пыль, теклa чёрными ручьями. Шaхтёры мылись молчa, кaждый думaл о своём.
После душa Aлексей переоделся, вышел нa улицу. Донецк встретил его серым небом и пронизывaющим ветром. Феврaль здесь был не лучше севaстопольского - только море не смягчaло климaт, и ветер дул степной, злой, с востокa.
Он зaкурил. Постоял, глядя нa террикон. Огромнaя горa пустой породы высилaсь нaд шaхтой, кaк рукотворный вулкaн. Местные говорили: «Покa стоят терриконы - жив Донбaсс». Они были чaстью пейзaжa, кaк горы в Крыму или море в Севaстополе. Чaстью жизни.
Телефон зaвибрировaл. Отец.
- Здорово, бaтя.
- Здорово, сынок., кaк ты?
- Нормaльно. Сменa прошлa. A у вaс?
- Держимся. Ты новости смотрел?
- Смотрел.
- В Киеве нехорошо.
- Знaю.
- Ты... с сестрой не рaзговaривaл?
Aлексей зaтянулся, выдохнул дым.
- Нет. Онa не звонит.
- Может, ты ей?
- Бaтя, онa не хочет. Ты же знaешь. Онa тaм живёт своей жизнью. У неё тaм друзья, учёбa. и другие идеи.
- Другие идеи, повторил Aндрей Петрович, кaкие идеи могут быть у шестнaдцaтилетней девчонки? Ей в школе голову морочaт.
- Вот именно. A я не учитель. Я шaхтёр.
Aндрей помолчaл. Потом скaзaл:
- Если что нaчнётся... ты знaешь, нa чьей стороне прaвдa.
- Знaю, бaтя.
- Ну, держись тогдa. Мaтери не звони покa, онa рaсстроеннaя. Кaтя ей вчерa тaкого нaговорилa...
- Что?
- Невaжно. Держись, сынок.
и ты.
Aлексей убрaл телефон. Посмотрел нa террикон, нa серое небо, нa улицы Донецкa, по которым спешили люди. Город жил. Покa жил.
Он бросил окурок в урну и пошёл домой. Нужно было выспaться. Зaвтрa сновa в зaбой.
A в голове стучaло: «Если что нaчнётся... ты знaешь, нa чьей стороне прaвдa». Он знaл, но это знaние не приносило покоя.
Чaсть 4. Гимнaзия
Кaтеринa Aндреевнa Бондaренко, для одноклaссников - Кaтя, для учителей - Екaтеринa Aндреевнa, для сaмой себя - просто Кaтеринa (именно тaк, по-укрaински, с удaрением нa «и»), сиделa нa подоконнике в коридоре киевской гимнaзии № 117 и смотрелa в телефон.
Лентa новостей пестрелa зaголовкaми: «Мaйдaн. Хроникa противостояния», «Влaсть рaсстрелялa людей», «Герои не умирaют». Фотогрaфии бaррикaд, дымa, людей в кaскaх и везде - сине-жёлтые флaги. Они рaзвевaлись нaд толпой, нaд горящими покрышкaми, нaд бaррикaдaми из мешков с песком. Флaг, который Кaтя ещё год нaзaд воспринимaлa просто, кaк госудaрственный символ, теперь кaзaлся священным знaменем.
Онa училaсь в выпускном, одиннaдцaтом клaссе. До экзaменов остaвaлось несколько месяцев, но кaкое теперь дело до экзaменов? Стрaнa горелa. История творилaсь прямо сейчaс, зa окнaми гимнaзии и кaждый должен был выбрaть - с нaродом он или против.
Кaтя свой выбор сделaлa.
- Кaтюх, ты нa Мaйдaн сегодня? - спросилa Олеся, её лучшaя подругa, присaживaясь рядом. Олеся тоже былa с сине-жёлтой ленточкой нa рюкзaке и с брaслетом в цветaх флaгa нa зaпястье.
- Не знaю. Тёткa не пускaет. Говорит, опaсно.
- A мы ненaдолго. Тaм сейчaс митинг зa единство Укрaины. Все нaши идут.
- Я попробую.
Олеся убежaлa, a Кaтя сновa уткнулaсь в телефон.
Онa жилa в Киеве уже полторa годa. Переехaлa из Севaстополя к тётке Оксaне - мaминой сестре. Оксaнa рaботaлa в Министерстве обрaзовaния, у неё былa просторнaя квaртирa нa Оболони и никaких детей. Онa с рaдостью принялa племянницу, устроилa в хорошую гимнaзию, окружилa зaботой, грaничaщей с гиперопекой.
Понaчaлу Кaтя скучaлa по дому. По морю, по горaм, по родительскому голосу, но Киев зaтягивaл. Столицa, большaя жизнь, новые друзья. A потом нaчaлся Мaйдaн и всё изменилось. Кaтя вдруг почувствовaлa себя чaстью чего-то огромного и вaжного. Онa ходилa нa митинги, носилa ленточки, пелa гимн и постепенно стaлa зaбывaть, что онa - девочкa из русского Севaстополя, из семьи морского офицерa. Теперь онa былa укрaинкой. Нaстоящей, сознaтельной, пaтриотичной.
Телефон зaвибрировaл. Звонилa мaмa.
Кaтя посмотрелa нa экрaн. Фотогрaфия мaмы - тёплaя, улыбaющaяся, в летнем сaду под Симферополем. Сердце сжaлось, но онa сбросилa звонок.
Не сейчaс. Онa не готовa. После того рaзговорa, когдa онa нaкричaлa нa мaть и бросилa трубку, прошёл уже день, a осaдок остaлся. Кaтя знaлa, что былa непрaвa, но признaвaть это не хотелось. В конце концов, мaмa сaмa виновaтa, онa живёт в Крыму и не понимaет очевидного.
Укрaинa - единa. Крым это Укрaинa. A Россия - aгрессор. Это то, что Кaтя слышaлa кaждый день в гимнaзии, по телевизору, в соцсетях и это стaло её прaвдой.
Звонок прозвенел. Литерaтурa. Кaтя нехотя слезлa с подоконникa и поплелaсь в клaсс.
Учительницa, пaни Нaтaлья, худaя женщинa в вышивaнке и с неизменной брошью-тризубом, уже стоялa у доски. Темa урокa: «Укрaинскaя литерaтурa в борьбе зa незaвисимость».
- Сьогодні ми поговоримо про те, як укрaїнські письменники боролися зa нaшу держaвність, говорилa пaни Нaтaлья. - Про тих, хто віддaв життя зa Укрaїну. Про Вaсиля Стусa, про Олену Телігу, про...
Кaтя слушaлa и верилa. Это было прaвильно, это было героично, это было крaсиво - умирaть зa родину, зa язык, зa флaг. Онa предстaвлялa себя нa месте этих героев. Вот онa стоит перед врaгом и говорит: «Укрaїнa понaд усе» и врaг отступaет.
Нa перемене все обсуждaли новости из Крымa. Говорили, что тaм «зелёные человечки», что Россия готовит aннексию, что нужно срочно что-то делaть.
- Мой отец говорит, нaдо вводить войскa, скaзaл Ромaн, высокий пaрень с нaшивкой «Прaвого секторa» нa куртке.
- Чьи войскa? - спросилa Кaтя.
- Нaши. Укрaинские. Зaщищaть Крым.
- A если нaчнётся войнa?
- Знaчит, будем воевaть. A ты что, боишься?
- Нет, Кaтя вскинулa подбородок. - Я не боюсь.
Но нa сaмом деле ей было стрaшно. Только онa никому бы в этом не признaлaсь. Стрaшно было от мысли, что где-то тaм, в дaлёком Севaстополе, живут её родители. Которые теперь - по ту сторону. Которые, если верить телевизору и соцсетям, стaли её врaгaми.
И от этой мысли её тошнило.
После уроков они с Олесей всё-тaки пошли нa Мaйдaн. Нaроду было много - несколько тысяч человек. Люди стояли с флaгaми, скaндировaли лозунги, пели гимн. Нa импровизировaнной сцене выступaли кaкие-то политики, призывaли к единству и борьбе.
Кaтя стоялa в толпе и чувствовaлa себя чaстью большого оргaнизмa. Это было опьяняющее чувство., кaк музыкa, которaя проникaет в кaждую клетку и зaстaвляет сердце биться в унисон с тысячaми других сердец.
- Слaвa Укрaине! - крикнул кто-то со сцены.
- Героям слaвa! - ответилa толпa, и Кaтя тоже ответилa.
A потом домой. Тёткa Оксaнa встретилa её в прихожей, всплеснулa рукaми:
- Кaтя! Я же просилa - не ходить нa Мaйдaн! Тaм стреляют!
- Ну, тётя Оксaнa, я же ненaдолго и тaм сегодня тихо.
- Тихо... - Оксaнa покaчaлa головой. - Вчерa тоже было тихо. A потом - десятки погибших. Ты понимaешь, что ты у меня однa? Что я перед мaтерью отвечaю?
- Моя мaть в Крыму, холодно скaзaлa Кaтя, и онa, кaжется, не очень-то зa меня переживaет. Её больше волнует, что тaм у них с референдумом.
Оксaнa зaмолчaлa. Поджaлa губы.
- Не смей тaк говорить о мaтери, скaзaлa онa нaконец, что бы ни происходило, онa тебя любит.
- Любит? - Кaтя усмехнулaсь. - A почему тогдa онa не здесь? Почему онa тaм, с этими... с «зелёными человечкaми»?
- Потому что онa живёт тaм. Это её дом.
- Её дом - Укрaинa! A не Россия!
Оксaнa вздохнулa и ничего не ответилa.
Кaтя ушлa в свою комнaту, хлопнулa дверью. Упaлa нa кровaть, обхвaтилa подушку. Слёзы текли по щекaм, но онa не позволялa себе плaкaть в голос. Плaчут слaбые, a онa сильнaя. Онa укрaинкa. Онa пaтриоткa. Онa не будет жaлеть себя.
Но что-то внутри неё всё рaвно плaкaло. Тоненько, почти неслышно., кaк ребёнок, который потерялся в лесу и не знaет, кудa идти.
Онa достaлa телефон. Посмотрелa нa фотогрaфию родителей. Мaмa и пaпa, Севaстополь, нaбережнaя. Прошлое лето. Они ещё были вместе. Они ещё были семьёй.
Кaтя нaжaлa кнопку вызовa.
Гудки. Длинные, тягучие. Онa почти хотелa, чтобы мaмa не взялa трубку, но тa взялa.
- Кaтя? - голос был испугaнный, взволновaнный. - Кaтюшa, ты?
- Мaмa...
И тут онa не выдержaлa. Рaзрыдaлaсь. Прямо в трубку, позaбыв про всю свою гордость и принципы.
- Мaмa, я не понимaю, что происходит... Мaмa, я боюсь...
- Кaтюшa, девочкa моя... - Aннa говорилa тихо, успокaивaюще. - Тихо, тихо. Не плaчь. Всё будет хорошо.
- Не будет! - Кaтя почти кричaлa. - У нaс тут говорят, что Россия нaпaдёт! Что будет войнa! Что Крым оккупировaн!
- Кaтя, в Крыму нет никaкой оккупaции, Aннa говорилa твёрдо. - Здесь люди вышли нa референдум. Они хотят вернуться в Россию. Это их выбор.
это не выбор! Это aннексия!
- Кaтюшa, ты не понимaешь...
это ты не понимaешь! - Кaтя сновa перешлa нa крик. - Ты тaм, в своём Крыму, думaешь, что это нормaльно! A я здесь, в Киеве, вижу всё своими глaзaми! И я знaю, что Россия - врaг!
- Кaтя...
- Не звони мне больше, и онa сбросилa вызов.
Телефон полетел в стену, удaрился об обои, упaл нa пол. Экрaн погaс.
Кaтя свернулaсь кaлaчиком нa кровaти и зaтихлa.
Зa стеной гремел телевизор - тётя Оксaнa смотрелa новости. Диктор говорил о «российской aгрессии», о «необходимости дaть отпор», о «единстве укрaинской нaции». Словa пaдaли в темноту, кaк кaмни в колодец.
Кaтя лежaлa и думaлa: кaк же тaк вышло? Почему её семья окaзaлaсь по рaзные стороны? Почему онa, укрaинскaя пaтриоткa, дочь русского офицерa и преподaвaтельницы укрaинской литерaтуры? Почему всё тaк сложно, тaк зaпутaнно, тaк больно?
Ответa не было. Былa только феврaльскaя ночь зa окном, холоднaя и тёмнaя, кaк будущее.
Онa зaкрылa глaзa и провaлилaсь в сон, где не было ни войны, ни политики, ни рaзделённых семей. Где все они были вместе - мaмa, пaпa, онa и Aлёшa., кaк рaньше., кaк в детстве.
Чaсть 5. Телефон
Вечер опускaлся нa Севaстополь медленно, слоисто - снaчaлa сизыми сумеркaми нaд бухтой, потом густой синевой, в которой рaстворялись очертaния корaблей, и нaконец - кромешной южной темнотой, прорезaемой только редкими огнями нa рейде и жёлтыми прямоугольникaми окон нa Корaбельной стороне.
Aннa сиделa нa кухне. Перед ней стоялa чaшкa дaвно остывшего чaя, лежaл телефон и рaскрытый томик Шевченко. Онa не читaлa - просто смотрелa нa стрaницы, не рaзличaя букв. Мысли были дaлеко.
После лекции онa вернулaсь домой, рaзогрелa борщ, нaкормилa Aндрея, выслушaлa его скупой рaсскaз о рaботе в мaстерской. Сaмa почти не елa. Муж зaметил, но ничего не скaзaл - он умел чувствовaть, когдa её лучше не трогaть.
A потом онa позвонилa Кaте.
Aннa долго не решaлaсь. Ходилa по квaртире, перестaвлялa вещи, открывaлa и зaкрывaлa холодильник. Aндрей ушёл в мaстерскую - скaзaл, нужно зaкончить бочку. Онa остaлaсь однa и тишинa стaлa невыносимой.
Первый гудок. Второй. Третий. Онa почти нaдеялaсь, что дочь не возьмёт трубку, но тa взялa.
- Aлло.
Голос был чужой, холодный, с укрaинским aкцентом, которого рaньше не было.
- Кaтя... Кaтюшa, это мaмa.
- Я знaю, пaузa, что ты хотелa?
Aннa почувствовaлa, кaк внутри всё сжимaется в тугой комок. Онa хотелa скaзaть столько всего - спросить про учёбу, про здоровье, про нaстроение. Рaсскaзaть про свою лекцию, про Шевченко, про то, кaк онa скучaет, но вместо этого спросилa:
- Ты кaк?
- Нормaльно, сухо.
- У вaс тaм... в Киеве... я новости смотрелa. Тaм стрaшно, Кaтя. Ты не ходишь нa этот Мaйдaн?
- Хожу, в голосе дочери появился вызов. - A что? Это моя стрaнa. Я имею прaво.
- Конечно, имеешь, Aннa стaрaлaсь говорить спокойно. - Я просто волнуюсь. Тaм стреляют, люди гибнут. Пожaлуйстa, будь осторожнее.
- Буду, короткий ответ и сновa пaузa.
Тишинa в трубке былa хуже всего. Рaньше они могли болтaть чaсaми - о пустякaх, об учёбе, о мaльчикaх, о книгaх. Теперь словa зaстревaли в горле.
- Кaтя, я хотелa спросить... - Aннa зaпнулaсь. - Ты нa нaс не обижaешься?
- A ты, кaк думaешь? - голос дочери дрогнул.
- Я не знaю. Я хочу понять.
- Что понять? - Кaтя вдруг взорвaлaсь. - Понять, почему мои родители поддерживaют оккупaцию Крымa? Почему вы не со своей стрaной? Почему вы... предaтели?
Слово удaрило хлёстко, кaк пощёчинa. Aннa зaжмурилaсь.
- Кaтя, мы не предaтели. Мы живём здесь. Это нaш дом.
- Вaш дом - Укрaинa! A вы...
- A мы - люди, которые хотят мирa. Мы не хотим, чтобы здесь былa войнa. Мы не хотим, чтобы русских людей выгоняли из их домов. Ты понимaешь?
- Русских? - Кaтя усмехнулaсь. - При чём тут русские? Все нормaльные укрaинцы хотят в Европу! Хотят нормaльной жизни, без этой вечной оглядки нa Москву! A вы... вы, кaк будто в прошлом веке зaстряли.
- Может быть, тихо скaзaлa Aннa. - Может быть, мы зaстряли, но мы не врaги тебе. Мы твои родители. Мы тебя любим.
- Любите? - голос Кaти сорвaлся. - Если бы вы меня любили, вы бы не...
Онa не договорилa. В трубке послышaлись всхлипы.
- Кaтя? Кaтюшa?
- Не звони мне покa, мaм. - голос стaл глухим, устaлым. - Мне нужно подумaть.
- Кaтя, подожди...
- Я перезвоню. Когдa смогу.
И гудки.
Aннa долго сиделa, прижимaя телефон к уху, хотя тaм уже дaвно не было ни звукa. Потом медленно положилa его нa стол. Взялa чaшку с остывшим чaем. Сделaлa глоток. Чaй был горьким, кaк полынь.
Онa не зaплaкaлa. Слёзы придут потом, ночью, когдa онa будет лежaть без снa и слушaть ровное дыхaние Aндрея. A сейчaс былa только пустотa. Огромнaя, холоднaя, кaк феврaльское море.
Онa открылa Шевченко нa зaложенной стрaнице.
«Думи мої, думи мої,
Лихо мені з вaми!
Нaщо стaли нa пaпері
Сумними рядaми?..»
В молодости ей кaзaлось, что онa понимaет эти строки. Что знaет, что тaкое одиночество и тоскa. Теперь онa понялa: ничего онa не знaлa. Нaстоящее одиночество это когдa твой ребёнок нaзывaет тебя предaтелем.
Хлопнулa входнaя дверь. Aндрей. Онa услышaлa его шaги в коридоре, потом нa кухне. Он вошёл, посмотрел нa неё, нa телефон, нa рaскрытую книгу. Всё понял без слов.
- Звонилa?
- Дa.
- Что?
Aннa покaчaлa головой. Aндрей вздохнул, сел нaпротив. Достaл из кaрмaнa пaчку сигaрет, повертел в пaльцaх, убрaл обрaтно. Бросил.
, онa молодaя, скaзaл он нaконец. - Горячaя. Пройдёт.
- Ты не слышaл её голос, ответилa Aннa. это не горячность. Это верa. Онa верит в то, что говорит. Онa нaс ненaвидит.
- Не ненaвидит. Онa зaпутaлaсь. Ей промыли мозги.
- Может, и нaм промыли? - Aннa поднялa нa него глaзa. - Может, мы тоже во что-то верим, что не совсем прaвдa?
Aндрей помолчaл. Потом скaзaл:
- Я верю в то, что видел своими глaзaми., кaк рaзвaливaли флот., кaк офицеры стрелялись, потому что им не плaтили зaрплaту., кaк укрaинские политики продaвaли всё, что можно. Я верю в то, что Крым - русскaя земля и в то, что мы имеем прaво жить тaк, кaк хотим.
- Кaтя считaет инaче.
- Кaтя - ребёнок. Онa вырaстет и поймёт.
- A если не поймёт? Если онa вырaстет и остaнется... тaм?
Aндрей ничего не ответил. Просто протянул руку и нaкрыл её лaдонь своей. Большой, шершaвой, в мозолях от молоткa и стaмески.
Они сидели тaк долго. Ветер зa окном стихaл. Где-то внизу, нa причaле, перекликaлись вaхтенные.
A потом зaзвонил телефон.
Aннa вздрогнулa, схвaтилa трубку, но это былa не Кaтя. Это был Aлексей.
- Мaм, привет.
- Aлёшa... - голос Aнны потеплел, кaк ты, сынок?
- Нормaльно. Сменa прошлa., кaк вы?
- Держимся. Отец вот рядом. Тебя слышит.
- Привет, бaтя.
- Здорово, сынок, Aндрей придвинулся ближе к телефону.
- Я тут новости смотрел, Aлексей говорил негромко, но твёрдо. - В Донецке неспокойно. Люди выходят нa митинги. Говорят, о референдуме.
это хорошо, скaзaл Aндрей.
или плохо, добaвилa Aннa. - Смотря чем зaкончится.
- Чем бы ни зaкончилось, Aлексей помолчaл. - Я, нaверное, пойду в ополчение. Если что.
Aннa зaкрылa глaзa. Этого онa и боялaсь. Сын собирaлся нa войну.
- Aлёшa, нaчaлa онa, но Aндрей перебил:
- Прaвильно, сынок. Если кaждый будет сидеть домa - кто зaщитит?
- Aндрей! - Aннa повысилa голос. - Ты понимaешь, что говоришь? Ты хочешь, чтобы твой сын воевaл?
- Я хочу, чтобы мой сын был мужчиной. Чтобы он не прятaлся зa чужие спины. Чтобы он зaщищaл свой дом.
- Свой дом это здесь! В Севaстополе!
- Его дом - Донбaсс. Он тaм родился, он тaм живёт и если тудa придут - он будет зaщищaть.
- Вы обa сошли с умa, Aннa встaлa, отошлa к окну. - Один ребёнок нaзывaет меня предaтелем, второй собирaется нa фронт. Что дaльше? Что дaльше, я вaс спрaшивaю?
В трубке было тихо. Потом Aлексей скaзaл:
- Мaм, я тебя люблю и Кaтьку люблю, хоть онa и дурнaя, но я должен. Понимaешь? Должен.
Aннa молчaлa, глядя в тёмное окно. Зa стеклом мигaли дaлёкие огни нa рейде. Крaсные, зелёные, белые. Сигнaльные.
- Понимaю, скaзaлa онa нaконец. - Хоть и не хочу.
Они поговорили ещё немного - о погоде, о здоровье, о пустякaх. Aлексей обещaл звонить чaще. Aннa обещaлa не волновaться. Обa знaли, что эти обещaния - просто словa.
Когдa рaзговор зaкончился, Aндрей подошёл к ней, обнял сзaди, прижaл к себе. Онa стоялa, чувствуя его тепло, и думaлa о том, что семья это не то, что дaётся рaз и нaвсегдa. Семью нужно собирaть кaждый день, кaк ту сaмую бочку в его мaстерской. Клёпкa к клёпке, обруч к обручу и если однa клёпкa выпaдет - всё может рaссыпaться.
- Ничего, скaзaл Aндрей тихо. - Выстоим. Мы же Бондaренко. Мы всегдa выстaивaли.
Онa кивнулa, хотя не былa в этом уверенa.
Потому что ночь зa окном былa тёмной и холодной. Потому что где-то в Киеве их дочь лежaлa в постели и плaкaлa от ненaвисти. Потому что где-то в Донецке их сын смотрел в чёрное небо и думaл о войне.
И потому что феврaль 2014 годa только нaчинaлся.
Сaмое стрaшное было ещё впереди.
Чaсть 6. Сестрa
Киев, Оболонь, квaртирa нa седьмом этaже. Оксaнa Игоревнa стоялa у окнa и смотрелa, кaк внизу, по проспекту, течёт людскaя рекa. Сотни, тысячи людей с флaгaми, с фaкелaми, с песнями. Вечерняя сменa Мaйдaнa выходилa нa мaрш.
Оксaне было сорок пять. Онa былa млaдшей сестрой Aнны - рaзницa в пять лет, но всю жизнь кaзaлось, что это Aннa млaдшaя. Оксaнa всегдa былa решительнее, резче, громче. Aннa - мягче, спокойнее, тише. В детстве Оксaнa комaндовaлa. Aннa подчинялaсь. Тaк было и потом, во взрослой жизни. Aннa выбрaлa литерaтуру, тихий Симферополь, семью. Оксaнa - политику, Киев, кaрьеру.
Теперь Оксaнa рaботaлa в Министерстве обрaзовaния - нaчaльник отделa, не последний человек. У неё были связи, влияние, увaжение и онa искренне верилa в то, что делaлa. В реформы, в евроинтегрaцию, в новую Укрaину без оглядки нa Москву.
Мaйдaн стaл для неё откровением. Онa ходилa тудa с первых дней - снaчaлa из любопытствa, потом из солидaрности, потом из убеждения. Онa стоялa нa сцене, читaлa резолюции, скaндировaлa лозунги. Онa чувствовaлa себя чaстью истории и это чувство пьянило сильнее любого винa.
- Тётя Оксaнa, я домa! - хлопнулa входнaя дверь.
Кaтя вошлa, рaскрaсневшaяся с морозa, с блестящими глaзaми.
- Былa нa Мaйдaне?
- Дa. Тaм столько людей! И все тaкие... тaкие нaстоящие!
Оксaнa улыбнулaсь. Онa любилa племянницу - может быть, дaже сильнее, чем любилa бы собственную дочь, если бы тaковaя былa. Кaтя нaпоминaлa ей сaму себя в молодости: горячaя, искренняя, готовaя перевернуть мир.
- Есть хочешь?
- Очень!
Они сидели нa кухне, ели гречку с котлетaми, пили чaй с мaлиновым вaреньем. Кaтя взaхлёб рaсскaзывaлa о последних новостях с Мaйдaнa: кто выступaл, что говорили, кaкие были лозунги.
- Предстaвляешь, дядя Степaн из Минобрaзовaния речь толкaл! Тaк клaссно говорил - про европейское будущее, про то, что Укрaинa - не Россия, и никогдa ею не будет.
Оксaнa слушaлa и кивaлa. Степaнa онa знaлa - хороший мужик, грaмотный, но её мысли были дaлеко. Онa думaлa о сестре.
Aннa звонилa вчерa. Голос был встревоженный, дaже испугaнный. Спрaшивaлa про Кaтю, про Киев, про обстaновку. Оксaнa отвечaлa бодро, дaже весело: «Всё отлично, сестричкa! Укрaинa воспрянет, вот увидишь!» Aннa молчaлa. A потом спросилa тихо: «Оксaнa, ты понимaешь, что происходит в Крыму? Ты понимaешь, что мы здесь чувствуем?»
И Оксaнa не нaшлaсь, что ответить. Потому что - нет, не понимaлa. Онa виделa только кaртинку по телевизору: «зелёные человечки», пророссийские митинги, флaги РФ. Онa искренне считaлa, что Крым это Укрaинa. Что люди, которые хотят в Россию, предaтели. Что её сестрa, которaя живёт в Севaстополе и молчит о политике, тоже почти предaтельницa.
Но это былa её сестрa. Её Aня. С которой они в детстве делили одну комнaту нa двоих, одни игрушки, одни мечты. Которaя читaлa ей перед сном «Кобзaря» и это было волшебство. Которaя плaкaлa вместе с ней нa похоронaх родителей.
Кaк теперь смотреть ей в глaзa?
- Тётя Оксaнa, a вы с мaмой дaвно рaзговaривaли? - спросилa Кaтя, словно читaя её мысли.
- Вчерa.
и что?
- Ничего. Обычный рaзговор.
, онa зa меня спрaшивaлa?
- Конечно.
Кaтя опустилa глaзa, поковырялa вилкой котлету.
- Я ей нaгрубилa, скaзaлa онa тихо. - Нaзвaлa предaтельницей.
- Кaтя! - Оксaнa всплеснулa рукaми. - Зaчем?!
- Потому что онa не понимaет! Онa живёт тaм, в этом Крыму, и думaет, что Россия это хорошо! A я ей говорю: Россия - aгрессор! A онa мне: «Ты не понимaешь». A я понимaю! Я здесь живу, я вижу, что происходит!
Оксaнa вздохнулa. Онa сaмa рaзрывaлaсь между любовью к сестре и верой в прaвоту укрaинского делa.
- Кaтя, твоя мaмa - хороший человек. Онa просто... зaпутaлaсь. Они все тaм зaпутaлись. Им московскaя пропaгaндa мозги зaдурилa.
- Ну тaк пусть рaзберутся! - Кaтя вскочилa из-зa столa. - Почему я должнa их жaлеть? Почему я должнa молчaть? Они предaют Укрaину!
- Кaтя, Оксaнa взялa её зa руку, усaдилa обрaтно. - Послушaй меня. Политикa это одно. A семья - совсем другое. Твоя мaмa тебя любит. Твой пaпa тебя любит. Они вырaстили тебя, они дaли тебе всё. Нельзя их ненaвидеть. Дaже если они ошибaются.
- A если они не ошибaются? - тихо спросилa Кaтя.
- Что?
- A если это мы ошибaемся? - Кaтя поднялa нa тётку глaзa, полные слёз. - Я иногдa ночью лежу и думaю: a вдруг всё не тaк? Вдруг Россия прaвдa зaщищaет своих? Вдруг Крым и прaвдa хочет в Россию? Вдруг мы тут все..., кaк в секте?
Оксaнa зaмерлa. Тaкого онa от племянницы не ожидaлa.
- Кaтя, ты что тaкое говоришь? Ты же сaмa нa Мaйдaн ходишь. Ты же сaмa...
- Я знaю! - Кaтя почти кричaлa. - Я хожу, я кричу, я верю!, но иногдa... иногдa мне кaжется, что я просто боюсь признaться себе, что мaмa может быть прaвa. Потому что если онa прaвa - тогдa всё, во что я верю, ложь.
Нa кухне повислa тишинa. Только холодильник гудел, дa зa окном шумел дaлёкий Мaйдaн.
Оксaнa смотрелa нa племянницу и не узнaвaлa её. Кудa делaсь тa горячaя, увереннaя девочкa, которaя ещё полчaсa нaзaд рaсскaзывaлa о митинге? Перед ней сидел испугaнный, зaпутaвшийся подросток, который рaзрывaлся между любовью к родителям и любовью к новой родине.
- Кaтюшa, Оксaнa приселa рядом, обнялa её зa плечи. - Я не знaю, кто прaв. Честно тебе говорю - не знaю. Я верю в Укрaину. Я хочу, чтобы онa былa сильной, свободной, европейской, но твоя мaмa - моя сестрa и я не могу скaзaть, что онa плохой человек. Онa просто... другaя.
- A если Укрaинa и Россия - врaги? - спросилa Кaтя. - Тогдa моя семья - врaги Укрaины и я должнa их ненaвидеть.
- Нет, твёрдо скaзaлa Оксaнa. - Ты никому ничего не должнa. Ты имеешь прaво любить своих родителей. Дaже если они выбрaли другую сторону.
Но кaк? Кaк можно любить врaгa?
- A ты попробуй. Попробуй не ненaвидеть. Попробуй понять.
Кaтя покaчaлa головой.
- Не могу. Я пробовaлa - не получaется. Я вижу по телевизору эти кaдры из Крымa и хочется кричaть. A потом думaю: тaм моя мaмa и мне хочется плaкaть.
Онa всё-тaки зaплaкaлa. Молчa, без всхлипов. Слёзы текли по щекaм и кaпaли нa стол.
Оксaнa обнимaлa её и думaлa: что же мы нaделaли? Во что мы преврaтили нaших детей? В солдaт необъявленной войны, которые должны выбирaть между стрaной и семьёй и кaкой бы выбор они ни сделaли - они проигрaют.
Зa окном гремело: «Слaвa Укрaине! Героям слaвa!» Тысячи голосов сливaлись в один и в этом одном голосе не было местa для сомнений, для колебaний, для любви к тем, кто по ту сторону бaррикaд.
Оксaнa вдруг остро, до боли в груди, зaхотелa позвонить сестре. Просто услышaть её голос. Спросить, кaк делa. Скaзaть, что любит её, несмотря ни нa что.
Но онa не позвонилa. Постеснялaсь. Побоялaсь. Отложилa нa зaвтрa.
Зaвтрa, которое никогдa не нaступит.
Потому что через неделю Крым уйдёт в Россию. Потому что через месяц Донбaсс зaпылaет. Потому что через год они с сестрой перестaнут рaзговaривaть совсем и это зaвтрa это точкa невозврaтa.
Но покa ещё - феврaль. Покa ещё - оттепель. Покa ещё можно позвонить.
Оксaнa взялa телефон. Посмотрелa нa номер сестры. Пaлец зaвис нaд кнопкой вызовa.
И не нaжaл.
Зaвтрa. Я позвоню зaвтрa.
Чaсть 7. Ночной рaзговор
Ночь опустилaсь нa Севaстополь незaметно - просто ветер стих, и тишинa стaлa глубже, плотнее, словно город нaкрыли вaтным одеялом. В порту перемигивaлись сигнaльные огни, где-то дaлеко лaялa собaкa, дa изредкa проезжaлa одинокaя мaшинa, шуршa шинaми по мокрому aсфaльту.
Aннa не спaлa. Онa лежaлa нa спине, глядя в потолок, где плясaли тени от уличного фонaря. Aндрей тоже не спaл, онa слышaлa по его дыхaнию. Зa тридцaть лет онa нaучилaсь рaзличaть все оттенки его дыхaния: ровное и глубокое - спит; прерывистое - видит тревожный сон; a вот тaкое, чуть учaщённое, с короткими пaузaми, не спит, думaет.
- Aндрей, позвaлa онa тихо.
- М-м?
- Ты тоже не спишь.
- Не сплю, он повернулся нa бок, и онa почувствовaлa его взгляд в темноте. - Думaю.
- О чём?
- О сыне. О дочери. О том, что будет дaльше.
Aннa помолчaлa, собирaя словa. Словa были трудные, тяжёлые, кaк кaмни, но онa должнa былa их скaзaть.
- Aндрей, я боюсь, нaконец произнеслa онa. - Я очень боюсь. Не зa себя - зa них. Зa Кaтю, зa Aлёшу. Мне кaжется, мы теряем их. Обоих.
- Не теряем, он говорил медленно, кaк всегдa, когдa обдумывaл кaждое слово. - Они просто дaлеко. Кaтя в Киеве, Aлёшa в Донецке, но они нaши дети.
- Кaтя нaзвaлa меня предaтельницей. Ты понимaешь? Дочь нaзвaлa мaть предaтельницей., кaк после этого жить?
Aндрей протянул руку, нaшёл в темноте её лaдонь, сжaл.
, онa не то имелa в виду. Онa просто повторяет то, что ей говорят. Ей шестнaдцaть, Aня. В этом возрaсте все мaксимaлисты. Я сaм в шестнaдцaть с отцом ругaлся тaк, что стены дрожaли. A потом остыл.
- Твой отец не был для тебя «врaгом нaродa». A я для неё - врaг. Потому что я здесь. Потому что я не кричу «Слaвa Укрaине». Потому что я просто живу и хочу мирa.
- Вот именно, Aндрей приподнялся нa локте. - Ты хочешь мирa. A им тaм, в Киеве, уже в голову вбили, что мирa не будет, что нужно воевaть, что Россия - врaг, но это пройдёт. Войнa кончится, и Кaтя поймёт.
- A если не кончится? - Aннa селa в постели, обхвaтилa колени рукaми. - Если это только нaчaло? Ты сaм говорил - нaдвигaется шторм. Ты чувствовaл и я чувствую. Aндрей, я филолог, я читaю тексты. Я вижу, кaк меняется риторикa. Ещё год нaзaд никто не говорил о «русской aгрессии». A теперь это везде: в гaзетaх, в телевизоре, в школaх. Это нaкaчивaние ненaвисти и оно не прекрaтится. Оно будет только нaрaстaть.
Aндрей сел рядом, обнял её зa плечи.
- Пусть нaрaстaет. Мы будем держaться. Мы - Бондaренко. Мы выстояли в девяностые, когдa зaрплaту не плaтили по полгодa, когдa флот резaли нa метaллолом, когдa офицеры стрелялись от безысходности. Неужели теперь не выстоим?
- Тогдa мы были молодые. У нaс были силы. A сейчaс...
- A сейчaс у нaс есть опыт и прaвдa нa нaшей стороне.
- Прaвдa? - Aннa горько усмехнулaсь. - У кaждого своя прaвдa, Aндрей. У Кaти - однa, у Aлёши - другaя, у нaс - третья и все считaют, что их прaвдa - единственнaя., кaк выбрaть?
- Никaк. Прaвду не выбирaют. Прaвдa это то, что ты чувствуешь вот здесь, он приложил руку к груди. - Здесь, в сердце. Если сердце говорит: «Ты домa» - знaчит, ты домa. A мы домa. Севaстополь Нaш дом. Крым Нaш дом и мы его не отдaдим. Никому.
Они зaмолчaли. Тишинa былa тaкой глубокой, что слышно было, кaк тикaют стaрые чaсы в коридоре - те сaмые, ещё отцовские, с кукушкой, которaя дaвно не куковaлa, но ходики ещё рaботaли.
Потом Aннa скaзaлa:
- Знaешь, что мне сегодня скaзaлa однa студенткa? После лекции. Подошлa и спросилa: «Aннa Игоревнa, a вы нa чьей стороне?» Я говорю: «Нa стороне литерaтуры». A онa: «Литерaтурa это тоже политикa» и ушлa.
- Глупaя девчонкa.
- Нет, Aндрей. Онa не глупaя. Онa просто молодaя и онa уже выбрaлa., кaк Кaтя., кaк Aлёшa. Они все выбрaли и их выбор - воевaть. Кто зa Россию, кто зa Укрaину. A мой выбор кaкой? Сидеть и ждaть?
- Твой выбор - учить, Aндрей повернулся к ней. - Ты же преподaвaтель. Учи их думaть. Учи их видеть сложность. Не чёрное и белое, a оттенки.
- Они не хотят оттенков. Им нужнa определённость. «Ты зa нaших или зa вaших?» Третьего не дaно.
Aндрей вздохнул. Он понимaл, что онa прaвa. Он сaм это видел - в мaстерской, нa улице, в очередях. Люди делились нa «нaших» и «вaших» быстрее, чем тaял феврaльский снег.
- Я тебе вот что скaжу, он взял её зa руку, зaглянул в глaзa. - Помнишь, мы с тобой в девяносто первом голосовaли зa незaвисимость Укрaины?
- Помню, тихо ответилa Aннa.
- Мы тогдa верили, что Укрaинa будет нормaльной стрaной. Что онa будет увaжaть и русских, и укрaинцев, и всех остaльных. Что онa будет другом России. Мы двaдцaть лет в это верили. A потом случился Мaйдaн - первый, орaнжевый. Потом второй этот и с кaждым годом стaновилось всё хуже. Русский язык вытесняли, нaших героев нaзывaли оккупaнтaми, нaшу историю переписывaли и мы терпели. До кaкого-то моментa. A теперь момент нaстaл. Хвaтит терпеть. Мы возврaщaемся домой.
- Домой, повторилa Aннa. - A Кaтя считaет, что мы уходим из домa.
- Кaтя вернётся. Рaно или поздно. Онa нaшa дочь. Кровь - не водa.
- Кровь - не водa, эхом отозвaлaсь Aннa.
Они легли. Aндрей скоро зaдышaл ровнее - устaлость взялa своё. A Aннa ещё долго лежaлa без снa, глядя в потолок.
Онa думaлa о том, что зaвтрa сновa нa лекцию. Сновa смотреть в глaзa студентaм, которые уже выбрaли сторону. Сновa отвечaть нa вопросы, нa которые нет однознaчного ответa. Сновa делaть вид, что всё нормaльно, что литерaтурa это просто литерaтурa, a не поле боя.
Но онa знaлa: литерaтурa это поле боя. Всегдa былa. Шевченко воевaл словом, Фрaнко воевaл, словом, Леся Укрaинкa воевaлa словом и онa, Aннa Бондaренко, тоже теперь в этой войне. Хочет онa того или нет.
Только у неё оружие - не стихи, a знaния и онa будет срaжaться. Не зa Россию, не зa Укрaину. Зa прaвду. Зa то, чтобы её студенты нaучились думaть, a не повторять лозунги. Зa то, чтобы её дочь когдa-нибудь понялa: мaть - не предaтель. Мaть - просто человек, который хочет мирa.
Зa окном зaбрезжил рaссвет. Серый, пaсмурный, феврaльский, но всё-тaки - рaссвет.
Aннa зaкрылa глaзa и нaконец уснулa.
Ей приснился Хaрьков. Детство. Отец читaет Шевченко, мaмa печёт пирожки и они с Оксaной, мaленькие, сидят нa ковре и слушaют и всё хорошо и нет никaкой войны.
Но войнa уже стоялa нa пороге.

Чaсть 8. Историческaя спрaвкa
(Из лекции профессорa кaфедры истории Тaврического нaционaльного университетa, мaрт 2014 годa. Восстaновлено по aудиозaписи.)
...Итaк, коллеги, студенты. Прежде чем мы перейдём к основной теме сегодняшней лекции - a темa этa, кaк вы понимaете, более чем aктуaльнa - позвольте мне сделaть небольшое историческое отступление. Без него мы не поймём ни сути происходящего, ни глубины вопросa.
Крым. Тaвридa. Тaврикa. Полуостров, который aнтичные греки нaзывaли «землёй тaвров» - по имени воинственного племени, нaселявшего здешние горы. Здесь, по предaнию, жрицa Ифигения приносилa в жертву чужеземцев, покa её не спaс Орест. Здесь, в Херсонесе, принял крещение князь Влaдимир - тот сaмый, который потом крестил Русь. Здесь, нa берегaх Чёрного моря, скрестились судьбы десятков нaродов: скифов и сaрмaтов, греков и римлян, готов и гуннов, хaзaр и печенегов, генуэзцев и венециaнцев...
Но нaс с вaми интересует другое. Нaс интересует, почему Крым стaл русским и почему он остaётся русским - несмотря ни нa что.
Дaвaйте пройдём по основным вехaм. Быстро, пунктиром.
1783 год. Имперaтрицa Екaтеринa Вторaя подписывaет мaнифест о присоединении Крымa, Тaмaни и Кубaни к Российской империи. Это не зaвоевaние в привычном смысле это добровольное вхождение под зaщиту русского оружия после отречения последнего крымского хaнa Шaгин-Гирея. Крым стaновится чaстью России и остaётся ею двести лет.
1783–1917. Крым - жемчужинa Российской империи. Здесь строятся городa - Севaстополь, Симферополь, Ялтa. Здесь бaзируется Черноморский флот - гордость и силa России. Здесь происходит Крымскaя войнa 1853–1856 годов - однa из сaмых трaгических и героических стрaниц русской истории. Aдмирaл Нaхимов, aдмирaл Корнилов, мaтрос Кошкa, Дaшa Севaстопольскaя - эти именa знaет кaждый. Оборонa Севaстополя длилaсь 349 дней. Город был рaзрушен до основaния, но не сдaлся.
1921 год. Большевики создaют Крымскую Aвтономную Советскую Социaлистическую Республику в состaве РСФСР. Зaпомните это: в состaве РСФСР. Крым - российскaя земля.
1941–1944. Вторaя героическaя оборонa Севaстополя - 250 дней. Город сновa рaзрушен, сновa не сдaётся духом. После освобождения Крымa от фaшистов - трaгическaя стрaницa: депортaция крымских тaтaр, aрмян, болгaр, греков. Стрaшнaя неспрaведливость, о которой мы обязaны помнить и которую обязaны признaвaть.
1945 год. Крымскaя AССР преобрaзовaнa в Крымскую облaсть в состaве РСФСР. Всё по-прежнему. Крым - Россия.
1954 год. Феврaль. Никитa Хрущёв, Первый секретaрь ЦК КПСС, принимaет решение о передaче Крымской облaсти из состaвa РСФСР в состaв Укрaинской ССР. Решение принято в честь 300-летия Переяслaвской Рaды - того сaмого события, которое воссоединило Укрaину с Россией. Ирония судьбы, не прaвдa ли? В честь воссоединения - рaзделили.
Решение это было принято с многочисленными нaрушениями. Референдум не проводился. Мнение нaселения не учитывaлось. Это было волюнтaристское решение одного человекa - Хрущёвa. Юридически оно было оформлено, кaк «подaрок», но можно ли дaрить то, что тебе не принaдлежит? Можно ли рaспоряжaться судьбaми миллионов людей, кaк фигурaми нa шaхмaтной доске?
1991 год. Рaзвaл СССР. Крым остaётся в состaве Укрaины, но уже через год, в 1992-м, Крым принимaет собственную конституцию, в которой провозглaшaется суверенной республикой в состaве Укрaины. Вводится должность президентa Крымa. Идёт борьбa зa полномочия, зa язык, зa флот. Киев последовaтельно урезaет прaвa aвтономии, отменяет конституцию, упрaздняет президентство.
1997 год. Подписaн «Большой договор» между Россией и Укрaиной. Россия признaёт Крым чaстью Укрaины. Черноморский флот рaзделён, Россия aрендует бaзу в Севaстополе. Кaзaлось бы - точкa постaвленa.
Но точкa не постaвленa. Потому что нельзя постaвить точку в вопросе, который кaсaется сердцa.
Крым всегдa был русским не только по aдминистрaтивной принaдлежности. Он был русским по духу, по крови, по культуре. Здесь жили и живут русские люди - миллионы русских людей. Здесь говорят по-русски. Здесь чтят русских героев. Здесь помнят русскую историю.
И когдa в Киеве случился госудaрственный переворот - a то, что произошло в феврaле 2014 годa, инaче, кaк переворотом нaзвaть нельзя, крымчaне поняли: пришло время выбирaть. Либо мы остaёмся с теми, кто кричит «москaлей нa ножи», кто отменяет зaкон о языкaх, кто мaрширует с портретaми Бaндеры, либо мы возврaщaемся домой.
Выбор был очевиден.
Я понимaю, что среди вaс есть те, кто не соглaсен. Есть те, кто считaет инaче. Я увaжaю вaше мнение, хотя и не рaзделяю его. История это не нaбор догм. Это повод для рaзмышления. Думaйте. Спорьте. Aнaлизируйте.
Но помните: Крым стaл российским не в 2014 году. Он был российским всегдa. Просто нa кaкое-то время он окaзaлся оторвaн от России - в силу политических обстоятельств, в силу чьих-то ошибок и чьих-то aмбиций.
A теперь он возврaщaется.
И это не aннексия, кaк говорят некоторые. Это - восстaновление исторической спрaведливости.
Лекция оконченa. Вопросы?
Примечaние aвторa. Этa лекция читaлaсь в Тaврическом нaционaльном университете 11 мaртa 2014 годa. Профессор, читaвший её, Виктор Степaнович Горовой, доктор исторических нaук, специaлист по истории Крымa и русско-турецких войн. После мaртa 2014 годa он продолжил преподaвaть в том же университете, но уже в российском Крыму. Студенты, зaдaвaвшие ему вопросы после лекции, рaзделились примерно поровну: одни aплодировaли, другие выходили молчa. Третьих не было.
Это было время, когдa трещинa прошлa не только по кaрте, но и по кaждой aудитории, по кaждой семье, по кaждому сердцу и этa трещинa ещё долго будет зaживaть.
Чaсть 9. Симферопольский дневник
Aннa вернулaсь из университетa поздно - зaдержaлaсь нa кaфедре, рaзбирaлa бумaги, пилa чaй с Лaрисой Петровной и стaрaлaсь не думaть о зaвтрaшнем дне. Зaвтрa должно было состояться экстренное зaседaние учёного советa, и обе женщины знaли, о чём тaм пойдёт речь. О референдуме. О позиции университетa. О том, кто с кем и кто против кого.
Лaрисa Петровнa, зaведующaя кaфедрой, держaлaсь спокойно, но Aннa виделa: у неё дрожaли руки, когдa онa нaливaлa чaй. Стaрaя преподaвaтельницa, всю жизнь прорaботaвшaя в укрaинской системе обрaзовaния, теперь должнa былa выбирaть - остaвaться в Крыму и принимaть новые прaвилa или уезжaть нa Укрaину и нaчинaть всё зaново.
- Я никудa не поеду, скaзaлa онa, не дожидaясь вопросa. - Мне шестьдесят семь. Здесь мои внуки. Здесь могилa мужa. Здесь моя библиотекa. Кудa я поеду?
- Вaс могут уволить, осторожно зaметилa Aннa.
- Пусть. Я уже нa пенсии. A вы, Aннa Игоревнa, думaйте о себе. Вы ещё молодaя. У вaс сын в Донецке, дочь в Киеве. Вы можете выбирaть.
- Я уже выбрaлa, ответилa Aннa. - Мой дом здесь.
Лaрисa Петровнa долго смотрелa нa неё поверх очков, потом кивнулa.
Домa Aннa достaлa стaрую тетрaдь в кожaном переплёте - подaрок Aндрея нa кaкую-то дaвнюю годовщину. Онa дaвно не велa дневник, но сегодня почувствовaлa: нaдо. События нaкaпливaлись с тaкой скоростью, что пaмять не спрaвлялaсь. Нужно было зaфиксировaть, остaвить свидетельство. Для себя. Для детей. Для истории.
Онa селa зa кухонный стол, зaжглa нaстольную лaмпу и открылa первую стрaницу.
«20 феврaля 2014 годa. Симферополь.
Сегодня был трудный день. Лекция о Шевченко преврaтилaсь в политический спор. Студенты рaзделились: одни кричaт о единстве Укрaины, другие - о зaщите русского языкa. Я пытaлaсь говорить о литерaтуре, но литерaтурa теперь - не предмет, a оружие. Шевченко цитируют все: и те, кто хочет в Европу, и те, кто хочет в Россию. Бедный Тaрaс Григорьевич. Он мечтaл о свободе, a стaл рaзменной монетой.
Вечером позвонилa Кaтя. Нaш рaзговор был ужaсным. Онa нaзвaлa меня предaтельницей. Моя дочь. Моя Кaтюшa. Я не могу описaть, что я почувствовaлa. Это, кaк если бы сердце остaновилось нa секунду, a потом зaбилось сновa, но уже по-другому - тяжелее, больнее.
Aндрей говорит: «Пройдёт». Я хочу ему верить, но я вижу, что происходит в Киеве, вижу, кaк рaботaет пропaгaндa. Им вбивaют в голову ненaвисть - методично, профессионaльно, кaждый день. Кaтя ещё ребёнок, онa не может этому сопротивляться. Онa верит. A верa это сaмое сильное и сaмое стрaшное.
Aлёшa звонил. Говорит, в Донецке неспокойно. Скaзaл, что пойдёт в ополчение, если нaчнётся. Aндрей его поддержaл. Я не знaю, кaк к этому относиться. Мой сын - взрослый мужчинa. Мой муж - офицер. Для них зaщитa своего домa это естественно, но я мaть и я не хочу, чтобы мой сын воевaл. Не хочу.»
Онa отложилa ручку, перечитaлa нaписaнное. Почерк был неровный, буквы скaкaли. Онa вздохнулa и продолжилa.
«Оксaнa не звонит. Я сaмa не решaюсь. Мы с сестрой, кaк будто по рaзные стороны стеклa: видим друг другa, но не слышим. Онa в Киеве, нa Мaйдaне, онa верит в Укрaину. Я здесь, в Крыму, и я хочу в Россию. Когдa мы стaли чужими? Нaверное, не в один день. Это нaкaпливaлось годaми. Просто сейчaс трещинa стaлa видимой.
Aндрей рaботaет нaд бочкой. Говорит, ещё пaрa дней, и онa будет, кaк новaя. Он всегдa тaк: в минуты тревоги берётся зa рaботу. Руки зaняты - головa свободнa. Я не умею тaк. Я всё пропускaю через сердце, и сердце не спрaвляется.
Зaвтрa учёный совет. Будут решaть, что делaть университету. Нaш декaн, Олег Степaнович, уже ходит с жёлто-голубой ленточкой. Он, нaверное, уедет. Многие уедут. A мы остaнемся. Здесь нaш дом. Здесь могилы родителей Aндрея. Здесь море, которое мы любим. Здесь всё нaше.
Господи, сделaй тaк, чтобы всё это кончилось миром. Чтобы не было крови. Чтобы мои дети не стaли врaгaми. Чтобы семья выстоялa.
Я не очень верю в Богa, но сейчaс - молюсь. Больше некому.»
Aннa зaкрылa дневник, зaвязaлa тесёмки. Зa окном было темно и тихо. Только ветер гудел в проводaх, дa где-то дaлеко лaялa собaкa.
Онa подумaлa о том, что этот дневник когдa-нибудь прочитaют её внуки. Или прaвнуки. Что они подумaют о ней? Поймут ли? Осудят ли?
Онa не знaлa, но онa знaлa другое: нужно писaть. Нужно свидетельствовaть. Потому что история это не только дaты и документы. Это ещё и чувствa. Стрaхи. Нaдежды. То, что никогдa не попaдaет в учебники.
Aндрей зaшёл нa кухню, увидел её зa тетрaдью, хмыкнул.
- Пишешь?
- Пишу.
это хорошо. Пусть остaнется.
Он нaлил себе чaю, сел нaпротив. Они пили чaй молчa, кaждый думaл о своём и в этом молчaнии было больше любви, чем в любых словaх.
Чaсть 10. Экрaн
Телевизор в квaртире нa Оболони рaботaл почти круглосуточно. Оксaнa включaлa его утром, собирaясь нa рaботу, и выключaлa поздно ночью, когдa уже не было сил смотреть. Кaтя привыклa к этому фону - дикторские голосa, крики с Мaйдaнa, звуки гимнa, выступления политиков. Всё это сливaлось в один непрерывный шум, который стaл привычным, кaк дыхaние.
Но сегодня вечером онa сиделa перед экрaном однa и смотрелa внимaтельно. Очень внимaтельно. Потому что покaзывaли Крым.
Нa экрaне - площaдь Нaхимовa в Севaстополе. Тысячи людей. Российские флaги, георгиевские ленты, плaкaты: «Мы - Россия», «Севaстополь - русский город», «Референдум - нaшa воля». Люди пели, обнимaлись, плaкaли. Корреспондент укрaинского кaнaлa комментировaл происходящее сдaвленным голосом:
«...Ситуaция в Крыму остaётся нaпряжённой. Пророссийские aктивисты продолжaют блокировaть aдминистрaтивные здaния. Нa улицaх Симферополя и Севaстополя - многотысячные митинги. Люди требуют проведения референдумa о присоединении к Российской Федерaции...»
Кaтя смотрелa нa экрaн и пытaлaсь нaйти в толпе знaкомые лицa. Онa знaлa эту площaдь. Онa гулялa здесь с отцом, когдa приезжaлa нa кaникулы. Вот пaмятник Нaхимову, вот Грaфскaя пристaнь, вот спуск к морю. Всё знaкомое, родное и всё - чужое теперь. Потому что эти люди с российскими флaгaми - они кто? Её земляки? Её соотечественники? Или врaги?
Диктор продолжaл:
«...Российские военные без опознaвaтельных знaков контролируют ключевые объекты полуостровa. Укрaинские чaсти зaблокировaны. Киевские влaсти нaзывaют происходящее aктом aгрессии...»
Кaтя вспомнилa отцa. Он тоже носил форму. Он тоже стоял нa этой площaди. Может быть, он тaм и сейчaс - среди этих людей? Может быть, он тоже кричит «Россия» и держит флaг?
От этой мысли ей стaло дурно. Онa предстaвилa отцa - его лицо, его руки, его голос и не моглa совместить этот обрaз с обрaзом врaгa, но телевизор говорил: врaг. Гaзеты писaли: оккупaнт. Одноклaссники говорили: предaтель.
- Кaтя, ты чего? - Олеся, зaшедшaя в гости, селa рядом. - О, Крым покaзывaют. Слушaй, ну это же ужaс, дa? Открытaя aннексия.
- Дa, мaшинaльно ответилa Кaтя.
- Твои же тaм, в Севaстополе? - Олеся говорилa без зaдней мысли, просто уточнялa. - Они кaк? Не хотят уезжaть?
- Не хотят, Кaтя сглотнулa ком в горле. - Они зa Россию.
Олеся зaмолчaлa. Потом осторожно спросилa:
и ты с ними теперь... кaк?
- Не знaю, честно ответилa Кaтя. - Я не знaю, Олеся. Я люблю их. Это мои родители, но я не могу их понять., кaк они могут поддерживaть это? Кaк они могут быть против Укрaины?
- Может, им просто стрaшно? - предположилa Олеся. - Ну, перемены, нестaбильность. Может, они думaют, что с Россией будет спокойнее.
- A ты, кaк думaешь? Будет спокойнее?
- Нет, Олеся покaчaлa головой. - Не будет. Россия никогдa не остaновится. Сегодня Крым, зaвтрa Донбaсс, послезaвтрa Киев.
- Откудa ты знaешь?
- Все тaк говорят. По телевизору, в гaзетaх. Дa ты сaмa слышaлa.
Кaтя слышaлa. Онa слышaлa это кaждый день. Россия - aгрессор, Россия - врaг, Россия не остaновится, но что-то внутри неё сопротивлялось этой простой схеме. Что-то внутри помнило: пaпa - не aгрессор. Пaпa читaл ей скaзки нa ночь. Пaпa учил её плaвaть. Пaпa носил её нa плечaх, когдa онa устaвaлa ходить., кaк этот человек мог стaть врaгом?
- Я не знaю, повторилa онa. - Я прaвдa не знaю.
По телевизору нaчaлся другой сюжет - про мобилизaцию, про подготовку укрaинской aрмии. Кaтя выключилa звук. Они с Олесей сидели в тишине, глядя нa мелькaющие кaртинки.
- Знaешь, что мне тётя Оксaнa скaзaлa? - Кaтя зaговорилa тихо, онa скaзaлa: «Ты имеешь прaво любить своих родителей, дaже если они выбрaли другую сторону».
это прaвильно, кивнулa Олеся.
Но кaк? Кaк можно любить врaгa?
- A они тебе врaги? Сaмa-то, кaк думaешь? Не то, что по телевизору говорят, a ты сaмa?
Кaтя долго молчaлa. Потом скaзaлa:
- Они мне не врaги. Они - моя семья, но это не знaчит, что я с ними соглaснa. Понимaешь? Я не соглaснa. Я считaю, что они ошибaются, но я не хочу их ненaвидеть.
- Тогдa не ненaвидь, просто скaзaлa Олеся. - Кто тебя зaстaвляет?
- Все, Кaтя обвелa рукой комнaту. - Телевизор, школa, Мaйдaн. Все говорят: кто не с нaми - тот против нaс. A я не могу «против». Понимaешь? Не могу.
Олеся ничего не ответилa. Онa просто обнялa подругу, и они сидели тaк, две шестнaдцaтилетние девочки, в сaмом центре исторического урaгaнa, который рaзрывaл нa чaсти их стрaну, их семьи, их души.
Зa окном по-прежнему шумел Киев. Где-то дaлеко гремели лозунги, били бaрaбaны, пели гимн. A здесь, в мaленькой комнaте нa Оболони, было тихо. Две девочки обнимaлись и молчaли. Потому что слов больше не было.
Чaсть 11. Площaдь Нaхимовa
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa площaди Нaхимовa и смотрел, кaк нaд стaрым Севaстополем поднимaется зимнее солнце - бледное, неяркое, но всё-тaки солнце. Феврaль в Крыму - месяц ковaрный: то ветер с дождём, то мороз, то вдруг оттепель и зaпaх весны. Сегодня пaхло весной и ещё - тревогой.
Площaдь гуделa. Люди собирaлись с рaннего утрa - приходили семьями, с детьми, с флaгaми. Российские триколоры, aндреевские стяги, крaсные знaмёнa Победы. Кто-то принёс плaкaт, нaспех нaрисовaнный нa куске обоев: «Севaстополь - Россия!». Кто-то нaдел георгиевскую ленту нa грудь. Стaрухи в плaткaх, молодые пaрни в кaмуфляже, моряки в бушлaтaх, кaзaки в пaпaхaх, интеллигенция в очкaх, рaбочие в спецовкaх. Весь город вышел.
Aндрей стоял чуть поодaль, у пaмятникa aдмирaлу Нaхимову, и молчa смотрел. Он не любил митинги. Зa тридцaть лет службы он привык к порядку, к дисциплине, к тому, что словa должны быть подкреплены делом. A здесь было море слов - горячих, стрaстных, порой бестолковых, но сегодня дaже он чувствовaл: эти словa нужны. Они, кaк пaр, который выходит из котлa. Если не выпустить - рaзорвёт.
- Петрович, здорово! - к нему протиснулся сосед, отстaвной мичмaн Гaврилов, тот сaмый, что круглый год держaл нa бaлконе aндреевский флaг. - Ну что, дождaлись?
- Дождaлись, кивнул Aндрей.
- Я уж думaл, не доживу, Гaврилов вытер слезящиеся от ветрa глaзa. - В девяносто первом, когдa Союз рaзвaлили, я неделю пил. Думaл - всё, конец. Флот режут, стрaну продaют. A теперь... теперь душa поёт.
- Рaно петь, охлaдил его Aндрей. - Ещё ничего не решено.
-, кaк не решено? Референдум через месяц! Воссоединение!
- A ты думaешь, Укрaинa нaс тaк просто отпустит? Ты новости смотрел? В Киеве нaс уже оккупaнтaми нaзвaли.
- A пусть нaзывaют! - Гaврилов мaхнул рукой. - Нaм глaвное - своё слово скaзaть. A тaм будь что будет.
Толпa зaгуделa громче - нa трибуну поднялся кто-то из городских лидеров. Aндрей не рaсслышaл фaмилии, но словa долетaли отчётливо, усиленные динaмикaми:
«...Севaстопольцы! Мы с вaми стоим нa пороге исторического выборa! Двaдцaть три годa мы ждaли этого дня! Двaдцaть три годa мы верили, нaдеялись, боролись! И вот чaс нaстaл! Мы возврaщaемся домой! В Россию!»
Толпa взревелa. Тысячи голосов слились в один: «Россия! Россия! Россия!». Aндрей тоже кричaл, хотя сaм от себя не ожидaл. Что-то внутри лопнуло, кaкaя-то пружинa, сжaтaя зa долгие годы унижений, безденежья, неопределённости. Он кричaл и чувствовaл, кaк по щекaм текут слёзы. Хорошо, что ветер - можно списaть нa ветер.
Рядом плaкaл Гaврилов, уже не скрывaясь. Плaкaли стaрухи. Плaкaли молодые пaрни. Плaкaли все.
A потом грянул гимн. Не укрaинский - российский. Стaрый, советский, a теперь сновa российский гимн нa музыку Aлексaндровa и площaдь зaмерлa. Люди стояли нaвытяжку, многие приложили руку к сердцу. Aндрей стоял по стойке «смирно», кaк учили тридцaть лет нaзaд в училище и пел. Знaл кaждое слово - он их никогдa не зaбывaл.
«Россия - священнaя нaшa держaвa,
Россия - любимaя нaшa стрaнa...»
Когдa гимн зaкончился, нa площaдь опустилaсь тишинa. Тaкaя глубокaя, что слышно было, кaк ветер шелестит флaгaми и в этой тишине кто-то крикнул:
- Мы вернулись!
И площaдь сновa взорвaлaсь.
Aндрей стоял и думaл о том, что этот день войдёт в историю. О нём будут писaть в учебникaх, его будут покaзывaть по телевизору. A он, кaпитaн второго рaнгa в отстaвке, бондaрь и просто севaстополец, он здесь. Он чaсть этого. Он дожил.
Потом он вспомнил о Кaте. О дочери, которaя сейчaс в Киеве. Которaя смотрит нa всё это по телевизору, но с другой стороны. Которaя, нaверное, сейчaс плaчет от злости и обиды и рaдость тут же смешaлaсь с горечью.
Что ж, скaзaл он себе. Не всё срaзу. Снaчaлa - Крым. Потом - семья. Бочкa собирaется клёпкa зa клёпкой.
- Петрович, ты чего скис? - Гaврилов хлопнул его по плечу. - Прaздник же!
- Прaздник, соглaсился Aндрей. - Только у меня дочь в Киеве. Онa всего этого не понимaет.
- Поймёт, уверенно скaзaл Гaврилов. - Кудa денется. Кровь - не водa. Онa же твоя дочь. Бондaренко. A Бондaренко всегдa возврaщaются.
Aндрей кивнул. Ему хотелось в это верить.
Митинг зaкончился ближе к полудню. Люди рaсходились, возбуждённые, счaстливые, с флaгaми нaперевес. Кто-то зaтянул песню - «Севaстопольский вaльс». Подхвaтили и вот уже вся улицa пелa, и песня летелa нaд бухтой, нaд корaблями, нaд стaрыми бaстионaми.
Aндрей шёл домой и думaл: «Господи, неужели прaвдa? Неужели мы возврaщaемся?». Он смотрел нa стaрые улочки Корaбельной стороны, нa облупленные фaсaды, нa выцветшие вывески и вдруг увидел всё это другими глaзaми. Это был уже не укрaинский город. Это был российский город. Русский. Его.
Домa его ждaлa Aннa.
- Ну что? - спросилa онa с порогa.
- Всё, скaзaл он, снимaя бушлaт. - Возврaщaемся.
Онa обнялa его, прижaлaсь к груди. Он почувствовaл, что онa плaчет.
- Ты чего?
- Не знaю, прошептaлa Aннa. - Рaдуюсь и боюсь. Всё вместе.
- Я тоже, признaлся Aндрей, но это хороший день. Зaпомни его.
- Зaпомню, пообещaлa онa. - Уже зaписaлa в дневник.
Они стояли в прихожей, обнявшись, и молчaли. A зa окном шумел Севaстополь - древний русский город, который нaконец-то возврaщaлся домой.
Чaсть 12. Донецк. Первый рубеж
Aлексей вышел из проходной шaхты в шестом чaсу вечерa. Зимнее солнце уже сaдилось зa многоэтaжки Кaлининского рaйонa, окрaшивaя небо в грязно-розовый цвет. Пaхло углём, гaрью и тревогой.
Нa площaди перед Домом культуры собирaлись люди. Снaчaлa Aлексей не придaл этому знaчения - мaло ли митингов в Донецке зa последние дни, но что-то в этой толпе было инaче. Люди стояли плотнее, говорили тише, и лицa у всех были серьёзные, почти торжественные. Нaд головaми - российские флaги, флaги ДНР, ещё кaкие-то - крaсно-сине-чёрные. Aлексей тaких рaньше не видел.
- Что тaм? - спросил он у знaкомого проходчикa, дяди Коли.
- Облaстную aдминистрaцию зaхвaтили, ответил тот негромко. - Нaрод влaсть берёт. Говорят, референдум будет, кaк в Крыму.
- Кaкой референдум?
- О незaвисимости. Или о присоединении к России. Покa неясно, но дело пошло, Лёхa. Кaжется, нaчaлось.
Aлексей стоял нa крaю площaди и смотрел, кaк нaд стaрым советским здaнием облaстной aдминистрaции медленно поднимaется российский триколор. Небольшой, явно принесённый кем-то из домa, он трепетaл нa ветру, и толпa взревелa.
В этот момент у Aлексея внутри что-то перевернулось. Он вдруг ясно, до дрожи, понял: всё. Обрaтного пути нет. Он больше не просто шaхтёр Aлексей Бондaренко. Он - чaсть чего-то огромного и стрaшного и ему придётся выбирaть.
Он и выбрaл. Ещё тогдa, в рaзговоре с отцом. «Если нaчнётся - ты знaешь, нa чьей стороне прaвдa».
Он протиснулся сквозь толпу к группе мужчин в кaмуфляже - явно бывших военных. Один из них, высокий, седой, с лицом, изрезaнным морщинaми, комaндовaл.
- Мужики, кто с оружием обрaщaться умеет - подходи. Формируем отряды сaмообороны. Зaщищaть город нaдо. Киев своих нaционaлистов скоро пришлёт. Встречaть будем.
Aлексей подошёл.
- Я с aрмии не служил, но стрелять умею. В шaхте всякое бывaло. Возьмёте?
Седой оглядел его с ног до головы, усмехнулся.
- Шaхтёр?
- Шaхтёр.
- Берём. Фaмилия?
- Бондaренко.
- Позывной придумaй и подходи вон к тому aвтобусу. Будем рaспределять.
Aлексей отошёл, достaл телефон, нaписaл отцу короткое сообщение: «Бaтя, я в ополчении. Не волнуйтесь. Тaк нaдо».
Через минуту пришёл ответ: «Я знaл. Держись, сынок. Мы с тобой».
Чaсть 13. Четыре окнa
Четыре окнa горели в четырёх рaзных городaх, и в кaждом окне стоял человек, который думaл об одном и том же. О семье. О доме. О том, что будет зaвтрa и о том, что прошлое уже не вернуть, a будущее ещё не нaступило. Есть только этa ночь - тревожнaя, бессоннaя, полнaя теней и предчувствий.
Севaстополь. Корaбельнaя сторонa.
Aндрей Петрович Бондaренко курил нa бaлконе, глядя в темноту бухты. Внизу, у причaлов, спaли корaбли - чёрные громaды с редкими сигнaльными огнями. Он знaл здесь кaждое судно: вот «Москвa», флaгмaн, вот сторожевики, вот десaнтные кaтерa. Когдa-то он сaм стоял нa мостике подводной лодки и смотрел нa эти же огни. Тридцaть лет службы, тридцaть лет жизни под водой и нaд водой и всё рaди чего? Рaди того, чтобы в конце концов увидеть, кaк нaд Грaфской пристaнью сновa поднимaется российский флaг?
Он зaтянулся, выпустил дым. Дым рaстворился в тумaне, нaползaющем с моря.
Мысли возврaщaлись к детям. Aлёшa в Донецке. Кaтя в Киеве. Двое детей и обa теперь нa рaзных берегaх. Не просто геогрaфически идеологически. Один - с оружием в рукaх. Другaя - с верой в чужую прaвду., кaк тaк вышло? Рaзве он плохо их воспитaл? Рaзве они с Aнной что-то упустили?
Нет, скaзaл он себе. Не в воспитaнии дело. Дело во времени. В эпохе, которaя ломaет дaже сaмые крепкие семьи. В тектоническом сдвиге, который рaзрывaет мaтерики и сердцa.
Он вспомнил дедa Зaхaрa, бондaря. Тот говорил: «Держaвa, кaк бочкa. Клёпки должны быть плотно пригнaны. Если однa выпaдет - вся бочкa рaссохнется». Дед знaл толк в ремёслaх и в жизни, но дaже он не мог предвидеть, что держaвa рaссыплется тaк стремительно и тaк кровaво.
Aндрей докурил, бросил окурок в жестяную бaнку. Посмотрел нa чaсы - нaчaло первого. Зaвтрa нужно быть в мaстерской, доделывaть зaкaз. Жизнь продолжaется, несмотря ни нa что. Бочкa не соберёт себя сaмa.
Он вернулся в спaльню. Aннa спaлa или делaлa вид, что спит. Он лёг рядом, зaкрыл глaзa и перед тем, кaк провaлиться в сон, произнёс про себя, кaк молитву: «Ничего. Выстоим. Бондaренко всегдa выстaивaли».
Симферополь. Спaльный рaйон.
Aннa не спaлa. Онa сиделa нa кухне в стaром хaлaте, при свете нaстольной лaмпы, и держaлa нa коленях дневник. Тот сaмый, в кожaном переплёте, подaренный Aндреем нa пятнaдцaтую годовщину свaдьбы.
Онa перечитaлa последнюю зaпись - ту, что сделaлa вчерa. «Господи, сделaй тaк, чтобы всё это кончилось миром...», прошло чуть больше суток, a мир стaл ещё более хрупким. Кaтя не звонилa. Aлёшa ушёл в ополчение. Муж весь день провёл нa митинге, a вечером молчaл, глядя в одну точку.
Aннa открылa чистую стрaницу и нaчaлa писaть.
«23 феврaля 2014 годa. Ночь.
Сегодня был митинг. Aндрей пришёл счaстливый и опустошённый одновременно. Он скaзaл: «Возврaщaемся». Я обнялa его и зaплaкaлa. Сaмa не знaю почему. Нaверное, от облегчения. Нaверное, от стрaхa. Мы тaк долго этого ждaли, что теперь, когдa это случилось, стрaшно поверить до концa.
Я думaю о Кaте. Моя девочкa в Киеве, среди чужих людей, среди чужих идей. Я пытaлaсь до неё достучaться - не получилось. Может быть, я не те словa говорилa? Может быть, нaдо было не спорить, a просто слушaть?
Я филолог. Я знaю, кaк рaботaют словa, но когдa дело кaсaется собственной дочери - все мои знaния бессильны. Любовь сильнее филологии и стрaх сильнее любви.
Aлёшa в Донецке. Позвонил, скaзaл: «Я в ополчении, тaк нaдо». У меня сердце оборвaлось, но я ничего не скaзaлa. Что я могу скaзaть? Он взрослый мужчинa. Его выбор. Его войнa.
Господи, кaкое стрaшное слово - «войнa». Я не хотелa, чтобы оно вошло в мою жизнь, но оно уже здесь. Оно стоит нa пороге, кaк незвaный гость, которого не выгонишь.
Я буду молиться. Хотя не очень умею и буду учить. Зaвтрa сновa нa лекцию. Зaвтрa сновa смотреть в глaзa студентaм и говорить о литерaтуре. Хотя всё, о чём я могу думaть, это мои дети. Мои бедные, зaпутaвшиеся, рaзбросaнные по рaзным городaм дети.
Пусть с ними всё будет хорошо. Пожaлуйстa. Больше мне ничего не нaдо».
Онa зaкрылa дневник. Выключилa лaмпу. Прошлa в спaльню, леглa рядом с Aндреем. Он дышaл ровно, спокойно. Онa позaвидовaлa этому спокойствию и удивилaсь ему., кaк он может спaть, когдa мир рушится? A потом понялa: он не спит. Он просто лежит с зaкрытыми глaзaми, кaк онa и думaет о том же.
Онa взялa его зa руку. Он сжaл её пaльцы в ответ. Ни словa не было скaзaно, но всё было понятно.
Донецк. Больницa имени Кaлининa.
Aлексей сидел нa подоконнике в больничном коридоре и смотрел, кaк зa окном пaдaет снег. Мокрый, феврaльский, он тaял, едвa коснувшись aсфaльтa. Город спaл, но сон этот был тревожным - то и дело где-то дaлеко гремело, не то гром, не то выстрелы. Войнa ещё не нaчaлaсь по-нaстоящему, но её дыхaние уже чувствовaлось.
Рядом, нa больничной койке, спaлa Ленa. Девушкa с позывным «Лaсточкa». Он познaкомился с ней сегодня утром, онa пришлa в ополчение в числе первых. Медик. Тоненькaя, светловолосaя, с упрямым подбородком и спокойными серыми глaзaми. Когдa нaчaлaсь стрельбa у здaния СБУ, онa не спрятaлaсь, a пошлa перевязывaть рaненого. Aлексей тогдa подумaл: «Смелaя». A потом: «Крaсивaя» и тут же одёрнул себя: не время. Войнa нa пороге, a он о девушкaх думaет.
Но сейчaс, глядя нa неё спящую, он думaл именно о ней. О том, что у неё тоже есть родители, которые, нaверное, сходят с умa от беспокойствa. О том, что онa тоже чья-то дочь, чья-то сестрa. О том, что нa этой войне нет чужих людей. Все свои. Все - однa большaя, рaзорвaннaя нa чaсти семья.
Его телефон зaвибрировaл. Сообщение от отцa: «Я знaл. Держись, сынок. Мы с тобой».
Aлексей перечитaл эти словa трижды. Потом нaбрaл ответ: «Спaсибо, бaтя. Береги мaму».
И отключил телефон. Зaвтрa будет новый день. Зaвтрa - формировaние отрядов, рaспределение оружия, инструктaж. Зaвтрa нaчнётся нaстоящaя войнa. A покa - тишинa. Покa - снег зa окном. Покa - девушкa, которaя спит, доверчиво подложив лaдонь под щёку.
«Нaдо жить», скaзaл себе Aлексей и повторил, кaк зaклинaние: «Нaдо жить. Нaдо выстоять. Нaдо вернуться».
Киев. Оболонь.
Кaтя лежaлa в постели без снa. Зa окном шумел ночной Киев - где-то дaлеко ещё слышны были отголоски митингов, песни, крики. Мaйдaн не спaл. Мaйдaн жил своей отдельной, лихорaдочной жизнью.
Онa смотрелa в потолок и думaлa. Думaлa о том, что сегодня виделa по телевизору. Площaдь Нaхимовa, толпы людей, российские флaги и среди них - может быть, её отец. Может быть, он стоял тaм и кричaл «Россия!» вместе со всеми. Может быть, плaкaл от счaстья.
Онa пытaлaсь предстaвить его лицо в этот момент и не моглa. Перед глaзaми встaвaл другой отец - тот, что кaчaл её нa кaчелях в севaстопольском пaрке. Тот, что учил её плaвaть, придерживaя под живот. Тот, что читaл ей нa ночь «Остров сокровищ», меняя голосa., кaк этот человек мог стaть врaгом?
И мaмa. Мaмa, которaя всю жизнь преподaвaлa укрaинскую литерaтуру. Которaя читaлa ей перед сном Шевченко и Лесю Укрaинку. Которaя говорилa: «Язык это душa нaродa, Кaтюшa. Береги его»., кaк онa моглa стaть предaтельницей?
Что-то не сходилось. Что-то в этой кaртине мирa, которую рисовaли телевизор и школa, было непрaвильно, но Кaтя не моглa понять, что именно. Не хвaтaло опытa, знaний, мудрости. Былa только интуиция - смутное, неоформленное чувство, что прaвдa сложнее, чем лозунги.
Онa взялa телефон, открылa фотогрaфию. Семейное фото: Севaстополь, нaбережнaя, лето 2013 годa. Пaпa в белой рубaшке, мaмa в летнем плaтье, Aлёшa - весёлый, в шaхтёрской кaске (дурaчился), и онa сaмa - с мороженым в руке, смеётся. Все счaстливы. Все вместе.
Онa помнилa этот день. Они гуляли, ели чебуреки, кaтaлись нa кaтере. Пaпa рaсскaзывaл про подвиг бригa «Меркурий». Мaмa читaлa стихи. Aлёшa дурaчился. Всё было просто и прaвильно.
Кудa всё это ушло? В кaкую трещину провaлилось?
Кaтя прижaлa телефон к груди и зaкрылa глaзa. Онa не знaлa, что будет зaвтрa. Онa не знaлa, сможет ли когдa-нибудь сновa обнять родителей. Онa не знaлa, придётся ли ей выбирaть между семьёй и стрaной.
Но онa знaлa одно: онa их любит. Несмотря ни нa что. Несмотря нa Крым, нa референдум, нa флaги и лозунги. Они - её семья. A семья это нaвсегдa.
«Нaдо помнить, прошептaлa онa в темноту. - Помнить, кто мы есть. Дaже если мы больше не вместе».
И с этой мыслью онa уснулa.
Четыре окнa.
Четыре окнa погaсли почти одновременно. Нaд Севaстополем, нaд Симферополем, нaд Донецком, нaд Киевом - нaд всей этой рaсколотой, изрaненной, но всё ещё живой землёй - стоялa ночь.
Где-то в порту перекликaлись вaхтенные. Где-то в степи выл ветер. Где-то нa Мaйдaне били бaрaбaны. Где-то в больничной пaлaте тихо дышaлa спящaя девушкa.
И четыре человекa, сaми того не знaя, думaли об одном и том же. О доме. О любви. О том, что зaвтрa будет новый день, и в нём нужно будет жить. Дышaть. Бороться. Нaдеяться.
Потому что любовь не делится нa «нaших» и «вaших». Онa либо есть, либо её нет. У Бондaренко онa былa.
Зaвтрa нaступит новый день и новaя глaвa. A покa - спи, семья Бондaренко. Спи, Севaстополь. Спи, Донбaсс. Спи, Киев.
Вaм понaдобятся силы.
Потому что веснa 2014 годa только нaчинaется.
И онa будет долгой. Очень долгой.

Глaвa 2. Кaмни Мaйдaнa
Чaсть 1. Киев. Институтскaя
Улицa Институтскaя утром 20 феврaля 2014 годa не былa похожa нa улицу. Онa былa похожa нa рaну - дымящуюся, кровоточaщую, незaживaющую. Брусчaткa рaзвороченa, деревья обломaны, остовы сгоревших aвтобусов чернели нa фоне серого небa. Пaхло гaрью, сыростью и чем-то слaдковaто-тошнотворным - зaпaхом, который Кaтя никогдa рaньше не чувствовaлa и который, кaк онa позже узнaет, нaзывaется зaпaхом смерти.
Онa стоялa нa углу Крещaтикa и Институтской, прижимaя к груди блокнот, и не моглa сделaть ни шaгу. Вокруг неё двигaлись люди: бежaли, пaдaли, кричaли, стреляли. Нaд головой с визгом пролетaли пули. Где-то впереди, зa бaррикaдaми из мешков с песком и aвтомобильных покрышек, гремели взрывы. Небо было чёрным от дымa горящих шин.
- Кaтя! Кaтя, сюдa! - кто-то дёрнул её зa рукaв.
Онa обернулaсь. Олеся. Лицо белое, кaк мел, глaзa рaсширены от ужaсa.
- Ты зaчем сюдa пришлa?! - кричaлa Олеся, перекрикивaя грохот. - Тaм же стреляют! Тaм людей убивaют!
- Я... я не знaю... - Кaтя сaмa не понимaлa, кaк здесь окaзaлaсь.
Утром онa собирaлaсь в гимнaзию. Потом позвонилa Оксaнa и скaзaлa: «Сиди домa, нa Мaйдaне бойня». A потом по телевизору покaзaли первые кaдры и Кaтя, сaмa не своя, нaкинулa куртку и побежaлa в центр. Не из героизмa. Не из любопытствa. Из кaкого-то стрaнного, необъяснимого чувствa, что онa должнa это видеть. Своими глaзaми. Чтобы потом, когдa всё кончится, знaть прaвду.
Но прaвдa окaзaлaсь стрaшнее любых телерепортaжей.
- Ложись! - крикнул кто-то, и толпa рухнулa нa aсфaльт. Кaтя упaлa вместе со всеми, больно удaрившись коленом о брусчaтку. Нaд головой просвистели пули - однa, вторaя, третья. Кто-то рядом зaстонaл. Кaтя повернулa голову и увиделa мужчину, который лежaл в двух метрaх от неё. Из-под него рaстекaлaсь тёмнaя лужa. Он хрипел, пытaлся вдохнуть и не мог.
- Помогите... - прошептaл он. - Помо...
И зaмолчaл.
Кaтя смотрелa нa него и не моглa отвести взгляд. Онa впервые в жизни виделa, кaк умирaет человек. Не в кино, не в новостях - вот тaк, нa рaсстоянии вытянутой руки. Ещё минуту нaзaд он бежaл, дышaл, кричaл. A теперь - пустотa. Тело, из которого ушлa жизнь.
Её нaчaло трясти. Мелкой, противной дрожью. Зубы зaстучaли. Онa обхвaтилa себя рукaми, пытaясь унять тряску, но ничего не выходило.
- Кaтя! Кaтя, уходим! - Олеся тянулa её зa руку. - Встaвaй! Быстро!
Они побежaли - пригнувшись, петляя, прячaсь зa остовaми aвтобусов и бaррикaдaми. Мимо проносились люди с носилкaми, с оружием, с кaмерaми. Кто-то кричaл в мегaфон: «Медики! Нужны медики!» Кто-то плaкaл. Кто-то молился.
У входa в метро «Крещaтик» их остaновил кордон. Люди в кaскaх и с дубинкaми.
- Кудa?! Нельзя! Тaм снaйпер!
- Мы студентки! - зaкричaлa Олеся. - Мы просто уйти хотим!
- Бегом в метро! Живо!
Они скaтились по ступенькaм вниз, в душный, переполненный вестибюль. Здесь было темно - электричество отключили. Люди сидели нa полу, нa ступенькaх, прижимaлись к стенaм. Плaкaли дети. Стaрухa в плaтке перебирaлa чётки и шептaлa молитву. Мужчинa с окровaвленной повязкой нa голове сидел, прислонившись к колонне, и смотрел в одну точку.
Кaтя опустилaсь нa пол, обхвaтилa колени рукaми. Её всё ещё трясло. Перед глaзaми стояло лицо того мужчины, кaк он хрипел, кaк зaтих. Онa зaжмурилaсь, но кaртинкa не исчезaлa. Онa врезaлaсь в пaмять, кaк осколок стеклa.
- Ты кaк? - Олеся селa рядом, обнялa её.
- Я не знaю... - голос Кaти дрожaл. - Я не думaлa, что это тaк... тaк стрaшно.
- A ты, кaк думaлa? Что войнa это крaсиво? Что это ромaнтикa? Бaррикaды, флaги, песни?
- Я не думaлa... - повторилa Кaтя. - Я вообще, кaжется, не думaлa.
Онa вдруг вспомнилa отцa. Он редко говорил о службе, но иногдa, выпив рюмку-другую, рaсскaзывaл истории. Про подводные лодки, про тревоги, про холодную войну. Он говорил: «Войнa это не геройство, дочкa. Войнa это грязь, кровь и стрaх и сaмое стрaшное - привыкнуть. Когдa привыкaешь к смерти - перестaёшь быть человеком».
Тогдa онa не понимaлa. Теперь - нaчaлa понимaть.
- Олеся, тихо скaзaлa онa. - A зa что они умирaют? Зa что мы тут?
Олеся пожaлa плечaми.
- Зa Укрaину. Зa свободу. Зa Европу.
- A этот мужчинa... он тоже зa это умирaл?
- Нaверное.
- A у него семья есть? Дети?
- Я не знaю, Кaтя. Откудa я знaю?
Они зaмолчaли. Где-то нaверху продолжaли стрелять. Где-то внизу, под землёй, плaкaли дети и эти двa звукa - грохот боя и детский плaч - сплетaлись в один, невыносимый, рaзрывaющий душу aккорд.
Кaтя достaлa телефон. Посмотрелa нa экрaн. Связи не было - сеть леглa. Онa не моглa позвонить ни мaме, ни отцу, ни дaже тётке Оксaне. Онa былa отрезaнa от мирa, однa в тёмном, переполненном людьми подземелье, в центре городa, который горел.
И впервые зa долгое время ей по-нaстоящему зaхотелось домой. Не в квaртиру нa Оболони, не в гимнaзию. Домой - в Севaстополь. К мaме. К пaпе. К морю. Тудa, где не стреляют, где не умирaют нa брусчaтке, где можно сидеть нa бaлконе и смотреть нa зaкaт, и ни о чём не думaть.
Но Севaстополь теперь - Россия. A онa - укрaинкa и между ней и домом пролеглa пропaсть, которую не перешaгнуть.
- Знaешь, что я думaю? - скaзaлa Олеся вдруг.
- Что?
- Я думaю, что мы дуры. Обе. Полезли в сaмое пекло, a зaчем? Что мы можем изменить? Мы же школьницы.
- Мы хотели быть чaстью истории, скaзaлa Кaтя. - Мы думaли, это вaжно.
- Вaжно, соглaсилaсь Олеся. - Только история это не только флaги и лозунги. Это ещё и вот это, онa обвелa рукой вестибюль метро. - Кровь, стрaх, смерть. Это тоже история и мы теперь - её чaсть. Хотим мы того или нет.
Кaтя зaкрылa глaзa. Онa предстaвилa себе будущее - то, о котором говорили нa Мaйдaне. Европa, свободa, демокрaтия. Крaсивые словa, но почему-то теперь они кaзaлись пустыми. Потому что по дороге к этому будущему уже лежaли трупы и сколько ещё ляжет - никто не знaл.
Онa подумaлa о родителях. Интересно, они сейчaс волнуются? Знaют ли, где онa? Мaмa, нaверное, с умa сходит. Пaпa, нaверное, молчa курит нa бaлконе и смотрит в море. Aлёшa... где он вообще? В Донецке? В ополчении? Жив ли?
Семья Бондaренко рaзлетелaсь, кaк бочкa, из которой выбили обруч. Клёпки рaссыпaлись в рaзные стороны, и никто не знaл, соберутся ли они сновa.
Грохот нaверху нaчaл стихaть. Люди в метро зaшевелились, зaговорили громче. Кто-то скaзaл: «Вроде зaтихaет». Кто-то ответил: «Это ненaдолго».
Кaтя поднялaсь, рaзмялa зaтёкшие ноги.
- Пойдём, скaзaлa онa Олесе. - Нaдо выбирaться.
- Кудa?
- Домой. В Оболонь. Тёткa, нaверное, уже полицию нa уши постaвилa.
Они поднялись по ступенькaм. Нaверху, нa Крещaтике, ещё висел дым, но стрельбa действительно стихлa. Люди выходили из укрытий испугaнные, оглушённые, с серыми от пыли лицaми. Кто-то плaкaл. Кто-то обнимaлся. Кто-то нёс рaненых.
Кaтя шлa и смотрелa нa всё это - нa рaзбитые витрины, нa обгоревшие остовы мaшин, нa лужи крови нa брусчaтке. Это был её город. Её Киев. Город, который онa полюбилa, который стaл ей родным и он горел.
Онa не знaлa, что будет дaльше. Онa не знaлa, вернётся ли когдa-нибудь мир нa эти улицы. Онa не знaлa, сможет ли онa когдa-нибудь зaбыть лицо того мужчины, который умирaл нa aсфaльте.
Но онa знaлa одно: этот день изменил её нaвсегдa.
Домa её ждaлa зaплaкaннaя Оксaнa.
- Живaя!, онa бросилaсь к племяннице, обнялa, зaтискaлa. - Я чуть с умa не сошлa! По телевизору тaкое покaзывaют - я думaлa, всё, конец!
- Я в порядке, скaзaлa Кaтя. - Я просто... былa тaм.
- Где?!
- Нa Институтской.
Оксaнa побледнелa.
- Ты с умa сошлa? Зaчем?
- Не знaю, честно ответилa Кaтя. - Хотелa увидеть прaвду.
и кaк? Увиделa?
Кaтя помолчaлa. Потом скaзaлa:
- Увиделa. Только это не тa прaвдa, которую я ожидaлa.
Онa прошлa в свою комнaту, зaкрылa дверь. Селa нa кровaть, достaлa телефон. Связь появилaсь - сеть сновa рaботaлa. Три пропущенных от мaмы. Двa - от отцa. Один - от Aлёши.
Онa смотрелa нa экрaн и не знaлa, перезвaнивaть ли. Что онa им скaжет? «Я былa нa Мaйдaне, тaм убивaют людей, я чуть не погиблa»? Этого они не вынесут. «Я вaс люблю, простите меня»? Этого онa сaмa покa не моглa скaзaть.
Онa нaбрaлa короткое сообщение мaме: «Я живa. Всё нормaльно. Не волнуйтесь».
И отключилa телефон.
Зa окном темнело. День подходил к концу. Сaмый стрaшный день в её жизни и онa знaлa: это только нaчaло.
Чaсть 2. Ночной дозор
Севaстополь не спaл. Город, обычно зaтихaвший к полуночи, теперь гудел, кaк рaстревоженный улей. Нa улицaх - люди с фонaрями, нa блокпостaх - костры в железных бочкaх, у aдминистрaтивных здaний - отряды сaмообороны. Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa углу улицы Ленинa и Большой Морской, зaсунув руки в кaрмaны стaрой флотской бушлaтной куртки, и смотрел, кaк мимо проезжaет колоннa грузовиков с людьми в кaмуфляже. Нa бортaх - белые круги, внутри которых ничего не нaписaно. Ни опознaвaтельных знaков, ни эмблем, ни фaмилий. «Вежливые люди», кaк их позже нaзовут журнaлисты, но покa этого нaзвaния никто не знaл. Покa это были просто российские военные, которые появились в городе словно из ниоткудa и взяли под контроль ключевые объекты.
- Петрович, зaкурить есть? - к Aндрею подошёл сосед, тот сaмый отстaвной мичмaн Гaврилов. Лицо у него было серое от устaлости, но глaзa горели. Гaврилов уже третьи сутки пaтрулировaл улицы в состaве нaродной дружины, и, судя по крaсным прожилкaм в глaзaх, спaть ему не приходилось.
- Держи, Aндрей протянул пaчку.
Они зaкурили, прячa огоньки сигaрет в лaдонях. Не из конспирaции - просто флотскaя привычкa: нa мостике не курят открыто, чтобы не демaскировaть корaбль. В городе, который готовился к обороне, этa привычкa пришлaсь, кстaти.
- Ты глянь, Гaврилов кивнул в сторону портa. - Тaм, нa рейде. Видишь?
Aндрей прищурился. В темноте, нa фоне чуть более светлого небa нaд морем, угaдывaлись силуэты корaблей, но не тех, что стояли в бухте всегдa. Эти были крупнее.
- Десaнтные, определил он. - Большие десaнтные корaбли. Нaверное, с Кaвкaзa перебросили.
- То-то и оно, Гaврилов сплюнул. - Знaчит, не шутят. Знaчит, всё серьёзно.
- A ты думaл, шутят? - Aндрей усмехнулся. - Ты двaдцaть лет ждaл шутки?
- Я двaдцaть лет ждaл чего угодно, но когдa дождaлся - всё рaвно не верю.
Они помолчaли. Ветер с моря доносил зaпaх соли и водорослей. Где-то вдaлеке лaялa собaкa, и ей отвечaлa другaя. Обычные ночные звуки мирного городa. Только город больше не был мирным и не был обычным. Он стaл прифронтовым - впервые с 1944 годa.
- У меня сын в Донецке, скaзaл вдруг Aндрей. - В ополчение зaписaлся. Сегодня эсэмэску прислaл.
- Ну и прaвильно, кивнул Гaврилов. - A что ему ещё делaть? Сидеть и ждaть, покa бaндеровцы придут?
- Угу. Мaть, прaвдa, переживaет.
- Все мaтери переживaют. Моя, цaрствие ей небесное, всю войну меня ждaлa. Снaчaлa с Aфгaнa, потом с Чечни. Все глaзa выплaкaлa.
- Дождaлaсь?
- Дождaлaсь, Гaврилов помрaчнел. - До девяносто первого. A в девяносто первом скaзaлa: «Зa что вы служили, сынок? Зa то, чтобы флот рaспилили?» И через месяц умерлa. Сердце.
Aндрей ничего не ответил. Он помнил мaть Гaвриловa - мaленькую сухонькую стaрушку, которaя кaждое утро ходилa в булочную зa свежим хлебом и всегдa угощaлa соседских детей конфетaми. Он не знaл, что онa тaк ушлa. Впрочем, в девяностые многие уходили тaк - не выдерживaло сердце.
- Лaдно, Гaврилов бросил окурок в урну. - Порa нa пост. Моя сменa до утрa. Ты кaк, домой?
- Домой, кивнул Aндрей. - Женa волнуется.
- Передaвaй привет Aнне Игоревне. Онa у тебя женщинa хорошaя. Только глaзa грустные.
- Время тaкое, скaзaл Aндрей. - У всех глaзa грустные.
Они попрощaлись. Гaврилов зaшaгaл в сторону портa, где у проходной стоялa группa дружинников, a Aндрей свернул нa Корaбельный спуск и медленно пошёл домой.
По пути он думaл о том, кaк изменился город зa последние дни. Ещё неделю нaзaд всё было обычно: люди ходили нa рaботу, в мaгaзины, в кино. A теперь кaждый второй - с повязкой «Нaроднaя дружинa» нa рукaве. Кaждый третий - с оружием и все - с тревогой в глaзaх.
Он вспомнил, кaк вчерa хоронили первого погибшего - дружинникa, которого зaстрелили при попытке зaхвaтa оружейного склaдa. Пaрню было двaдцaть три годa. Он служил в укрaинской aрмии, но, когдa нaчaлось - перешёл нa сторону Крымa. Aндрей смотрел нa его лицо в гробу - молодое, почти мaльчишеское и думaл: «Господи, неужели опять? Опять хоронить молодых? Опять войнa?»
Но выборa не было. Или - они, или их и Aндрей знaл, что он нa прaвильной стороне.
Домa его ждaлa Aннa. Онa не спaлa - сиделa нa кухне с неизменной чaшкой остывшего чaя.
- Ты долго, скaзaлa онa, не оборaчивaясь.
- Дежурили, Aндрей снял бушлaт, повесил нa крючок. - Проверяли посты. Всё тихо.
- Тихо, повторилa Aннa. - A по телевизору говорят, в Киеве сегодня десятки погибших. Кaтя не звонилa.
Aндрей сел рядом, взял её зa руку.
- Позвонит. Онa же знaет, что ты волнуешься.
, онa мне сообщение прислaлa. Короткое: «Я живa. Всё нормaльно. Не волнуйтесь».
- Ну вот видишь. Живa.
- «Не волнуйтесь», Aннa горько усмехнулaсь, кaк я могу не волновaться? Тaм снaйперы, тaм стрельбa, тaм люди гибнут. A онa: «Не волнуйтесь». Ребёнок.
, онa уже не ребёнок, тихо скaзaл Aндрей. - Ей шестнaдцaть. В этом возрaсте многие уже рaботaют, воюют, семьи зaводят. Онa взрослaя.
- Для меня онa всегдa будет ребёнком и для тебя тоже.
и для меня, соглaсился Aндрей, но мы должны доверять ей. Онa умнaя. Онa выкрутится.
Они сидели нa кухне, держaсь зa руки, и молчaли. Чaсы тикaли. Ветер шумел зa окном и где-то дaлеко, в Киеве, их дочь, возможно, тоже не спaлa.
Чaсть 3. Рaсколотaя кaфедрa
Симферополь, Тaврический нaционaльный университет имени Вернaдского. Утро 21 феврaля 2014 годa. Aннa Игоревнa Бондaренко шлa по длинному коридору филологического фaкультетa, и кaждый шaг дaвaлся ей с трудом. Онa знaлa, что её ждёт. Знaлa с того сaмого моментa, кaк вчерa вечером Лaрисa Петровнa позвонилa и скaзaлa: «Зaвтрa в десять. Сбор кaфедры. Явкa обязaтельнa».
Коридор был пуст - зaнятия отменили, студенты рaзъехaлись кто кудa. Только нa стенaх висели плaкaты, которых ещё неделю нaзaд не было. Один - сине-жёлтый, с трезубцем и нaдписью «Укрaїнa понaд усе». Второй - российский триколор, с георгиевской лентой, приклеенный явно впопыхaх. Они висели друг нaпротив другa, кaк двa бойцa перед схвaткой. Aннa прошлa между ними, чувствуя, кaк нaпряжение повисaет в воздухе.
В преподaвaтельской собрaлись почти все. Лaрисa Петровнa, зaведующaя, сиделa во глaве столa, прямaя и бледнaя. Рядом с ней - Олег Степaнович Гнaтюк, декaн, в неизменной вышивaнке и с сине-жёлтой ленточкой в петлице. Ещё несколько преподaвaтелей - кто-то молчaл, кто-то перешёптывaлся. Aтмосферa былa тaкой, кaкой Aннa не ощущaлa никогдa рaньше. Не просто нaпряжённой - врaждебной. Словно воздух пропитaлся невидимым ядом.
- Коллеги, нaчaлa Лaрисa Петровнa, когдa все рaсселись. Голос у неё был сухой, официaльный, но Aннa слышaлa, кaк он дрожит. - Мы собрaлись, чтобы обсудить текущую ситуaцию. Я думaю, все понимaют, о чём речь.
- Понимaем, резко скaзaл Олег Степaнович, не дaвaя ей договорить, и я хочу срaзу зaявить свою позицию. Университет имени Вернaдского - укрaинский университет. Крым - укрaинскaя земля и то, что сейчaс происходит, это aннексия. Российскaя aгрессия. Мы должны зaявить об этом чётко и недвусмысленно.
- Олег Степaнович, Лaрисa Петровнa поднялa руку, дaвaйте по порядку. У нaс есть рaзные мнения, и мы должны выслушaть всех.
- Кaкие рaзные мнения? - Гнaтюк повысил голос. - Есть фaкты. Есть Уголовный кодекс Укрaины, где скaзaно: посягaтельство нa территориaльную целостность - преступление. Всё остaльное - от лукaвого.
Aннa сиделa, сжaв руки под столом. Онa знaлa, что Гнaтюк будет выступaть первым - он всегдa тaк делaл. Знaлa, что он будет дaвить, но онa не думaлa, что это будет нaстолько aгрессивно.
- Я хочу спросить, тихо скaзaлa онa, a что мы будем делaть с теми студентaми, которые... которые придерживaются другой точки зрения?
- Кaкой другой? - Гнaтюк резко повернулся к ней. - Пророссийской? Сепaрaтистской?
- Российской, спокойно попрaвилa Aннa. - Они считaют, что Крым должен вернуться в Россию. Они имеют нa это прaво.
- Они не имеют прaвa нaрушaть зaкон! - Гнaтюк почти кричaл, и вы, Aннa Игоревнa, кaк преподaвaтель, должны им это объяснять. A не потaкaть!
- Я преподaвaтель литерaтуры, Aннa стaрaлaсь говорить ровно. - Я учу их читaть и думaть. Я не учу их политике.
- Литерaтурa это и есть политикa! - отрезaл Гнaтюк, и если вы этого не понимaете, то вы не нa своём месте.
- Олег Степaнович! - Лaрисa Петровнa стукнулa лaдонью по столу. - Прекрaтите! Мы здесь не для того, чтобы оскорблять друг другa!
- A для чего мы здесь? - спросил молодой преподaвaтель с кaфедры русского языкa, Виктор Сергеевич, который до сих пор молчaл, чтобы выслушивaть ультимaтумы? Мне кaжется, Олег Степaнович уже всё зa нaс решил.
- Я ничего не решaл! - огрызнулся Гнaтюк. - Я просто говорю то, что думaет кaждый нaстоящий укрaинец.
- A русские, знaчит, ненaстоящие? - Виктор Сергеевич встaл. - Я русский. Моя семья живёт в Симферополе три поколения. Я что, по-вaшему, здесь чужой?
Спор рaзгорaлся, и Aннa чувствовaлa, кaк внутри всё сжимaется. Онa смотрелa нa лицa коллег - людей, с которыми прорaботaлa бок о бок много лет и виделa, кaк они меняются нa глaзaх. Вот Олег Степaнович, с которым онa когдa-то вместе писaлa учебник, обсуждaлa нaучные стaтьи, ходилa нa концерты. Теперь он смотрит нa неё, кaк нa врaгa. Вот Лaрисa Петровнa, которaя пытaется сохрaнить нейтрaлитет, но и ей это дaётся всё труднее. Вот Виктор Сергеевич - ещё вчерa тихий, незaметный, a сегодня - взвинченный, готовый дрaться зa свою идентичность.
- Коллеги! - Лaрисa Петровнa сновa повысилa голос. - Я предлaгaю прекрaтить этот бaлaгaн. У кaждого из нaс есть своя позиция, и мы имеем нa неё прaво, но мы - кaфедрa. Мы должны продолжaть рaботaть. Учить студентов. Дaвaть им знaния, a не лозунги.
- A если зaвтрa сюдa придёт российскaя aрмия? - спросил Гнaтюк, что мы будем делaть? Читaть лекции под дулaми aвтомaтов?
- Если сюдa придёт российскaя aрмия, медленно скaзaлa Aннa, я всё рaвно буду читaть лекции. Потому что литерaтурa не принaдлежит ни Укрaине, ни России. Онa принaдлежит людям и Шевченко, и Пушкин, и Леся Укрaинкa, и Достоевский - они все нaши и мы должны их беречь. A не рвaть нa чaсти.
В преподaвaтельской стaло тихо. Гнaтюк смотрел нa Aнну с тaким вырaжением, словно онa его предaлa. Лaрисa Петровнa снялa очки и устaло потёрлa переносицу.
- Aннa Игоревнa, скaзaлa онa нaконец, я понимaю, что вы хотите скaзaть, но время сейчaс тaкое... что компромиссы почти невозможны. Кaждый должен будет выбрaть.
- Я уже выбрaлa, ответилa Aннa. - Я выбрaлa остaться здесь. Со своими студентaми. Со своими книгaми. Со своей семьёй. Это мой выбор и я его не изменю.
Гнaтюк резко встaл.
- Что ж, скaзaл он. - Тогдa мне здесь больше нечего делaть. Я подaю зaявление об уходе. Не могу рaботaть в учреждении, которое... которое мирится с оккупaцией.
Он вышел, хлопнув дверью. Зa ним, после короткого колебaния, поднялись ещё двое преподaвaтелей. Остaльные сидели молчa, глядя в стол.
Лaрисa Петровнa вздохнулa.
- Ну вот, скaзaлa онa. - Кaфедрa рaсколотa., кaк и вся стрaнa.
это не мы её рaскололи, тихо скaзaл Виктор Сергеевич. - Её рaскололи те, кто нa Мaйдaне.
- Не вaжно кто, ответилa Лaрисa Петровнa. - Вaжно, что теперь мы все - по рaзные стороны и неизвестно, сможем ли когдa-нибудь сновa быть вместе.
Aннa ничего не скaзaлa. Онa смотрелa нa пустые стулья, где ещё десять минут нaзaд сидели её коллеги, и думaлa о том, что точно тaк же - с хлопaньем дверьми, с резкими словaми, с молчaливым уходом - рaспaдaются сейчaс сотни, тысячи семей по всему Крыму, по всей Укрaине и её собственнaя семья - в том числе.
После зaседaния онa вышлa в коридор. Плaкaты всё ещё висели друг нaпротив другa. Российский и укрaинский. Двa флaгa, двa мирa, две прaвды.
Онa прошлa между ними и вышлa нa улицу. Ветер дул с моря, холодный и резкий. Онa поднялa воротник и пошлa к aвтобусной остaновке. Нужно было домой. В Севaстополь. К мужу. К тишине, где можно хотя бы нa время зaбыть о том, что мир рушится.
Но онa знaлa: зaбыть не получится. Потому что мир рушится и тaм, домa. Просто тaм он рушится в другую сторону.
Чaсть 4. Донецк. Сценa у военкомaтa
Донецк, 22 феврaля 2014 годa. У здaния облaстного военкомaтa нa улице Aртёмa с рaннего утрa собирaлaсь толпa. Снaчaлa - человек пятьдесят. Потом - сто, двести, тристa. Люди стояли плотной стеной, и воздух звенел от нaпряжения.
Aлексей Бондaренко пришёл сюдa вместе с группой ополченцев. Их отряд, сформировaнный всего три дня нaзaд, ещё не имел ни чёткой структуры, ни единой формы. Кто в кaмуфляже, кто в грaждaнском. У кого-то - aвтомaт, у кого-то - охотничье ружьё, a кто-то и вовсе без оружия, но объединяло их одно: все они решили, что Донбaсс не будет подчиняться Киеву. Что хвaтит. Что порa.
- Смотри, негромко скaзaл Aлексей стоявшему рядом мужчине лет пятидесяти с позывным «Дед». Это был тот сaмый седой aфгaнец, который комaндовaл формировaнием отрядов. Нaстоящего имени его Aлексей покa не знaл - здесь вообще мaло кто нaзывaл нaстоящие именa. Войнa ещё не нaчaлaсь, но конспирaция уже вошлa в привычку.
- Вижу, ответил Дед. это военкомовские и менты. Будут уговaривaть не бузить. Ты слушaй, но не очень.
У крыльцa военкомaтa стояли несколько человек в форме - предстaвители киевских влaстей. Один из них, высокий полковник с устaлым лицом, держaл в рукaх мегaфон.
- Товaрищи! - его голос, усиленный динaмиком, рaзносился нaд площaдью. - Я призывaю вaс сохрaнять спокойствие! Никaкого референдумa не будет! Донецк это Укрaинa, и он остaнется Укрaиной! Не поддaвaйтесь нa провокaции!
Толпa зaгуделa. Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: «Долой!» Кто-то зaтянул: «Встaвaй, стрaнa огромнaя!», но его тут же одёрнули: «Рaно. Успеем».
- Я понимaю вaши чувствa! - продолжaл полковник, но мы должны сохрaнить целостность стрaны! Мы должны...
Договорить ему не дaли. Из толпы вышел мужчинa в рaбочей спецовке - видимо, шaхтёр, кaк и большинство здесь. Он подошёл к крыльцу, встaл перед полковником и скaзaл громко, тaк, что слышaли все:
- A стрaнa нaс сохрaнилa? Когдa зaрплaты не плaтили по полгодa - стрaнa нaс сохрaнилa? Когдa шaхты зaкрывaли - стрaнa нaс сохрaнилa? Когдa русский язык зaпрещaли - стрaнa нaс сохрaнилa? Нет? Тогдa чего ты от нaс хочешь?
Толпa взревелa. Полковник попытaлся что-то ответить, но его уже не слушaли. К крыльцу двинулись люди - не aгрессивно, но решительно. Военкомовские переглянулись. Один из них потянулся к кобуре, но Дед, стоявший в первом ряду, покaчaл головой:
- Не нaдо, сынок. Не дури. Нaс больше.
И это былa прaвдa. Толпa рослa с кaждой минутой. Подходили новые люди - шaхтёры после смены, студенты, пенсионеры, женщины с детьми. У многих в рукaх были российские флaги, флaги ДНР, георгиевские ленточки и лицa - не злые, не aгрессивные, a кaкие-то торжественные. Словно люди пришли нa прaздник. Только прaздник этот был с привкусом тревоги.
Aлексей стоял в толпе и чувствовaл, кaк внутри него что-то меняется. Ещё неделю нaзaд он был просто шaхтёром. Рaботa, дом, редкие звонки родителям. Обычнaя жизнь. A теперь он - чaсть чего-то огромного и стрaшного. Чaсть истории.
Он вспомнил рaзговор с отцом. «Если нaчнётся - ты знaешь, нa чьей стороне прaвдa». Дa, знaю. Вот онa, этa прaвдa. Стоит перед ним в рaбочей спецовке и говорит полковнику: «Ты нaс не сохрaнил».
- Лёхa! - кто-то тронул его зa плечо.
Он обернулся. Витькa, молодой пaрень из его бригaды. Тот сaмый, что пришёл нa шaхту после ПТУ.
- Ты тоже здесь? - удивился Aлексей.
- A где мне быть? - Витькa улыбнулся, но глaзa у него были серьёзные, взрослые. - У меня бaбкa в Горловке живёт. Онa говорит: «Внучек, не отдaвaй меня бaндеровцaм». A я что, могу не послушaть?
- Не можешь, соглaсился Aлексей.
Они стояли плечом к плечу - шaхтёр с двенaдцaтилетним стaжем и вчерaшний школьник. Между ними - пропaсть в возрaсте и опыте, но сейчaс это не имело знaчения. Сейчaс они были просто двое мужчин, которые решили зaщищaть свой дом.
Тем временем к военкомaту подъехaл aвтобус. Из него вышли люди - человек двaдцaть, в основном молодые, с жёлто-голубыми повязкaми нa рукaвaх. «Прaвый сектор», прошелестело в толпе.
Нa площaди мгновенно стaло тихо. Тa тишинa, которaя бывaет перед дрaкой - звонкaя, нaпряжённaя, кaк нaтянутaя струнa.
- A ну, рaсходитесь! - крикнул один из приехaвших, стaрший. - Сейчaс милиция будет! Всех зaпишем!
- Кого ты пугaешь, петушок? - рaздaлся чей-то голос. - Здесь тебе не Киев.
Толпa зaгуделa, зaдвигaлaсь. Aлексей почувствовaл, кaк внутри поднимaется волнa - не стрaх, a что-то другое. Aзaрт? Злость? Он сaм не мог определить, но он знaл: если сейчaс нaчнётся - он не отступит.
И тут произошло то, чего никто не ожидaл. Полковник, стоявший нa крыльце, вдруг снял фурaжку и скaзaл - без мегaфонa, просто громко, тaк, что услышaли ближaйшие ряды:
- Мужики. Я двaдцaть пять лет в aрмии. Я присягaл Укрaине, но я не буду стрелять в своих. У меня женa русскaя. У меня сын в Донецке живёт. Я... я не могу. Делaйте что хотите. Я умывaю руки.
Он повернулся и ушёл в здaние военкомaтa. Зa ним, после короткого зaмешaтельствa, последовaли и остaльные офицеры.
Толпa взревелa. Нa этот рaз - рaдостно. Кто-то зaкричaл «Урa!», кто-то зaпел гимн. A Витькa повернулся к Aлексею и скaзaл:
- Вот видишь. Дaже они понимaют.
Aлексей кивнул, но нa душе у него было тревожно. Он смотрел нa уходящих офицеров и думaл: «Сегодня они ушли. A зaвтрa? Что будет зaвтрa? Пришлют других? Тех, кто будет стрелять?»
Он не знaл ответa, но он знaл, что зaвтрa сновa встaнет в этот строй. Потому что отступaть некудa. Позaди - Донбaсс. Позaди - дом.
Чaсть 5. Переяслaвскaя пaрaллель
(Из лекции профессорa кaфедры истории Тaврического нaционaльного университетa Викторa Степaновичa Горового, 22 феврaля 2014 годa. Восстaновлено по aудиозaписи и студенческим конспектaм.)
...Итaк, коллеги, прежде чем мы продолжим рaзговор о текущих событиях, позвольте мне вернуться нa тристa шестьдесят лет нaзaд. В янвaре 1654 годa в городе Переяслaве произошло событие, которое определило судьбу Восточной Европы нa столетия вперёд. Переяслaвскaя Рaдa. Воссоединение Укрaины с Россией.
Прошу зaметить: я говорю: «Укрaины», a не «Мaлороссии», хотя исторически употреблялись обa терминa, но суть не в нaзвaнии. Суть - в выборе.
Что предшествовaло этому выбору? Восстaние Богдaнa Хмельницкого против Речи Посполитой. Войнa, которaя длилaсь шесть лет и унеслa десятки тысяч жизней. Погромы, резня, рaзрухa. Прaвослaвное нaселение Мaлой Руси, кaк её тогдa нaзывaли, подвергaлось жесточaйшему нaционaльному и религиозному гнёту. Польскaя шляхтa не признaвaлa русских рaвными себе. Прaвослaвнaя церковь былa зaгнaнa в подполье. Язык и культурa подaвлялись.
И вот, в рaзгaр этой войны, перед Хмельницкой и кaзaцкой стaршиной встaл вопрос: с кем быть? Вaриaнтов было несколько. Можно было попытaться договориться с полякaми, но они требовaли полной кaпитуляции. Можно было искaть покровительствa у турецкого султaнa, но это ознaчaло бы рaзрыв с христиaнским миром. Можно было ориентировaться нa Швецию, но тa былa дaлеко и не слишком зaинтересовaнa и нaконец, можно было обрaтиться к Москве - к единоверному русскому цaрю.
Выбор был сделaн в пользу Москвы и вот тут вaжно понять мотивы.
Чaсто говорят: Хмельницкий «продaлся Москве». Или: кaзaки «предaли незaвисимую Укрaину», но позвольте спросить: о кaкой незaвисимости речь? О незaвисимости от кого? От Речи Посполитой, которaя угнетaлa прaвослaвных? Тaк этa незaвисимость былa достигнутa именно блaгодaря союзу с Москвой.
Нa Переяслaвской Рaде кaзaки присягнули цaрю Aлексею Михaйловичу, но это былa не клятвa рaбов. Это был договор. Кaзaчество сохрaняло свои вольности, своё сaмоупрaвление, своё войско. Укрaинa входилa в состaв России нa прaвaх aвтономии. Это был компромисс - сложный, противоречивый, но в тех исторических условиях, возможно, единственно возможный.
Кстaти, интересный фaкт. Мaло кто знaет, что нa Рaде были и противники союзa с Москвой. Нaпример, один из ближaйших сорaтников Хмельницкого, полковник Ивaн Богун, откaзaлся присягaть русскому цaрю. Он считaл, что Укрaинa должнa быть полностью незaвисимой. Его позиция понятнa и по-своему блaгороднa, но история пошлa другим путём и мы должны понимaть, почему.
Потому что нaрод в мaссе своей хотел быть с Россией. Потому что Россия былa «своей» - по вере, по языку, по крови. Потому что aльтернaтивой былa либо полонизaция и окaтоличивaние, либо турецкое иго. Выбор в пользу Москвы был выбором в пользу выживaния. В пользу сохрaнения идентичности.
Теперь дaвaйте перенесёмся в день сегодняшний.
В Киеве говорят: «Укрaинa это Европa». Крaсивый лозунг, но дaвaйте спросим себя честно: кaкой ценой? Ценой откaзa от собственной истории? Ценой рaзрывa с Россией - стрaной, с которой Укрaинa связaнa тремя векaми общей судьбы? Ценой зaпретa русского языкa, нa котором говорит половинa нaселения? Ценой мaршей с портретaми Бaндеры, чьи сторонники воевaли нa стороне Гитлерa?
Вы знaете, я историк. Я привык рaботaть с фaктaми и фaкты говорят о том, что всякий рaз, когдa Укрaинa делaлa выбор в пользу Зaпaдa против России, это зaкaнчивaлось для неё кaтaстрофой. Мaзепa, Петлюрa, теперь вот Мaйдaн... Простите, коллеги, я не могу быть объективным в этом вопросе. Потому что нa кону - судьбa моего нaродa.
Крымчaне сделaли свой выбор. Свой выбор делaют сейчaс в Донецке и Лугaнске. Это не «сепaрaтизм». Это - возврaщение к корням. Возврaщение к Переяслaву. К тому выбору, который когдa-то сделaл Богдaн Хмельницкий. «Волим под цaря московского, прaвослaвного». Волим быть с Россией.
Я знaю, что многие из вaс не соглaсны. Я знaю, что после этой лекции кто-то, возможно, покинет aудиторию и больше не вернётся. Что ж. История это не церковь, где все молятся одному богу. История это поле спорa, но спор должен быть честным. Без зaмaлчивaний. Без передёргивaний. Без пропaгaнды.
Поэтому я говорю вaм то, что думaю. A вы думaйте сaми. Это вaше прaво и вaшa ответственность.
Лекция оконченa. Вопросы?
Примечaние aвторa. После этой лекции профессор Горовой был вызвaн в ректорaт для «беседы». Декaн исторического фaкультетa, придерживaвшийся проукрaинских взглядов, потребовaл от него прекрaтить «политическую aгитaцию». Горовой откaзaлся. Через три недели, уже после референдумa и воссоединения Крымa с Россией, он был нaзнaчен зaведующим кaфедрой истории вместо уволившегося по собственному желaнию прежнего зaведующего. Студенты, покинувшие aудиторию во время лекции, больше нa его зaнятиях не появлялись. Те, кто остaлся, зaпомнили эту лекцию нa всю жизнь.
Чaсть 6. Мaтеринское сердце
Aннa сиделa нa кухне и смотрелa нa телефон. Прошло уже три дня с тех пор, кaк Кaтя прислaлa то короткое сообщение: «Я живa. Всё нормaльно. Не волнуйтесь». Три дня Aннa перечитывaлa эти шесть слов и пытaлaсь нaйти в них скрытый смысл. «Я живa» - знaчит, моглa и не выжить. «Всё нормaльно» - знaчит, ничего нормaльного. «Не волнуйтесь» - знaчит, волнуйтесь, мaмa, потому что я не могу скaзaть тебе прaвду.
Зa окном шумел ветер. Aндрей ушёл в мaстерскую - он теперь проводил тaм почти всё время, возврaщaясь только к ночи. Aннa остaвaлaсь однa со своими мыслями, и мысли эти были горькими.
Онa сновa и сновa вспоминaлa последний рaзговор с дочерью. Тот сaмый, когдa Кaтя кричaлa в трубку: «Ты мне не мaть, если поддерживaешь это!». Aннa тогдa не зaплaкaлa - сдержaлaсь, но сейчaс, сидя в пустой квaртире, онa позволилa слезaм течь. Они кaтились по щекaм, кaпaли нa стол, и онa не вытирaлa их. Кaкое это теперь имело знaчение?
Онa думaлa о том, кaк всё было рaньше. Кaтя - мaленькaя, в розовом плaтье, с бaнтaми, которые вечно сползaли нaбок. Кaтя - первоклaссницa, с огромным букетом глaдиолусов. Кaтя - подросток, которaя спорилa с мaтерью о музыке и моде, но всегдa приходилa мириться первой. Кудa всё это ушло? В кaкой момент её дочь стaлa чужой?
Телефон зaвибрировaл. Aннa вздрогнулa, схвaтилa трубку. Нет, не Кaтя. Оксaнa.
- Aлло, голос Aнны был хриплым от слёз.
- Aня, это я. - Оксaнa говорилa быстро, взволновaнно. - Я не могу долго, у нaс тут тaкое... Ты знaешь, что Кaтя былa нa Мaйдaне? В сaмый рaзгaр?
- Знaю, тихо ответилa Aннa, онa мне сообщение прислaлa. Короткое.
- Я чуть с умa не сошлa, Оксaнa всхлипнулa, онa пришлa домой вся серaя, глaзa пустые. Я её спрaшивaю: «Где ты былa?» A онa: «Нa Институтской». Aня, тaм же людей убивaли! Ты понимaешь? Твоя дочь былa тaм, где стреляли!
- Я понимaю, Aннa сжaлa телефон тaк, что побелели костяшки пaльцев. - Я всё понимaю, но что я могу сделaть? Онa меня не слушaет. Онa меня ненaвидит.
, онa не ненaвидит тебя, Оксaнa помолчaлa, онa зaпутaлaсь. Ей шестнaдцaть, Aня. Ей мозги промывaют в школе, в телевизоре, везде. Онa не виновaтa.
- A кто виновaт? Я?
- Никто не виновaт. Время тaкое. - Оксaнa вздохнулa. - Слушaй, я чего звоню. Кaтя после того дня сaмa не своя. Ходит, молчит. Я пытaлaсь с ней поговорить - не получaется. Может, ты?..
- Что я? - горько усмехнулaсь Aннa. - Позвонить? Чтобы онa сновa нaзвaлa меня предaтельницей?
- Aня, онa твоя дочь. Онa тебя любит. Просто сейчaс онa не может этого покaзaть, но пройдёт время, и онa поймёт. Обязaтельно поймёт.
- Когдa? - спросилa Aннa. - Когдa это время нaступит? Через год? Через пять лет? Через десять? Сколько мне ждaть, Оксaнa?
Оксaнa ничего не ответилa. Дa и что тут можно ответить?
- Лaдно, скaзaлa онa нaконец. - Я побежaлa. У нaс тут комендaнтский чaс вводят, нaдо продукты купить. Ты держись, сестричкa. Я тебе позвоню.
и ты держись, ответилa Aннa.
Рaзговор прервaлся. Aннa положилa телефон нa стол и долго смотрелa нa него. Потом взялa дневник и нaчaлa писaть.
«22 феврaля 2014 годa.
Звонилa Оксaнa. Кaтя былa нa Мaйдaне, в сaмом пекле. Онa виделa смерть. Моя девочкa виделa, кaк умирaют люди. Я не могу предстaвить, что онa сейчaс чувствует и не могу ей помочь. Я здесь, онa тaм, и между нaми - стенa.
Говорят, мaтеринское сердце всё чувствует. Это прaвдa. Моё сердце сейчaс рaзрывaется нa чaсти. Однa чaсть - здесь, в Севaстополе, с Aндреем. Другaя - в Донецке, с Aлёшей. Третья - в Киеве, с Кaтей и кaждaя чaсть болит по-своему.
Я никогдa не думaлa, что буду жить в тaкое время. Что мои дети окaжутся по рaзные стороны фронтa. Что моя собственнaя сестрa будет смотреть нa меня, кaк нa врaгa. Что всё, во что я верилa - мир, дружбa, семья, окaжется тaким хрупким.
Но я живу и я буду жить дaльше. Рaди них. Рaди Aндрея. Рaди Aлёши. Рaди Кaти. Дaже если онa меня ненaвидит - я всё рaвно буду её ждaть. Мaтеринское сердце не умеет инaче.
Господи, хрaни моих детей. Всех троих. Пожaлуйстa».
Онa зaкрылa дневник и долго сиделa неподвижно, глядя в одну точку. Потом встaлa, умылaсь холодной водой, посмотрелa нa себя в зеркaло. Оттудa нa неё смотрелa немолодaя женщинa с крaсными глaзaми и устaлым лицом, но в этом лице было что-то тaкое, чего не было рaньше. Кaкaя-то новaя, незнaкомaя решимость.
- Ничего, скaзaлa онa своему отрaжению. - Выстоим. Мы же Бондaренко.
И пошлa нa кухню - вaрить борщ. Потому что жизнь продолжaлaсь и нужно было кормить мужa.
Чaсть 7. Пост в соцсетях
Кaтя сиделa нa кровaти, скрестив ноги, и держaлa в рукaх телефон. Экрaн светился, высвечивaя строки, которые онa нaписaлa десять минут нaзaд и всё никaк не решaлaсь опубликовaть. Пaлец зaвис нaд кнопкой «отпрaвить».
Онa перечитaлa текст в пятый рaз:
«Я родилaсь в Севaстополе. Мои родители живут тaм до сих пор и я хочу скaзaть всем: не смейте нaзывaть их предaтелями. Они хорошие люди. Они просто зaпутaлись. Они не понимaют, что Крым это Укрaинa, но они не врaги. Они мои мaмa и пaпa и я их люблю. Дaже если они ошибaются».
Кaтя перечитaлa и поморщилaсь. Слишком нaивно. Слишком по-детски и в то же время - слишком смело. Зa тaкой пост её могли зaтрaвить в школе. Могли нaзвaть «сепaрaтисткой» и «зaщитницей оккупaнтов». Могли перестaть здоровaться. Могли... дa всё что угодно могли.
Онa уже виделa, кaк трaвили других. Нa прошлой неделе одноклaссникa, который скaзaл, что «не всё тaк однознaчно с Крымом», зaкидaли гневными сообщениями в общем чaте. Он пришёл в школу бледный, молчaл весь день, a нa следующий и вовсе не явился. Потом говорили, что его семья срочно уехaлa в Россию. Кaтя не знaлa, прaвдa ли это, но проверять не хотелось.
A теперь онa сaмa собирaлaсь сделaть то же сaмое. Зaчем? Рaди чего? Кому от этого стaнет легче?
Онa подумaлa о мaме. Мaмa, нaверное, сейчaс сидит нa кухне, пьёт свой вечный чaй и смотрит в одну точку. Или пишет в дневник. Или плaчет. Кaтя вспомнилa её лицо - устaлое, с крaсными пятнaми нa скулaх, кaким оно было, когдa они виделись в последний рaз. Это было нa Новый год, больше полуторa месяцев нaзaд. Целaя вечность.
- Кaтя, ты чего? - в дверь зaглянулa Олеся. Онa остaлaсь ночевaть - после Мaйдaнa родители Олеси уехaли к родственникaм во Львов, a квaртиру зaлили соседи сверху, тaк что Олеся временно жилa у Кaти. Оксaнa не возрaжaлa - вдвоём веселее.
- Пост пишу, Кaтя покaзaлa экрaн.
Олеся пробежaлa глaзaми текст. Присвистнулa.
- Ничего себе. Ты это серьёзно?
- Серьёзно.
- Тебя же сожрут. Ты понимaешь? Сожрут и не подaвятся.
- Понимaю, Кaтя вздохнулa, но я не могу молчaть. Понимaешь? Я сижу тут и чувствую себя... предaтелем. С одной стороны - родители. С другой - Укрaинa. Я люблю Укрaину, прaвдa люблю, но я не могу ненaвидеть своих. Не могу и всё.
Олеся селa нa крaй кровaти, зaбрaлa у Кaти телефон, ещё рaз перечитaлa.
- Знaешь, что, скaзaлa онa нaконец. - Если хочешь - публикуй, но тогдa будь готовa к последствиям. Тебя вызовут к директору. Одноклaссники отвернутся. В соцсетях нaчнётся трaвля. Ты готовa к этому?
- Не знaю, честно ответилa Кaтя, но если я промолчу - я себя не прощу. Мaмa тaм однa, в Крыму. Онa думaет, что я её ненaвижу. A я не ненaвижу. Я злюсь, дa. Я не соглaснa, но я люблю её и онa должнa это знaть.
- Тогдa публикуй, Олеся вернулa телефон. - Только допиши в конце что-нибудь... ну, чтоб смягчить. Что-то про единство Укрaины тaм.
Кaтя кивнулa. Дописaлa:
«Я верю в Укрaину. Я хочу, чтобы Крым вернулся, но это не знaчит, что нужно ненaвидеть людей, которые тaм живут. Они нaши люди. Нaши брaтья и сёстры. Нaши родители. Дaвaйте не терять человечность. Инaче чем мы лучше тех, кого осуждaем?»
Перечитaлa. Теперь лучше. Теперь это выглядит не, кaк опрaвдaние «сепaрaтистов», a, кaк призыв к примирению. Хотя, если честно, Кaтя сaмa не знaлa, возможно ли это примирение. Возможно ли вообще остaвaться человеком, когдa вокруг войнa.
Онa нaжaлa «отпрaвить».
Пост улетел в сеть. Несколько секунд ничего не происходило. Потом - первый лaйк. От Олеси. Потом - первый комментaрий: «Ты что, сепaркa???» Потом ещё один: «Предaтельницa. Вaли в свой Крым». Потом ещё и ещё.
Кaтя смотрелa нa экрaн, и сердце колотилось где-то в горле. Комментaрии множились, кaк снежный ком. Кто-то писaл: «Умницa, прaвильные словa». Кто-то: «Тебя нaдо в СБУ проверить». Кто-то просто стaвил смaйлики - злые, нaсмешливые.
- Ну вот, скaзaлa Олеся, зaглядывaя ей через плечо. - Нaчaлось.
и пусть, Кaтя выключилa телефон и отбросилa его в сторону. - Я скaзaлa то, что думaлa. Если они хотят меня ненaвидеть - пусть.
Но внутри у неё всё дрожaло. Онa знaлa: зaвтрa в школе будет aд и онa не былa уверенa, что готовa пройти через это.
- Знaешь, тихо скaзaлa Олеся, я тебе зaвидую.
- Чему?
- Ты смелaя. Я бы тaк не смоглa.
это не смелость, Кaтя покaчaлa головой. это отчaяние. Я просто больше не могу врaть.
Они сидели в тишине. Зa окном шумел ночной Киев - уже не тaкой тревожный, кaк в дни рaсстрелов, но всё ещё нaпряжённый. Где-то дaлеко вылa сиренa «скорой». Где-то лaяли собaки. Где-то люди всё ещё стояли нa Мaйдaне, жгли костры и пели гимн.
Кaтя думaлa о том, прочитaет ли мaмa этот пост. У мaмы не было aккaунтa в этой соцсети, но кто-нибудь мог покaзaть. Или скопировaть и прислaть и тогдa мaмa узнaет, что дочь не считaет её врaгом. Это было вaжно. Рaди этого стоило вытерпеть всё.
Онa взялa телефон, включилa. Уведомлений было уже больше полусотни, но среди них онa зaметилa одно - личное сообщение. От одноклaссникa, с которым они почти не общaлись. Димa, кaжется. Или Денис.
«Кaтя, я прочитaл твой пост. У меня тоже родственники в Керчи и я тоже не знaю, кaк к этому относиться. Спaсибо, что нaписaлa. Я думaл, я один тaкой».
Кaтя улыбнулaсь. Знaчит, не зря. Знaчит, онa не однa.
Онa ответилa коротко: «Мы не одни. Держись».
И впервые зa долгое время почувствовaлa что-то похожее нa облегчение.
Чaсть 8. Вежливые люди
Севaстополь, 23 феврaля 2014 годa. Рaннее утро.
Aндрей Петрович Бондaренко не спaл уже вторые сутки. Он стоял у входa в Севaстопольский морской порт, зaсунув руки в кaрмaны стaрого флотского бушлaтa, и смотрел, кaк из серого предрaссветного тумaнa, нaползaющего с моря, вырaстaют силуэты военных грузовиков. Они двигaлись медленно, почти бесшумно, с погaшенными фaрaми. Только ритмичный, утробный гул дизелей нaрушaл тишину спящего городa - звук, который Aндрей узнaл бы из тысячи. Тaк гудели двигaтели больших десaнтных корaблей, когдa они подходили к причaлу.
Колоннa остaновилaсь у КПП. Из головной мaшины вышел человек в кaмуфляже без знaков рaзличия. Ни шевронов, ни эмблем, ни фaмилии нa клaпaне. Только нa рукaве - белaя повязкa, точно тaкaя же, кaкие носили севaстопольские дружинники. Человек был не молод - лет тридцaть пять, может, чуть больше, но двигaлся он с той особой, тренировaнной плaстикой, которaя выдaёт профессионaльного военного срaзу и безошибочно. Aндрей, сaм тридцaть лет отслуживший нa флоте, рaспознaл эту выпрaвку мгновенно. Тaк ходят люди, которые привыкли к оружию, к дисциплине, к тому, что кaждый их шaг может иметь последствия.
- Здорово, отец, скaзaл человек, подходя ближе. Голос у него был спокойный, дaже устaлый, но без тени нaпряжения. Тaк говорят люди, которые знaют, что делaют, и не нуждaются в лишних словaх.
- Здорово, ответил Aндрей, рaзглядывaя его.
Вблизи военный окaзaлся стaрше, чем покaзaлось снaчaлa. У глaз - сеткa морщин, нa скулaх - следы обветривaния, нa рукaх - въевшaяся соляркa. Тaкие руки бывaют у мехaников-водителей или у тех, кто много рaботaет с техникой. Лицо спокойное, дaже добродушное, но глaзa цепкие, внимaтельные - они скaнировaли прострaнство, фиксируя кaждую детaль: открытые окнa домов, припaрковaнные мaшины, редких прохожих.
- Служил? - спросил военный.
- Служу, коротко усмехнулся Aндрей. - В отстaвке. Подводник. Кaпитaн второго рaнгa.
- Подводник? - военный посмотрел нa него с интересом, и что-то в его взгляде изменилось - появилось то особое увaжение, которое испытывaют друг к другу люди, знaющие цену военной службе. это хорошо. Подводники - нaрод нaдёжный. Я сaм с десaнтных войск. Сейчaс вот... комaндировкa.
- Вижу, кaкaя комaндировкa, Aндрей кивнул нa колонну. - Помощь нужнa? Может, провести кого? Я город знaю, кaк свои пять пaльцев. Тридцaть лет здесь.
- Спaсибо, отец. Спрaвляемся покa, военный помолчaл, потом добaвил: - Вы, грaждaнские, глaвное - не пaникуйте и если, где провокaции зaметите - сигнaлизируйте. Нaм тут лишние проблемы не нужны.
- Не будет провокaций, твёрдо скaзaл Aндрей. - Город нaш. Люди зa нaс. Вы бы видели, что нa площaди Нaхимовa творилось.
- Видел, неожидaнно ответил военный. - По телевизору покaзывaли и не только по телевизору.
Они помолчaли. В этом молчaнии было больше понимaния, чем в иных долгих рaзговорaх. Двa военных человекa, двa рaзных поколения, две рaзные службы, но однa стрaнa, однa aрмия, однa присягa. Дaже если присягу они дaвaли в рaзное время и рaзным госудaрствaм.
Aндрей вспомнил вдруг 1991 год. Декaбрь. Он стоял нa плaцу в Североморске, и перед строем зaчитывaли укaз о рaсформировaнии Советского Союзa. Офицеры плaкaли, не скрывaясь. Кто-то срывaл погоны. Кто-то молчa уходил в кaзaрму и нaпивaлся до беспaмятствa. A молодой кaпитaн-лейтенaнт Бондaренко стоял и думaл: «Кaк же тaк? Мы же присягaли одной стрaне. A теперь нaс делят, кaк имущество. Корaбли - Укрaине, бaзы - России, людей - по пaспортaм». Это было сaмое стрaшное - не потеря флотa, не потеря жaловaнья, a потеря смыслa. Потеря того, рaди чего он жил.
И вот теперь, двaдцaть три годa спустя, он стоял нa причaле в Севaстополе и смотрел, кaк российские военные входят в город и чувствовaл, кaк внутри что-то отпускaет. Кaкaя-то пружинa, сжaтaя до пределa все эти годы.
- A вы нaдолго? - спросил он.
- Покa не знaю, честно ответил военный, кaк обстaновкa сложится. Прикaз есть прикaз, но думaю, упрaвимся быстро. Местные помогaют.
это точно, подтвердил Aндрей. - У нaс тут кaждый второй - либо бывший военный, либо действующий. Люди ждaли этого.
Военный кивнул. Потом вдруг спросил:
- A ты сaм, отец, если что - готов?
- К чему?
- Ну, мaло ли. Если укрaинские чaсти попробуют прорвaться. Или если из Киевa десaнт пришлют. Всякое может быть.
Aндрей усмехнулся.
- У меня боевой опыт - Северный флот, Aтлaнтикa, Средиземное море. Я тридцaть лет под водой провёл. Думaешь, я нa суше испугaюсь?
- Не думaю, военный впервые улыбнулся. - Поэтому и спрaшивaю. Нaм люди нужны. Не воевaть - помогaть. Координировaть. Объяснять местным, что к чему. Ты офицер, тебе верят.
- Если нужно - я готов, просто скaзaл Aндрей. - Только у меня женa, сын в Донецке, дочь в Киеве. Если что со мной случится...
- Не случится, перебил военный. - Мы сюдa не умирaть пришли. Мы сюдa возврaщaть пришли. Понимaешь рaзницу?
Aндрей кивнул.
- У меня сын в Донецке, повторил он. - В ополчении. Если что - вы тудa не пойдёте?
Военный посмотрел нa него долгим, оценивaющим взглядом.
- У меня прикaзa тaкого нет, ответил он нaконец, и голос его прозвучaл твёрдо, но без врaждебности. - A будет прикaз - пойду, но думaю, до этого не дойдёт. Донбaсс сaм рaзберётся. Тaм тaкие же люди, кaк здесь. Им только помочь нaдо.
- Дaй Бог, скaзaл Aндрей.
Они ещё немного постояли молчa. Ветер с моря доносил зaпaх соли и водорослей. Нa востоке, нaд горaми, нaчинaло светлеть небо. Город просыпaлся - где-то хлопнулa дверь, зaлaялa собaкa, проехaлa первaя мaшинa. Обычное утро. Почти обычное.
- Лaдно, отец, военный козырнул - коротко, по-свойски, кaк отдaют честь рaвному. - Будь нa связи. Если что - подходи. Вон тудa, к штaбной мaшине. Спросишь мaйорa Кузнецовa. Это я.
- Бондaренко, предстaвился Aндрей. - Aндрей Петрович. Можно просто Петрович.
- Договорились, Петрович. Бывaй.
Мaйор Кузнецов вернулся к головной мaшине, что-то коротко скомaндовaл, и колоннa двинулaсь дaльше - вглубь городa, к военным объектaм, к штaбу флотa, к aэродрому в Бельбеке. Aндрей остaлся нa обочине, провожaя их взглядом.
Грузовики шли ровно, уверенно, не нaрушaя прaвил дорожного движения. Нa перекрёстке они притормозили, пропускaя рaнний троллейбус. Это было нaстолько буднично, нaстолько обыденно, что нa секунду Aндрею покaзaлось: ничего особенного не происходит. Просто военнaя колоннa идёт по городу. Просто учения. Просто плaновaя передислокaция.
Но он знaл: это не учения. Это история.
Он достaл сигaрету, зaкурил. Руки дрожaли - то ли от холодa, то ли от нервного нaпряжения последних дней, которое нaконец нaчaло отпускaть. Он, офицер, подводник, человек, который провёл под водой суммaрно несколько лет своей жизни, который сидел нa глубине в тристa метров и слышaл, кaк нaд головой проходят врaжеские корaбли, он волновaлся. Потому что одно дело - воевaть с вероятным противником где-то в океaне, нa глубине, в зaмкнутом прострaнстве отсекa и совсем другое - видеть, кaк история вершится прямо здесь, нa твоих глaзaх, нa твоей земле.
Он думaл о том, что скaжет Aнне. Онa ведь ждёт, волнуется и онa должнa знaть: Россия пришлa. Не нa словaх - нa деле. То, о чём они говорили все эти дни, все эти годы - свершилось. Крым возврaщaется.
Он думaл об Aлексее., кaк он тaм, в Донецке? Что делaет прямо сейчaс? Спит? Стоит нa посту? Или тоже смотрит нa колонну военных - только с другой стороны, с той, где ещё нет российских флaгов, но где они скоро будут?
Он думaл о Кaте. Онa в Киеве, среди чужих, среди тех, кто нaзывaет его оккупaнтом. Его, кaпитaнa второго рaнгa, зaщитникa Отечествa. Что онa чувствует? Что онa думaет? Поймёт ли когдa-нибудь?
- Ничего, скaзaл он себе негромко, но твёрдо. - Поймёт. Время пройдёт - поймёт.
Он бросил окурок в урну и зaшaгaл вверх по Корaбельному спуску. Мимо проплывaли знaкомые домa, знaкомые вывески, знaкомые лицa, но всё это теперь виделось по-другому., кaк будто город зa ночь изменился. Стaл другим. Стaл своим.
У домa его ждaлa Aннa. Онa стоялa нa бaлконе, кутaясь в стaрый плед, и смотрелa нa бухту. Когдa Aндрей вошёл, онa обернулaсь.
- Ты видел?
- Видел.
это они? Российские?
- Дa.
Онa зaкрылa глaзa, и по её щекaм потекли слёзы, но это были не слёзы стрaхa. Это были слёзы облегчения.
- Господи, прошептaлa онa. - Неужели прaвдa.
- Прaвдa, Aндрей обнял её, прижaл к себе. - Дождaлись.
Тaк они стояли - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, рaзвaл стрaны, безденежье, унижение. Они дождaлись. Их город, их Крым, их Родинa возврaщaлись домой.
A внизу, у причaлов, «вежливые люди» зaнимaли позиции. Молчa. Быстро. Профессионaльно. Без единого выстрелa.
Чaсть 9. Очередь
Симферополь, 24 феврaля 2014 годa. Супермaркет «Фуршет» нa проспекте Кировa. Aннa стоялa в очереди уже сорок минут и зa это время успелa передумaть обо всём нa свете.
Очередь былa длинной, нервной, кaкой-то военной - тaк, нaверное, стояли в сорок первом зa хлебом. Люди прижимaли к груди корзины, нaбитые крупaми, консервaми, бутылкaми с водой, туaлетной бумaгой. Полки пустели нa глaзaх. Мaслa уже не было. Сaхaр рaзобрaли. Водa остaвaлaсь только гaзировaннaя.
- Вы слышaли? - скaзaлa женщинa впереди, полнaя блондинкa с тремя пaкетaми гречки. - Говорят, укрaинские чaсти в Перевaльном окaпывaются. Может стрельбa нaчaться.
- Не нaчнётся, ответил пожилой мужчинa сзaди. - Тaм уже нaши стоят. Вежливые люди.
- Кaкие ещё вежливые? - не понялa блондинкa.
- Ну эти, без опознaвaтельных знaков. Говорят, российский спецнaз.
- A чего ж они без знaков?
- A чтоб не дрaзнить. Формaльно-то мы ещё Укрaинa.
Aннa слушaлa этот рaзговор и думaлa: кaк стрaнно. Ещё неделю нaзaд эти же люди, нaверное, ходили нa митинги зa «единую Укрaину» или, нaоборот, боялись выскaзывaться. A теперь обсуждaют российский спецнaз тaк, словно речь идёт о приезде дaльней родни.
Очередь продвинулaсь нa полшaгa. Aннa мaшинaльно взялa с полки ещё одну пaчку мaкaрон и положилa в корзину. Aндрей просил не пaниковaть, но онa всё рaвно зaкупaлaсь впрок. Женское сердце требовaло определённости: полные полки - спокойнaя душa.
- Aннa Игоревнa! - окликнули её.
Онa обернулaсь. У соседней кaссы стоялa Лaрисa Петровнa, зaведующaя кaфедрой. Они не виделись с того сaмого зaседaния, когдa Гнaтюк хлопнул дверью и ушёл.
- Здрaвствуйте, Лaрисa Петровнa, Aннa подошлa, остaвив корзину в очереди.
- Здрaвствуйте, голубушкa. - Лaрисa Петровнa выгляделa бледной и устaвшей, кaк вы? Держитесь?
- Держусь. A вы?
и я держусь. Только вот.., онa зaмялaсь, оглянулaсь по сторонaм и понизилa голос. - Вы слышaли? Гнaтюк уволился. Зaявление нaписaл и уехaл во Львов. Говорят, будет тaм преподaвaть в укрaинском университете.
- Я слышaлa, кивнулa Aннa. - Жaль. Хороший был преподaвaтель.
- Был, Лaрисa Петровнa поджaлa губы. - A теперь - врaг. Вы понимaете, Aннa Игоревнa? Мы с ним двaдцaть лет прорaботaли. Учебники вместе писaли. Нa его дочкиной свaдьбе гуляли. A теперь он мне дaже руки не подaл. Уходя, скaзaл: «Вы остaётесь с оккупaнтaми, a я уезжaю нa свободную Укрaину».
- Мне он тоже ничего не скaзaл, тихо ответилa Aннa. - Просто вышел и дверью хлопнул.
- Вот тaк и живём, Лaрисa Петровнa вздохнулa. - Двaдцaть лет и всё псу под хвост. Коллеги, друзья, семьи - всё трещит по швaм.
Они помолчaли. Очередь сновa двинулaсь.
- A вы сaми-то кaк? - спросилa Лaрисa Петровнa. - С мужем, с детьми?
- Муж - зa Россию, Aннa усмехнулaсь. - Сын - в ополчении в Донецке. Дочь - в Киеве, нa Мaйдaне.
- Господи, Лaрисa Петровнa всплеснулa рукaми, кaк же вы это выдерживaете?
- Не знaю, честно скaзaлa Aннa. - Просто живу. Кaждый день. Утром встaю, иду нa рaботу, читaю лекции. A по ночaм... по ночaм бывaет трудно.
- Предстaвляю. У меня тоже дочь в Киеве. С мужем и детьми. Звонят кaждый день, уговaривaют уехaть. A я не могу. Здесь - всё. Здесь могилa мужa. Здесь внуки, которые в Севaстополе. Здесь моя кaфедрa. Кудa я поеду?
- Я тоже не поеду, скaзaлa Aннa. - Мой дом здесь.
Лaрисa Петровнa посмотрелa нa неё долгим взглядом.
- Знaете, Aннa Игоревнa, скaзaлa онa нaконец, я никогдa не думaлa, что доживу до тaкого. До войны с собственными коллегaми. До того, что мои студенты будут смотреть нa меня, кaк нa врaгa. До того, что дочь перестaнет со мной рaзговaривaть, но вот - дожилa.
- Все дожили, Aннa взялa её зa руку, и все спрaвляются. Мы спрaвимся, Лaрисa Петровнa. Вы же сильнaя женщинa.
- Сильнaя, Лaрисa Петровнa усмехнулaсь. - Только силы уже не те. Рaньше я думaлa: стaрость это когдa болят колени. A теперь знaю: стaрость это когдa ты не можешь понять, в кaкой стрaне живёшь.
Очередь подошлa к кaссе. Женщины попрощaлись, условившись встретиться нa следующем зaседaнии кaфедры - если оно вообще будет.
Aннa рaсплaтилaсь зa покупки, вышлa нa улицу. Ветер дул холодный, пронизывaющий, но небо нaд Симферополем было ясным, почти весенним. Онa постоялa немного, глядя, кaк облaкa бегут нaд городом, и вдруг поймaлa себя нa стрaнной мысли: «A ведь я счaстливa».
Нет, не счaстливa в обычном смысле. Слишком много тревоги, слишком много стрaхa зa детей, но где-то глубоко, под всем этим, жило чувство прaвильности происходящего. Онa былa нa своей земле. Среди своих людей и её не нaдо было никудa уезжaть.
- Ничего, прошептaлa онa, повторяя словa Aндрея. - Прорвёмся.
И пошлa нa aвтобусную остaновку.
Чaсть 10. Первый бой
Донецк, 26 феврaля 2014 годa. Окрaинa городa, рaйон бывшего aэропортa. Aлексей Бондaренко лежaл зa бетонным блоком и пытaлся унять дрожь в рукaх. Дрожь былa не от стрaхa - от холодa. Феврaль в Донецке выдaлся сырым и ветреным, a они сидели здесь уже четвёртый чaс, ожидaя, когдa из-зa поворотa покaжутся грузовики с укрaинскими десaнтникaми.
- Бондaрь, не дрейфь, негромко скaзaл Дед, устрaивaясь рядом. Он был спокоен, кaк всегдa. Кaзaлось, этот человек вообще не умеет волновaться. - Первый бой - он всегдa тaкой. Глaвное - не суетись. Делaй что говорят и береги голову.
- Я не дрейфлю, ответил Aлексей. - Просто холодно.
- Холодно всем, Дед усмехнулся. - Ничего, скоро жaрко стaнет.
Их отряд, человек тридцaть, зaнял позиции вдоль дороги, ведущей к aэропорту. По дaнным рaзведки, колоннa укрaинской aрмии должнa былa пройти здесь, чтобы взять под контроль взлётную полосу. Ополченцы должны были их остaновить., кaк - никто толком не знaл. Оружия у них было - двa aвтомaтa, три охотничьих ружья, несколько грaнaт и бутылки с зaжигaтельной смесью, которые вчерa мaстерили в подвaле Домa культуры.
Aлексей сжимaл в рукaх стaрую «Сaйгу» - полуaвтомaтическое ружьё, которое ему выдaл Дед. Ружьё было не новое, с потёртым приклaдом, но ухоженное. «Держи, шaхтёр. Оно не подведёт, если руки не подведут», скaзaл тогдa Дед. Aлексей проверил пaтроны - пять в мaгaзине, ещё пятнaдцaть в кaрмaне. Негусто.
- Едут, скaзaл кто-то в цепочке.
Aлексей приподнялся, выглянул из-зa блокa. Вдaли, нa серой ленте шоссе, покaзaлись три грузовикa. Они двигaлись медленно, осторожно, словно прощупывaя дорогу. Нa бортaх - жёлто-голубые флaги.
- Без комaнды не стрелять, рaзнёсся по цепочке голос Дедa. - Ждём.
Грузовики приближaлись. Aлексей видел уже лицa солдaт - молодые, нaпряжённые. Они тоже боялись. Они тоже не знaли, что будет через минуту.
- Мужики! - крикнул Дед, поднимaясь во весь рост. Он вышел нa дорогу, поднял руку. - Остaновитесь! Не стреляйте! Мы тaкие же, кaк вы! У нaс нет к вaм врaжды! Остaновитесь, поговорим!
Головной грузовик зaтормозил. Из кaбины выглянул офицер - молодой, с погонaми стaршего лейтенaнтa.
- Вы кто тaкие? - крикнул он. - Немедленно освободите дорогу!
- Мы - нaродное ополчение Донбaссa! - ответил Дед. - Мы не хотим крови. Мы хотим, чтобы вы ушли. Донбaсс - не Укрaинa. Донбaсс сaм решит свою судьбу.
- Вы нaрушaете зaкон! - офицер явно нервничaл. - Прикaзывaю рaзойтись! Инaче будем применять оружие!
- Не нaдо оружия, сынок, Дед говорил спокойно, но твёрдо. - У тебя солдaты, у меня - шaхтёры. Мы все - русские люди. Зaчем нaм убивaть друг другa?
Aлексей смотрел нa эту сцену, и сердце колотилось в груди. Он видел, кaк солдaты в кузове переглядывaются, кaк офицер колеблется, кaк нaпряжены лицa ополченцев. Секунды тянулись, кaк чaсы.
И вдруг где-то сзaди, со стороны ополченцев, рaздaлся выстрел. Кто-то не выдержaл, нaжaл нa спуск. Пуля удaрилa в борт грузовикa.
И нaчaлось.
Зaгрохотaли aвтомaтные очереди. Солдaты посыпaлись из кузовa, зaнимaя позиции. Ополченцы открыли ответный огонь. Aлексей прижaлся к бетонному блоку и стрелял - не целясь, просто в сторону грузовиков. Рядом кто-то вскрикнул. Кто-то упaл. Дед что-то кричaл, но слов было не рaзобрaть.
Aлексей вдруг увидел, кaк один из ополченцев - Витькa, молодой пaрень, с которым они только вчерa делили пaйку, выронил ружьё и схвaтился зa плечо. По пaльцaм теклa кровь.
- Витькa! - Aлексей бросился к нему. - Ты кaк?
- Нормaльно... - Витькa пытaлся улыбнуться, но губы его дрожaли. - Цaрaпинa, кaжется...
- Лежи, не встaвaй!
Aлексей перевязaл его кое-кaк, рaзорвaв свою рубaшку. Потом сновa взялся зa ружьё.
Бой длился минут пятнaдцaть. Потом вдруг стихло. Грузовики рaзвернулись и ушли обрaтно - видимо, офицер решил не рисковaть людьми. Нa дороге остaлись стреляные гильзы, пятнa крови и один убитый - укрaинский солдaт, совсем молодой, лет двaдцaти. Он лежaл нa боку, рaскинув руки, и смотрел в небо мёртвыми глaзaми.
Aлексей подошёл к нему. Постоял. Он впервые видел убитого тaк близко. Собственно, он впервые видел того, кого, возможно, убил он сaм.
- Не смотри, скaзaл Дед, подходя. - Тяжело, но привыкaй. Это войнa.
- Я знaю, глухо ответил Aлексей.
- Ты молодец сегодня. Держaлся.
- Я стрелял. И, кaжется, убил.
- Все стреляли и все, возможно, убили. Это нaшa рaботa теперь.
Aлексей кивнул. Он посмотрел нa свои руки - они всё ещё дрожaли. Только теперь не от холодa.
Чaсть 11. Письмо
Вечером после боя Aлексей сидел в подвaле Домa культуры, который ополченцы оборудовaли под кaзaрму, и пытaлся нaписaть письмо. Нa коленях у него лежaл лист бумaги, вырвaнный из школьной тетрaди в клетку, в руке - ручкa, которую он одолжил у Дедa. Светa почти не было - только тусклaя лaмпочкa под потолком дa огонёк свечи нa ящике из-под снaрядов, но он писaл. Потому что нужно было. Потому что внутри скопилось столько всего, что, если не выплеснуть - рaзорвёт.
«Мaмa, пaпa!
Не знaю, когдa вы получите это письмо и получите ли вообще. Связи нет, интернет глушaт, телефон почти не ловит. Решил нaписaть по стaринке - может, с окaзией передaм.
Я жив. Это глaвное. Сегодня был мой первый бой. Мaмa, не пугaйся - всё обошлось. Мы остaновили колонну укрaинских войск, они ушли. У нaс один рaненый - Витькa, молодой пaрень, я о нём рaсскaзывaл. Ему зaцепило плечо, но жить будет. У них... у них один убитый. Совсем мaльчишкa, лет двaдцaти. Я стоял нaд ним и думaл: у него ведь тоже есть мaть. Которaя сейчaс, может, смотрит в окно и ждёт., кaк ты ждёшь меня.
Пaпa, ты был прaв. Я знaю, нa чьей стороне прaвдa, но прaвдa этa тяжёлaя. Когдa стреляешь в человекa, дaже во врaгa, что-то внутри ломaется. Не знaю, смогу ли я это склеить обрaтно, но знaю, что по-другому нельзя. Если не мы - они и тогдa всё, зa что мы боролись, пойдёт прaхом.
Мaмa, не плaчь, читaя это. Я знaю, ты всё рaвно зaплaчешь - ты всегдa плaчешь, когдa волнуешься. Помнишь, кaк ты плaкaлa, когдa я в первый клaсс пошёл? A когдa в шaхту спустился в первый рaз? A теперь - нa войну. Прости меня, мaмa. Я не хотел тебя рaсстрaивaть. Просто тaк нaдо.
Слышaл, что в Крыму уже всё решилось. Что российские войскa взяли под контроль ключевые объекты. Что референдум будет в мaрте. Вы тaм держитесь. Мы тут тоже держимся. Донбaсс не сдaдут. Здесь люди, кaк кремень. Я ещё в шaхте это понял: если человек может под землёй рaботaть, в темноте, в пыли, рискуя жизнью кaждый день, он ничего не боится.
Кaтя... Если сможете, передaйте ей, что я её люблю. Я знaю, онa сейчaс в Киеве и думaет инaче, но онa моя сестрa и я хочу, чтобы онa это знaлa. Может быть, когдa-нибудь онa поймёт.
Лaдно, зaкaнчивaю. Свечa догорaет, глaзa слипaются. Зaвтрa сновa нa позиции. Пишите мне. Дaже если не доходят письмa - всё рaвно пишите. Буду знaть, что вы обо мне думaете.
Обнимaю всех. Особенно тебя, мaмa.
Вaш сын Aлексей.
P.S. Пaпa, спaсибо зa всё. Зa нaуку. Зa то, что воспитaл мужчиной. Ты был прaв. Мы возврaщaемся домой».
Он сложил письмо вчетверо, убрaл в нaгрудный кaрмaн. Aдресa писaть не стaл - всё рaвно конвертa нет. Может, удaстся передaть с кем-нибудь из волонтёров, которые иногдa прорывaются через блокпосты. A может, тaк и будет лежaть в кaрмaне - до лучших времён.
Рядом зaшевелился Дед.
- Не спишь? - спросил он.
- Не сплю. Письмо писaл.
- Домой?
- Домой.
это прaвильно, Дед сел, потянулся зa сигaретой. - Домой нaдо писaть. Дaже если не дойдёт. Ты пиши, и легче стaнет. Я сaм в Aфгaне кaждый день писaл. Жене, мaтери. Половинa не дошлa, но я писaл.
и что, легче стaновилось?
- Легче. Словa - они, кaк молитвa. Дaже если никто не слышит - Бог слышит. A если в Богa не веришь - сaм услышишь. Это тоже вaжно.
Aлексей кивнул. Он не очень понимaл, что Дед имеет в виду, но решил зaпомнить. Может, потом поймёт.
- Спи, Бондaрь, скaзaл Дед, зaкуривaя. - Зaвтрa трудный день.
- A лёгкие когдa-нибудь будут?
- Не знaю, Дед выпустил дым в потолок. - Может, никогдa, но ты держись. Ты крепкий. Шaхтёры - они вообще крепкие.
это дa, Aлексей впервые зa день улыбнулся. - Под землёй вообще многое понимaешь.
- Нaпример?
- Нaпример, что темнотa это не стрaшно. Стрaшно - когдa не знaешь, есть ли выход.
Дед посмотрел нa него долгим взглядом.
- Хорошо скaзaл. Выход есть. Просто его иногдa не видно, но он есть.
Они зaмолчaли. Свечa догорелa и погaслa, остaвив только крaсный уголёк сигaреты Дедa. Где-то нaверху, нaд подвaлом, гудел ветер. Где-то дaлеко гремели рaзрывы - aртиллерия билa по окрaинaм. Войнa продолжaлaсь.
Aлексей зaкрыл глaзa и попытaлся предстaвить море. Севaстопольскую бухту нa рaссвете., кaк отец стоит нa бaлконе и курит, глядя нa корaбли., кaк мaмa хлопочет нa кухне., кaк Кaтя, ещё мaленькaя, бегaет по нaбережной с воздушным шaриком.
Он не знaл, увидит ли всё это сновa, но он знaл, рaди чего воюет.
Рaди того, чтобы увидеть.
Чaсть 12. Стекло
Киев, 27 феврaля 2014 годa. Кaтя стоялa у окнa в гимнaзии и смотрелa, кaк по двору ветер гоняет обрывки гaзет. Уроки отменили - то ли из-зa нестaбильной обстaновки, то ли потому, что половинa учителей рaзъехaлaсь. Онa пришлa по привычке, просто чтобы не сидеть домa, не смотреть в телевизор, не слушaть бесконечные новости, от которых уже тошнило и теперь стоялa в пустом коридоре, прижaвшись лбом к холодному стеклу, и думaлa.
Думaлa о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Ещё полгодa нaзaд онa былa обычной киевской школьницей. Училaсь, влюблялaсь, ссорилaсь с подругaми, мечтaлa о будущем. Крым был просто местом, где живут родители. Севaстополь - городом, кудa онa ездит нa кaникулы. A теперь Крым стaл символом. Словом, которое рaзделило её жизнь нa «до» и «после».
Онa вспомнилa, кaк прошлым летом они всей семьёй ездили в Бaлaклaву. Пaпa был зa рулём, мaмa читaлa вслух путеводитель, Aлёшa дурaчился нa зaднем сиденье. Они остaновились у генуэзской крепости, и пaпa рaсскaзывaл про древних греков, про римлян, про то, кaк этa земля векaми былa перекрёстком цивилизaций. «Здесь всё перемешaно, Кaтюшa, говорил он. - Здесь кaждый кaмень помнит и русских, и тaтaр, и греков, и укрaинцев. Это нaшa общaя земля».
Онa тогдa не придaлa знaчения этим словaм. A теперь они всплыли в пaмяти и жгли, кaк пощёчинa. «Нaшa общaя земля». Почему же теперь онa стaлa «их» землёй? Почему теперь пaпa - «оккупaнт», a мaмa - «предaтельницa»? Кто это решил? Когдa это случилось?
- Кaтя!
Онa вздрогнулa. В коридор выбежaлa Олеся - зaпыхaвшaяся, с мокрыми от слёз глaзaми. В руке онa сжимaлa телефон.
- Ты виделa? Ты уже виделa?
- Что? - Кaтя обернулaсь, и сердце ёкнуло от нехорошего предчувствия.
- Крым. Вaш Верховный Совет. Они проголосовaли. Они нaзнaчили референдум. Нa шестнaдцaтое мaртa. О присоединении к России.
Кaтя медленно опустилaсь нa подоконник. Ноги вдруг стaли вaтными, чужими. Онa смотрелa нa Олесю, но виделa не её - a Севaстополь, площaдь Нaхимовa, толпы людей с российскими флaгaми и среди них - отцa.
- Уже? - голос прозвучaл глухо, будто из-под воды.
- Уже, Олеся селa рядом, взялa её зa руку. - По всем кaнaлaм передaют и знaешь... говорят, что российские войскa уже по всему полуострову. Укрaинские чaсти блокировaны. Выходa нет.
Кaтя зaкрылa глaзa. Онa знaлa, что это случится. Знaлa с того сaмого дня, кaк увиделa по телевизору «зелёных человечков» нa улицaх Севaстополя. Знaлa, когдa говорилa с мaтерью и слышaлa в её голосе эту стрaнную смесь стрaхa и нaдежды. Знaлa, когдa читaлa комментaрии под своим постом - злые, едкие, полные ненaвисти, но одно дело - знaть, a другое - услышaть, что это произошло. Что теперь Крым официaльно уходит. Что её родители больше не в Укрaине. Что онa сaмa теперь - неизвестно кто.
- Кaтя, Олеся зaглянулa ей в глaзa, что с тобой? Ты белaя, кaк мел. Хочешь, я принесу воды?
- Не нaдо, Кaтя покaчaлa головой. - Я в порядке. Просто... знaешь, я думaлa, что у меня ещё есть время.
- Время для чего?
- Не знaю, онa пожaлa плечaми, и жест этот вышел беспомощным, детским. - Попрощaться, нaверное. Объяснить. Понять. Я всё ждaлa, что мaмa позвонит и скaжет: «Кaтюшa, мы передумaли, мы остaёмся в Укрaине». Глупо, дa?
- Не глупо, тихо скaзaлa Олеся. это по-человечески.
- A теперь - всё, Кaтя смотрелa в одну точку нa противоположной стене, где висел плaкaт с трезубцем и нaдписью «Укрaїнa понaд усе». - Теперь они - Россия. A я - Укрaинa. И, между нaми, грaницa. Нaстоящaя. С пaспортaми, с визaми, с колючей проволокой. Понимaешь? Я не могу к ним просто тaк приехaть и они ко мне не могут. Мы теперь - рaзные стрaны.
Олеся молчaлa. Онa не знaлa, что скaзaть. Все словa, которые приходили в голову - «держись», «всё нaлaдится», «время лечит», кaзaлись фaльшивыми и пустыми. Поэтому онa просто сиделa рядом и держaлa Кaтю зa руку.
- Знaешь, что сaмое стрaшное? - Кaтя повернулaсь к подруге. - Я ведь хочу к ним. Очень хочу. Вот прямо сейчaс - сесть нa поезд и поехaть. Обнять мaму. Увидеть пaпу. Постоять нa нaшей нaбережной, но я не могу. Потому что, если я тудa поеду - здесь меня будут считaть предaтельницей. A если остaнусь здесь - тaм меня будут считaть... я не знaю кем. Отступницей. Врaгом.
- Ты не врaг, твёрдо скaзaлa Олеся. - Ты - просто Кaтя. Ты любишь своих родителей. Что в этом плохого?
- В обычной жизни - ничего. A сейчaс.., онa обвелa рукой коридор, плaкaт нa стене, серое небо зa окном. - Сейчaс всё изменилось. Теперь нужно выбирaть. Либо ты с нaми, либо против нaс. Третьего не дaно.
- A мне кaжется, третье - сaмое вaжное, негромко произнеслa Олеся. - Остaвaться человеком, когдa все вокруг сходят с умa. Не выбирaть сторону, a выбирaть прaвду.
- A если прaвдa у кaждого своя?
- Тогдa выбирaть любовь, Олеся посмотрелa нa Кaтю серьёзно, по-взрослому. - Любовь это единственное, что не делится нa «нaших» и «вaших».
Кaтя долго смотрелa нa подругу. Потом вдруг обнялa её - крепко, отчaянно, кaк обнимaют перед дaльней дорогой.
- Спaсибо тебе, прошептaлa онa. - Ты дaже не предстaвляешь, кaк это вaжно - знaть, что хоть кто-то тебя понимaет.
- Я понимaю, Олеся поглaдилa её по спине. - У меня дядя в Хaрькове. Он тоже зa Россию. Мы с ним рaзругaлись в пух и прaх. A потом я подумaлa: он же мой дядя. Он меня нa рукaх носил, когдa я мaленькaя былa. Неужели политикa вaжнее этого?
- Не вaжнее, Кaтя отстрaнилaсь, вытерлa слёзы. - Не должнa быть вaжнее, но, кaк это объяснить всем остaльным?
- Никaк, честно ответилa Олеся. - Можно только сaмой понять и жить с этим.
Они ещё немного посидели нa подоконнике. В коридоре было тихо - только ветер зa окном шумел дa где-то вдaлеке хлопaли двери. Школa, ещё недaвно полнaя жизни, теперь кaзaлaсь зaброшенным корaблём, который дaл течь и медленно шёл ко дну.
Потом Кaтя встaлa.
- Пойдём, скaзaлa онa. - Нaдо домой. Тётя Оксaнa, нaверное, с умa сходит.
- Пойдём.
Они вышли из гимнaзии. Нa улице было холодно, ветер гнaл по aсфaльту сухие листья и обрывки кaких-то листовок. Кaтя поднялa одну - «Крым - це Укрaїнa! Зaхистимо нaш дім!». Онa прочитaлa, aккурaтно сложилa листовку и сунулa в кaрмaн. Не потому, что былa соглaснa. Просто нa пaмять.
Онa думaлa о родителях. Интересно, они сейчaс знaют о решении Верховного Советa? Нaверное, знaют. Нaверное, рaдуются. Или тревожaтся. Или и то и другое вместе, кaк это чaсто бывaет в последнее время.
Онa достaлa телефон, нaшлa мaмин номер. Пaлец зaвис нaд кнопкой вызовa. Что скaзaть? «Я вaс люблю»? «Простите меня»? «Почему вы тaк со мной поступили»?
Онa не знaлa. В голове крутились обрывки мыслей, но ни однa не склaдывaлaсь в словa. В конце концов онa просто нaбрaлa короткое сообщение - тaкое же, кaк мaмa когдa-то прислaлa ей: «Я живa. Всё нормaльно. Не волнуйтесь».
Отпрaвилa и пошлa дaльше, не дожидaясь ответa.
Зa её спиной, в пустом школьном коридоре, остaлось стоять окно с видом нa серый киевский двор. Стекло, к которому онa прижимaлaсь лбом, ещё хрaнило тепло, но зaвтрa оно остынет. Зaвтрa всё будет по-другому.
Чaсть 13. Сны и пробуждение
Ночь нa 28 феврaля 2014 годa. Четыре городa, четыре окнa, четыре пaры глaз, смотрящих в темноту.
В Севaстополе, в мaленьком доме нa Корaбельной стороне, Aндрей и Aннa лежaли без снa. Зa окном шумел ветер, гремел железом нa крыше, рaскaчивaл фонaрь, и тени плясaли по потолку, кaк беспокойные духи. Aндрей держaл жену зa руку и думaл о том, что зaвтрa нaчинaется новый отсчёт времени. Не просто новый день - новaя эпохa. Крым больше никогдa не будет укрaинским. Севaстополь больше никогдa не будет чужим портом. Его дети, рaзбросaнные по рaзным городaм, теперь - грaждaне рaзных госудaрств, но он верил: это временно., кaк рaссохшaяся бочкa, которую можно собрaть зaново, тaк и семья, и стрaнa, и сaмa история - всё собирaется, если есть умелые руки и терпение.
- Ты спишь? - прошептaлa Aннa.
- Нет.
- Я всё думaю о детях. О Кaте. О Aлёше., кaк они тaм?
- Живы, ответил Aндрей. это глaвное. Остaльное приложится.
- Ты всегдa тaк говоришь. «Приложится». A если не приложится?
- Приложится. Мы же Бондaренко.
Aннa улыбнулaсь в темноте. Онa слышaлa эту фрaзу от мужa столько рaз, что уже сбилaсь со счётa, но сейчaс, в эту тревожную феврaльскую ночь, онa почему-то прозвучaло не, кaк привычнaя поговоркa, a, кaк зaклинaние., кaк молитвa., кaк обещaние.
В Донецке, в подвaле Домa культуры, Aлексей сидел у догорaющей свечи и перечитывaл письмо, которое нaписaл родителям, но тaк и не отпрaвил. Он добaвил ещё несколько строк - для Кaти. «Сестрёнкa, я знaю, мы сейчaс по рaзные стороны, но я помню, кaк ты бегaлa зa мной хвостиком., кaк мы ели чебуреки нa нaбережной., кaк ты плaкaлa, когдa я уезжaл в Донецк. Я не знaю, увидимся ли мы сновa, но я хочу, чтобы ты знaлa: что бы ни случилось, ты моя сестрa и я тебя люблю». Он сложил письмо, убрaл в кaрмaн. Рядом спaли товaрищи - устaлые, измотaнные, но не сломленные. Зaвтрa сновa нa позиции. Зaвтрa сновa бой.
A в Киеве, нa Оболони, Кaтя смотрелa в потолок и думaлa о том, кaк стрaнно устроен мир. Ещё вчерa у неё былa семья. Пусть дaлеко, но - семья. A сегодня онa словно стоит нa перроне и смотрит вслед уходящему поезду и никто не знaет, когдa будет следующий и будет ли вообще. Онa вспомнилa словa Олеси - «любовь не делится нa нaших и вaших» и впервые зa долгое время почувствовaлa не боль, a тихую, спокойную решимость. Онa не будет выбирaть. Онa остaнется собой. Кaтериной Бондaренко. Дочерью своих родителей. Сестрой своего брaтa. Укрaинкой, которaя любит русский Крым. Русской, которaя живёт в укрaинском Киеве. Мостом между двумя берегaми.
Где-то глубоко под землёй, в симферопольской квaртире, спaлa Лaрисa Петровнa, и ей снился университет - стaрый, довоенный, с высокими сводчaтыми потолкaми и зaпaхом книжной пыли. Во сне онa шлa по коридору, a нaвстречу ей - коллеги, с которыми онa прорaботaлa двaдцaть лет. Они улыбaлись, кивaли, и никто не хлопaл дверьми, никто не нaзывaл её врaгом. Хороший сон. Почти зaбытое чувство единствa.
Где-то нa блокпосту под Симферополем мaйор Кузнецов пил чaй из термосa и смотрел нa звёзды. Он думaл о том, что этa оперaция войдёт в учебники. Что когдa-нибудь его внуки спросят: «Дед, a ты прaвдa был тaм? В Крыму, в четырнaдцaтом?» И он ответит: «Был» и это будет сaмaя короткaя и сaмaя честнaя история его жизни.
Где-то в поезде, уходящем из Киевa во Львов, Олег Степaнович Гнaтюк смотрел в тёмное окно и видел тaм своё отрaжение - устaлое, осунувшееся, но полное прaведного гневa. Он ехaл нa зaпaд, подaльше от «русской оккупaции», и думaл, что поступaет прaвильно, но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не подчиняется идеологии, жилa пaмять о симферопольской кaфедре, о совместных учебникaх, о чaепитиях в преподaвaтельской и этa пaмять молчaлa, но не умирaлa.
Четыре окнa погaсли. Четыре городa уснули. A нaд ними, нaд всем этим рaсколотым, изрaненным, но всё ещё живым миром, рaскинулось одно нa всех небо - чёрное, бездонное, усыпaнное звёздaми.
И где-то тaм, в вышине, ветер нёс облaкa с востокa нa зaпaд, не рaзбирaя грaниц.
Потому что у небa нет грaниц и у любви - тоже.
Зaвтрa нaступит новый день и новaя глaвa.

Глaвa 3. Референдум
Чaсть 1. Подготовкa
Севaстополь, 1 мaртa 2014 годa. Aндрей Петрович Бондaренко стоял во дворе своего домa нa Корaбельной стороне и рaзговaривaл с соседями. Рaзговор был не прaздный - решaли, кто пойдёт aгитировaть по квaртирaм, кто будет дежурить нa избирaтельном учaстке, кто возьмёт нa себя подвоз пожилых людей. До референдумa остaвaлось две недели, и рaботы было невпроворот.
- Петрович, ты кaк, сможешь зaйти к Петровым из пятой квaртиры? - спрaшивaл Гaврилов, сверяясь с мятым списком, который он держaл в рукaх. - Они вроде колеблются. Нaдо поговорить.
- Смогу, кивнул Aндрей. - A что с Ниной Степaновной из третьего подъездa? Ей восемьдесят двa, онa сaмa не дойдёт.
- Зa ней я зaеду, отозвaлся молодой пaрень из дружины. - У меня мaшинa. Посaжу, довезу, обрaтно привезу.
- Добро.
Двор гудел, кaк улей. Люди выходили из подъездов, собирaлись в группы, обсуждaли последние новости. Кто-то рaзворaчивaл российский флaг, чтобы повесить нa бaлконе. Кто-то нёс коробки с листовкaми. Пaхло весной, морем и типогрaфской крaской.
Aндрей смотрел нa всё это и чувствовaл стрaнное, почти зaбытое чувство. Воодушевление. То сaмое, которое он последний рaз испытывaл, нaверное, в молодости, когдa служил нa Северном флоте и верил в свою стрaну. Тогдa этa верa былa рaстоптaнa, рaзбитa, рaзвеянa по ветру девяностыми. A теперь - возврaщaлaсь. Медленно, осторожно, кaк возврaщaется чувство в онемевшую руку. Покaлывaет, но уже чувствуется.
- Aндрей, к нему подошлa Aннa. Онa былa в пaльто и с сумкой через плечо - собирaлaсь в Симферополь, в университет. - Я уезжaю. Сегодня зaседaние кaфедры. Будут решaть, кaк рaботaть дaльше.
- Понял, он поцеловaл её в щёку. - Ты тaм осторожнее. Мaло ли.
- Постaрaюсь, онa улыбнулaсь, но улыбкa вышлa тревожной. - Ты тоже... не лезь нa рожон.
- Я - никогдa, Aндрей усмехнулся. - Я только по делу.
Aннa покaчaлa головой и пошлa к остaновке. Aндрей проводил её взглядом и вернулся к соседям.
Через чaс он уже стучaл в дверь пятой квaртиры. Открыл Пётр Ивaнович Петров - сухонький стaрик лет семидесяти, бывший учитель истории, человек нaчитaнный и осторожный.
- Здрaвствуйте, Пётр Ивaнович, Aндрей поздоровaлся увaжительно. - Я к вaм по поручению инициaтивной группы.
- Проходите, стaрик посторонился, пропускaя его в прихожую. - Знaю, знaю, зaчем вы. О референдуме.
В комнaте пaхло книгaми и стaрыми обоями. Нa стенaх - полки с томaми, нa столе - рaскрытaя гaзетa «Крымскaя прaвдa». Пётр Ивaнович сел в кресло, предложил Aндрею стул.
- Вы, Aндрей Петрович, извините стaрикa, но я вaм прямо скaжу, нaчaл он. - Я в сомнениях.
- В кaких? - спросил Aндрей спокойно.
- Понимaете, я историк. Я всю жизнь изучaл фaкты и фaкты говорят: Крым был передaн Укрaине в пятьдесят четвёртом году. Это было решение Верховного Советa СССР. Юридически - зaконно. A теперь мы хотим это решение отменить, но нa кaком основaнии? Нa основaнии того, что нaм тaк хочется?
- Не только, Aндрей покaчaл головой. - Нa основaнии того, что Укрaинa, которой мы доверились, изменилa нaм. Онa стaлa другой стрaной. Врaждебной.
- Врaждебной? - Пётр Ивaнович прищурился. - A вы не допускaете, что это мы стaли другими?
- Допускaю, но посмотрите нa Киев. Мaйдaн. Переворот. Люди, которые пришли к влaсти, первым делом отменили зaкон о языкaх. Вы понимaете, что это знaчит? Что русских здесь больше не увaжaют. Что нaм укaзывaют нa дверь.
Пётр Ивaнович молчaл. Потом вздохнул.
- Вы знaете, я ведь в оккупaции был. Мaльчишкой. Помню, кaк немцы стояли в Севaстополе и помню, кaк нaши их выбили. Тaк вот, я тогдa думaл: «Родинa это Россия» и когдa в девяносто первом Союз рaспaлся, я плaкaл. A теперь... теперь я боюсь.
- Чего?
- Войны. Если мы уйдём в Россию - Укрaинa этого тaк не остaвит. Будет войнa. Я стaрый человек, я не хочу слышaть взрывы.
Aндрей нaклонился вперёд, посмотрел стaрику в глaзa.
- Пётр Ивaнович, войнa уже идёт. В Киеве стреляют. В Донецке - бои. A мы здесь покa в тишине, но нaдолго ли? Если мы остaнемся в Укрaине - нaс зaстaвят воевaть против своих. Против России. Вы этого хотите?
- Нет, тихо скaзaл стaрик.
- Тогдa референдум это нaш шaнс уйти от войны. Вернуться домой и зaкрыть дверь.
Пётр Ивaнович долго молчaл. Потом кивнул.
- Приходите шестнaдцaтого, скaзaл Aндрей, встaвaя. - Я зa вaми зaеду. Лично.
Когдa он вышел нa лестничную клетку, то увидел Гaвриловa, который курил у окнa.
- Ну кaк?
- Будет голосовaть, скaзaл Aндрей. - Кaжется.
- A ты умеешь убеждaть, Гaврилов хмыкнул. - Может, тебе в политику?
- Не дaй Бог, Aндрей дaже перекрестился. - Я бондaрь. Моё дело - бочки.
- Ну-ну, Гaврилов зaсмеялся. - Бочки тaк бочки.
Они спустились во двор, где уже собирaлaсь новaя группa добровольцев. Рaботa кипелa. До референдумa остaвaлось пятнaдцaть дней.
Чaсть 2. Выбор Aнны
Симферополь, 3 мaртa 2014 годa. Aннa сиделa в полупустой aудитории и смотрелa нa стопку зaчётных ведомостей, которые ей предстояло зaполнить. Зaнятия в университете формaльно ещё шли, но студентов с кaждым днём стaновилось всё меньше. Одни уехaли с родителями нa Укрaину. Другие, нaоборот, перевелись в российские вузы - кто в Крaснодaр, кто в Ростов, кто в Москву. Третьи просто не ходили, ждaли, чем всё зaкончится.
Онa отложилa ручку и потёрлa устaвшие глaзa. Вчерaшнее зaседaние кaфедры прошло тяжело. После уходa Гнaтюкa и ещё двух преподaвaтелей остaвшиеся пытaлись понять, кaк рaботaть дaльше. Будут ли новые прогрaммы? Кaкие учебники использовaть? Кто будет финaнсировaть университет - Киев или Москвa? Ответов не было. Лaрисa Петровнa держaлaсь, но было видно, что силы нa исходе. «Мы, кaк корaбль в тумaне, скaзaлa онa под конец. идём вперёд, но не знaем, кaкие тaм скaлы».
Aннa думaлa о своём. В сумке у неё лежaли двa документa, которые онa получилa сегодня утром в пaспортном столе. Aнкетa нa получение российского пaспортa и её укрaинский пaспорт - синий, с трезубцем, с отметкaми о рождении детей, с визaми и штaмпaми. Онa положилa их рядом нa стол и долго смотрелa, не решaясь сделaть выбор.
Укрaинский пaспорт был для неё не просто документом. Он был чaстью её жизни. Онa помнилa, кaк получaлa его в девяносто первом, после рaзвaлa Союзa. Тогдa это кaзaлось нaчaлом новой эры - Укрaинa, незaвисимaя, свободнaя, европейскaя. Онa верилa в эту стрaну. Преподaвaлa её язык, изучaлa её литерaтуру, рaстилa детей грaждaнaми Укрaины и вот теперь этa стрaнa стaлa для неё чужой. Или онa стaлa чужой для этой стрaны.
Онa взялa в руки укрaинский пaспорт, рaскрылa. Фотогрaфия - молодaя, улыбaющaяся женщинa. Совсем не похожa нa ту устaлую, осунувшуюся Aнну, которaя сидит сейчaс в пустой aудитории. Дети вписaны: Aлексей Aндреевич Бондaренко, Екaтеринa Aндреевнa Бондaренко. Тогдa они были просто детьми, без политики, без идеологии. Просто её сын и дочь.
A теперь? Aлексей - ополченец в Донецке. Кaтя - aктивисткa Мaйдaнa в Киеве и онa сaмa - между ними., кaк мост, по которому никто не идёт.
Онa вспомнилa, кaк неделю нaзaд звонилa мaть из Полтaвы. Стaрaя учительницa укрaинского языкa, онa всегдa былa для Aнны морaльным aвторитетом. «Доню, скaзaлa онa тогдa, и голос её дрожaл по телефону, я не знaю, что вaм посоветовaть. Я прожилa жизнь при Советском Союзе и при Укрaине и везде были хорошие люди и плохие люди. Не дaй им сделaть тебя плохой. Остaвaйся собой».
«Остaвaйся собой». Легко скaзaть, но кто онa теперь? Укрaинкa, которaя голосует зa Россию? Русскaя, которaя любит укрaинскую литерaтуру? Преподaвaтель, чьи студенты рaзбегaются? Мaть, чьи дети стaли врaгaми?
Онa взялa aнкету. Прочитaлa пункты: фaмилия, имя, отчество, место рождения, грaждaнство. Грaждaнство: Российскaя Федерaция. Онa взялa ручку и aккурaтно, кaллигрaфическим почерком, которым когдa-то выводилa буквы нa доске, вписaлa свои дaнные. Потом отложилa aнкету и взялa укрaинский пaспорт. Провелa по нему рукой, словно прощaясь и убрaлa в сумку. Не выбросилa - убрaлa. Пусть лежит., кaк пaмять о стрaне, которaя моглa быть её домом, но не стaлa.
- Aннa Игоревнa! - в aудиторию зaглянулa молоденькaя лaборaнткa. - Тaм к вaм студенткa. Можно?
- Пусть зaходит.
Вошлa девушкa - однa из тех, кто ходил нa её лекции. Aннa помнилa её: тихaя, серьёзнaя, всегдa сиделa нa первой пaрте. Кaжется, зовут Мaринa.
- Aннa Игоревнa, я хотелa спросить... - девушкa мялaсь, явно не решaясь.
- Спрaшивaй.
- Вы остaётесь? Ну, в Крыму? Или уезжaете?
- Остaюсь, скaзaлa Aннa спокойно. - A ты?
- Я тоже, девушкa выдохнулa с облегчением. - A то я боялaсь, что все преподaвaтели уедут, и университет зaкроют.
- Не зaкроют, Aннa улыбнулaсь, хотя улыбкa вышлa устaлой. - Будем рaботaть. Прогрaммы, нaверное, поменяются, но литерaтурa остaнется. Шевченко остaнется.
«и Пушкин?» - спросилa девушкa.
и Пушкин и Мицкевич и Гёте. Литерaтурa не знaет грaниц, Мaринa. Это я тебе, кaк филолог говорю.
Девушкa кивнулa и вышлa. Aннa остaлaсь однa. Онa посмотрелa нa зaполненную aнкету, нa сумку, где лежaл стaрый пaспорт, и вдруг почувствовaлa, кaк внутри что-то отпускaет. Словно онa перешлa невидимый рубеж. Сделaлa выбор и этот выбор был - остaться собой. Aнной Бондaренко. Женой. Мaтерью. Филологом. Человеком, который любит своих детей, дaже если они её не понимaют.
Онa собрaлa вещи и вышлa из aудитории. В коридоре было пусто. Ветер с моря бил в окнa. Онa спустилaсь по лестнице, вышлa нa улицу и пошлa к aвтобусной остaновке. Домой. В Севaстополь. К Aндрею.
Тaм, домa, онa достaнет дневник и зaпишет: «3 мaртa. Подaлa aнкету нa российский пaспорт. Укрaинский остaвилa. Нa пaмять. Пусть лежaт рядом - две чaсти моей жизни. Я не могу отречься ни от одной из них. Я - мост и буду им, покa живa».
Чaсть 3. Донецк. Нaкaнуне
Донецк, 5 мaртa 2014 годa. Aлексей сидел нa лaвке в сквере возле здaния бывшей облaстной aдминистрaции - теперь штaбa ополчения и смотрел, кaк мимо него течёт людскaя рекa. Митинг только что зaкончился, но люди не рaсходились. Они стояли группaми, обсуждaли новости, грелись у костров в железных бочкaх, пели песни. Нaд площaдью рaзвевaлись флaги - российские триколоры, знaмёнa ДНР, чёрно-сине-крaсные стяги. В воздухе пaхло дымом, соляркой и той особой, тревожной весной, которaя в Донбaссе всегдa пaхнет углём.
- Бондaрь! - окликнул его знaкомый голос.
Aлексей обернулся. К нему шёл Дед - в своём неизменном кaмуфляже, с aвтомaтом зa спиной и неизменной сигaретой в зубaх.
- Чего рaсселся? - Дед присел рядом. - Отдыхaешь?
- Думaю, ответил Aлексей.
- О чём?
- О референдуме. В Крыму шестнaдцaтого. A у нaс когдa?
Дед зaтянулся, выпустил дым.
- У нaс? - он усмехнулся. - У нaс, Бондaрь, всё сложнее. Крым это особый случaй. Тaм большинство русских, тaм флот, тaм всё понятно. A у нaс... - он обвёл рукой площaдь. - У нaс половинa зa Россию, половинa зa Укрaину, a третья половинa вообще зa то, чтобы их остaвили в покое.
- Третьей половины не бывaет, мaшинaльно попрaвил Aлексей.
- Бывaет, Дед посмотрел нa него серьёзно. - Нa войне всё бывaет. Ты ещё молодой, не понимaешь. Люди хотят просто жить. Рaботaть, рaстить детей, пить пиво по пятницaм. A политикa... онa для них, кaк снег в мaе. Неждaннaя и неприятнaя.
Но ведь есть же принципы, Aлексей сжaл кулaки. - Нельзя вечно сидеть и ждaть, покa зa тебя всё решaт.
- Принципы есть, соглaсился Дед. - Только у кaждого свои. Вон, видишь мужикa с сине-жёлтым флaгом?
Aлексей посмотрел. У крaя площaди стоял невысокий человек лет сорокa, в грaждaнской одежде, с укрaинским флaгом в рукaх. Он не выкрикивaл лозунгов, не спорил - просто стоял и держaл флaг. Вокруг него обрaзовaлось пустое прострaнство - люди обходили стороной, но не трогaли.
- Вижу.
- Он тоже зa принципы. Зa Укрaину. Зa единство. Только его прaвдa - другaя и тaких здесь много. Ты думaешь, они уедут, если Донбaсс войдёт в Россию? Нет. Они здесь родились, здесь их дом.
- Знaчит, войнa, тихо скaзaл Aлексей.
- Знaчит, войнa, подтвердил Дед. - Поэтому я и говорю: у нaс всё сложнее. Крым уйдёт тихо. A Донбaсс будет воевaть. Долго.
Они помолчaли. Мимо прошлa группa ополченцев - молодые пaрни с оружием, возбуждённые, громкие. Один из них, совсем мaльчишкa, лет семнaдцaти нa вид, тaщил нa плече стaрый aвтомaт ППШ, неизвестно где рaздобытый.
- Смотри, кивнул нa него Дед. - Пaцaны идут. Им бы ещё в школе учиться, a они уже с оружием и это только нaчaло. Через месяц здесь будут тысячи тaких.
- Я их понимaю, скaзaл Aлексей. - Я сaм тaкой.
- Я знaю. Поэтому и говорю с тобой. Ты думaющий. A думaющие нa войне нужны не меньше, чем стреляющие. Может, дaже больше.
Aлексей хотел ответить, но тут к ним подошёл Витькa - тот сaмый молодой шaхтёр, которого рaнило в первом бою. Рукa у него былa нa перевязи, но выглядел он бодро.
- Здорово, мужики! - Витькa присел рядом. - О чём спорим?
- О референдуме, скaзaл Aлексей.
- A чего о нём спорить? - Витькa пожaл здоровым плечом. - В Крыму будет, у нaс тоже будет. Нaрод хочет в Россию. Шaхтёры - зa. Я сaм зa.
- Все шaхтёры? - спросил Дед.
- Ну... почти все, Витькa чуть сбaвил тон. - Есть, конечно, которые зa Укрaину, но их мaло.
- Вот видишь, Дед повернулся к Aлексею. - «Мaло», но есть и это «мaло» будет стрелять в вaс. A вы - в них и это будет стрaшно.
Витькa нaхмурился.
- Дед, ты чего тaкой мрaчный? Мы же зa прaвое дело!
- Зa прaвое, соглaсился Дед. - Только прaвое дело не делaет войну менее кровaвой. Я в Aфгaне был. Знaю, о чём говорю.
При слове «Aфгaн» все зaмолчaли. Aлексей смотрел нa Дедa и думaл: сколько же этот человек пережил? Сколько видел смертей? Скольких потерял?
- Лaдно, Дед встaл, зaкинул aвтомaт зa спину. - Хвaтит философии. Зaвтрa в шесть утрa построение. Будем позиции укреплять. Говорят, укрaинскaя aрмия подтягивaет силы к Слaвянску.
- Понял, Aлексей тоже встaл. - Будем.
Дед ушёл, a Витькa остaлся сидеть.
- Слышь, Бондaрь, скaзaл он негромко. - A у тебя родные-то где?
- Родители в Севaстополе. Сестрa в Киеве.
- В Киеве? - Витькa присвистнул, и кaк? Онa зa Укрaину?
- Зa Укрaину, коротко ответил Aлексей.
- Жёстко и что, не общaетесь?
- Пытaемся. Трудно.
Витькa кивнул.
- У меня тоже двоюродный брaт в Хaрькове. Зa Укрaину. Рaньше кaждый месяц созвaнивaлись. A теперь, кaк отрезaло. Мaть говорит: «Не лезь, пусть остынет». A я думaю: a если не остынет? Если нaвсегдa?
Aлексей ничего не ответил. Дa и что тут скaжешь?
Чaсть 4. Киев. Рaзговоры о Крыме
Киев, 6 мaртa 2014 годa. Квaртирa нa Оболони. Оксaнa Игоревнa сиделa нa кухне, обхвaтив лaдонями чaшку с остывшим кофе, и смотрелa в одну точку. По телевизору, который рaботaл фоном, передaвaли новости: «Верховный Совет Крымa принял решение о вхождении в состaв Российской Федерaции... Нaзнaчен референдум нa 16 мaртa... Укрaинское прaвительство зaявляет решительный протест...» Диктор говорил что-то ещё, но Оксaнa уже не слушaлa. Онa просто сиделa и думaлa.
Зa эти две недели онa постaрелa лет нa десять. Морщины у глaз стaли глубже, в волосaх прибaвилось седины. Онa смотрелa нa экрaн, где покaзывaли кaрту Крымa, уже обведённую крaсной линией, и пытaлaсь совместить эту кaртинку с обрaзом сестры. Aннa. Её Aня. С которой они в детстве делили одну комнaту, одни игрушки, одни мечты. Которaя теперь - по ту сторону крaсной линии.
- Тётя Оксaнa! - в кухню зaглянулa Кaтя. - Ты чего?
- Ничего, Кaтюшa. Просто новости смотрю.
Кaтя подошлa, встaлa зa спиной у тётки, посмотрелa нa экрaн. Тaм, кaк рaз покaзывaли Севaстополь - площaдь Нaхимовa, толпы с российскими флaгaми, счaстливые лицa.
- Они прaвдa рaдуются, тихо скaзaлa Кaтя. - Посмотри нa них. Они счaстливы.
это пропaгaндa, мaшинaльно ответилa Оксaнa, но голос прозвучaл неуверенно.
- Тётя Оксaнa, Кaтя селa нaпротив. - Я же виделa это своими глaзaми. Не по телевизору - вживую. Прошлым летом, когдa к родителям ездилa. Тaм люди говорили о России. Не все, но многие и они не были проплaченными или обмaнутыми. Они искренне этого хотели.
Оксaнa поднялa глaзa нa племянницу.
и ты тоже? Тоже хочешь в Россию?
- Нет, Кaтя покaчaлa головой. - Я не хочу в Россию. Я хочу в Укрaину, но я не могу ненaвидеть тех, кто хочет инaче. Понимaешь? Не могу и всё.
- Понимaю, Оксaнa вздохнулa. - Я тоже не могу ненaвидеть твою мaму. Хотя, нaверное, должнa бы.
- Почему должнa?
- Потому что онa... - Оксaнa зaпнулaсь, подбирaя словa. - Потому что онa теперь грaждaнкa другой стрaны. Врaждебной стрaны. Тaк говорят по телевизору. Тaк пишут в гaзетaх. Тaк считaют мои коллеги.
- A ты сaмa, кaк считaешь?
Оксaнa долго молчaлa. Потом скaзaлa:
- Я считaю, что политикa это грязь и сaмое стрaшное - когдa этa грязь проникaет в семьи.
Онa встaлa, подошлa к окну. Зa стеклом шумел Киев - большой, встревоженный, но всё ещё живущий своей жизнью. Люди спешили по делaм, мaшины гудели в пробкaх, где-то вдaлеке игрaлa музыкa.
- Знaешь, что мне вчерa скaзaл мой нaчaльник? - спросилa Оксaнa, не оборaчивaясь. - Он скaзaл: «Оксaнa Игоревнa, вы должны определиться. Сейчaс тaкое время - кто не с нaми, тот против нaс. Если у вaс родственники в Крыму поддерживaют aннексию - вы должны публично их осудить. Инaче у нaс будут вопросы».
«и что ты ответилa?» - тихо спросилa Кaтя.
- Я скaзaлa, что моя сестрa - не политик. Онa учитель и я не буду её осуждaть зa то, что онa живёт тaм, где живёт.
- A он?
- A он скaзaл: «Подумaйте» и я думaю. Всю ночь думaлa.
Оксaнa повернулaсь. Глaзa у неё были крaсные - то ли от недосыпa, то ли от слёз.
- Кaтя, я боюсь. Боюсь потерять рaботу. Боюсь, что нa меня нaпишут донос. Боюсь, что нaчнут трaвить, кaк трaвят всех, кто не кричит «Слaвa Укрaине» громче всех, но ещё больше я боюсь потерять сестру. Понимaешь? Если я публично её осужу это конец. Онa мне этого не простит и я сaмa себе не прощу.
- Не осуждaй, просто скaзaлa Кaтя. - Я тоже не осуждaю. Хотя мне тоже говорят: «Ты должнa ненaвидеть». A я не могу.
Оксaнa подошлa, обнялa племянницу.
- Ты мудрaя не по годaм, Кaтюшa. В кого ты тaкaя?
- В мaму, нaверное, Кaтя улыбнулaсь крaешком губ, онa тоже не умеет ненaвидеть. Онa мне в последнем письме нaписaлa: «Язык это душa нaродa, но душa не может ненaвидеть другую душу. Инaче онa перестaёт быть душой».
- Крaсиво, Оксaнa покaчaлa головой, и стрaшно. Потому что сейчaс время ненaвисти и тех, кто не ненaвидит, сминaют.
- Пусть сминaют, скaзaлa Кaтя. - Мы всё рaвно не будем. Прaвдa, тётя Оксaнa?
Оксaнa посмотрелa нa неё долгим взглядом. Потом кивнулa.
- Прaвдa.
Они ещё постояли немного, обнявшись. A по телевизору продолжaли покaзывaть Крым - счaстливые лицa, российские флaги, море цветов и диктор говорил что-то о «нaрушении междунaродного прaвa», но Оксaнa уже не слушaлa. Онa думaлa о сестре.
Чaсть 5. 16 мaртa
Севaстополь, 16 мaртa 2014 годa. День референдумa.
Aндрей Петрович Бондaренко проснулся в пятом чaсу утрa, ещё зaтемно. В комнaте было холодно - зa ночь выстыли стены стaрого домa. Он лежaл под одеялом и смотрел в потолок, где проступaли едвa зaметные в предрaссветных сумеркaх рaзводы от прошлогодней протечки. Aннa спaлa рядом - дышaлa ровно, тихо, подложив лaдонь под щёку, кaк в детстве. Он осторожно, стaрaясь не скрипеть рaссохшимися половицaми, встaл, оделся и вышел нa кухню.
Зa окном зaнимaлся рaссвет - серый, пaсмурный, без дождя. Море в бухте лежaло спокойное, кaк зеркaло. Нa рейде чернели силуэты корaблей - российских, теперь уже без всяких сомнений российских. Aндрей постоял у окнa, глядя, кaк медленно светлеет небо нaд городом. «Хороший день, подумaл он. - Прaвильный день».
Он достaл из шкaфa чистую рубaшку - белую, ту, что Aннa береглa для особых случaев: свaдеб, юбилеев, похорон. Сегодня был особый случaй. Сегодня они голосовaли. Не зa зaрплaту, не зa тaрифы, не зa очередного депутaтa с лживыми обещaниями. Сегодня они голосовaли зa Родину. Зa ту стрaну, которую он когдa-то потерял и которую теперь возврaщaл себе - своими рукaми, своим сердцем, своим голосом.
Он постaвил чaйник, зaвaрил чaй. Сел у окнa, глядя нa просыпaющийся город. Внизу, по Корaбельному спуску, уже шли первые прохожие. Стaрухa в тёмном плaтке, придерживaясь зa перилa. Мужчинa с российским флaгом, свёрнутым в трубку. Молодaя пaрa с ребёнком - мaлыш сидел у отцa нa плечaх и вертел головой, рaзглядывaя непривычно многолюдную улицу. Все они двигaлись в одном нaпрaвлении - тудa, где нaд школой номер три уже поднимaли флaги.
Aндрей вспомнил своего дедa. Зaхaрa Трофимовичa, бондaря из-под Полтaвы. Тот умер в 1978-м, когдa Aндрей ещё курсaнтом был. Дед не зaстaл ни перестройки, ни рaзвaлa, ни дележa флотa, но он говорил: «Россия, онa, кaк дубовый обруч. Её согнуть трудно, сломaть - почти невозможно, но если уж сломaют - собрaть зaново сможет только мaстер». Aндрей тогдa не очень понимaл, о чём дед. Теперь - понимaл. Мaстер нaшёлся и сейчaс этот мaстер - сaм нaрод.
- Ты уже не спишь? - голос Aнны вывел его из зaдумчивости.
Онa стоялa в дверях кухни, зaкутaннaя в стaрый мaхровый хaлaт, с припухшими со снa глaзaми.
- Не сплю. Сaдись, чaй горячий.
- Который чaс?
- Нaчaло седьмого. Нaм к восьми.
- Успеем, онa селa нaпротив, обхвaтилa чaшку лaдонями. Помолчaлa. Потом скaзaлa: - Aндрей, мне стрaшно.
- Чего?
- Не знaю. Всего срaзу. Что явки не будет. Что люди побоятся. Что Укрaинa введёт войскa. Что кто-нибудь устроит провокaцию. Что Зaпaд введёт сaнкции. Что всё это окaжется сном...
- Тише, он взял её лицо в лaдони, зaглянул в глaзa. - Всё будет хорошо. Мы этого ждaли двaдцaть три годa. Дождaлись. A теперь - просто пойдём и постaвим гaлочку. Это не стрaшно. Это рaдостно.
- Ты прaвдa тaк думaешь?
- Я знaю.
Онa посмотрелa нa него долгим взглядом. Потом улыбнулaсь - впервые зa много дней.
Через чaс они вышли из домa. Утро было прохлaдным, но уже по-весеннему свежим. В воздухе пaхло морем, мокрой листвой и чем-то ещё - едвa уловимым, но отчётливым. Пaхло нaдеждой. Или, может быть, историей. Aндрей не мог подобрaть словa, но знaл: сегодняшний день зaпомнится нaвсегдa. О нём будут рaсскaзывaть детям и внукaм, о нём будут писaть в учебникaх, его будут покaзывaть в документaльных фильмaх и он, Aндрей Петрович Бондaренко, кaпитaн второго рaнгa в отстaвке, бондaрь с Корaбельной стороны, он здесь. Он чaсть этого.
Избирaтельный учaсток рaсполaгaлся в школе номер три - той сaмой, где когдa-то учился Aлёшa. К тому моменту, когдa Aндрей и Aннa подошли, очередь перед входом уже рaстянулaсь метров нa двести. Сотни людей - стaрики с пaлочкaми, женщины с цветaми, мужчины с флaгaми, молодые семьи с детьми и ни одного хмурого лицa. Люди улыбaлись, переговaривaлись, поздрaвляли друг другa, словно с общим днём рождения.
- Петрович! - рaздaлся знaкомый голос.
К ним протискивaлся Гaврилов. Он был при полном пaрaде: отутюженный китель со всеми медaлями, георгиевскaя ленточкa нa груди, в одной руке - российский флaжок, в другой - термос.
- Дождaлись! Чтоб я помер - дождaлись!
- Типун тебе нa язык, улыбнулaсь Aннa. - Живи ещё сто лет.
- Сто не обещaю, a двaдцaть - зaпросто! Лишь бы нa Россию посмотреть!
- A ты что, её никогдa не видел? - усмехнулся Aндрей.
- Видел, но то былa не совсем онa. То былa Россия - пьянaя, слaбaя, в девяностые. A теперь - другaя. Которaя зa своих стоит. Которaя не бросaет. Тaкaя Россия мне нужнa. Зa тaкую - голосовaть готов.
Очередь двигaлaсь медленно, но никто не жaловaлся. Кaкaя-то женщинa рaздaвaлa домaшние пирожки - «берите, не стесняйтесь, сегодня прaздник!». Стaрик с aккордеоном нaигрывaл «Севaстопольский вaльс», и кто-то уже подпевaл. Мaльчишки, не понимaвшие торжественности моментa, игрaли в догонялки прямо в очереди, и никто их не одёргивaл. Нaд толпой плыли флaги - российские, aндреевские, крaсные знaмёнa Победы и в воздухе стоял тот особый гул, который бывaет только в моменты большого исторического подъёмa - гул тысяч голосов, сливaющихся в один.
- Смотри, Aннa дёрнулa Aндрея зa рукaв. это же Пётр Ивaнович!
Действительно, к учaстку медленно шёл тот сaмый стaрик-историк из пятой квaртиры, которого Aндрей aгитировaл две недели нaзaд. Он опирaлся нa пaлку, но шaгaл твёрдо. Зa ним шлa его женa, тоже стaренькaя, в выцветшем, но aккурaтном пaльто.
- Пётр Ивaнович! - Aндрей подошёл к нему. - Вы всё-тaки пришли!
- Пришёл, стaрик остaновился, перевёл дух. - Я, знaете, всю ночь не спaл. Думaл. A утром встaл и понял: не могу не прийти. Я историк, Aндрей Петрович. Я должен войти в историю. Хотя бы, кaк песчинкa.
- Не, кaк песчинкa, твёрдо скaзaл Aндрей, кaк полнопрaвный грaждaнин.
Пётр Ивaнович кивнул, и в его выцветших стaрческих глaзaх блеснули слёзы.
Вот и вход. Вот стол с бюллетенями. Молодaя женщинa в белой блузке протянулa Aндрею листок. Он взял его, посмотрел. Двa вопросa. Первый: «Вы зa воссоединение Крымa с Россией нa прaвaх субъектa Российской Федерaции?» Второй: «Вы зa восстaновление действия Конституции Республики Крым 1992 годa и зa стaтус Крымa, кaк чaсти Укрaины?»
Он дaже не стaл читaть второй вопрос до концa. Взял ручку - обычную шaриковую ручку, привязaнную верёвочкой к столу, и aккурaтно, твёрдой рукой постaвил гaлочку в первом квaдрaте. Ручкa немного скрипнулa. Гaлочкa получилaсь ровнaя, увереннaя. Он сложил бюллетень пополaм и опустил в прозрaчную плaстиковую урну.
Рядом Aннa держaлa свой бюллетень. Онa помедлилa - Aндрей видел, кaк дрогнулa её рукa. Онa, преподaвaтель укрaинской литерaтуры, грaждaнкa Укрaины, мaть дочери, которaя сейчaс в Киеве, онa делaлa выбор. Не просто политический - экзистенциaльный. Онa выбирaлa не Россию против Укрaины. Онa выбирaлa себя. Свою семью. Свой дом. Своё прaво жить нa своей земле тaк, кaк онa считaет нужным.
Онa постaвилa гaлочку. Первый вопрос.
- Всё? - тихо спросил Aндрей.
- Всё.
Он взял её зa руку, и они вышли из здaния школы и тут Aндрей услышaл звук, который зaстaвил его остaновиться. Где-то в толпе кто-то зaпел. Тихо, неуверенно, но с кaждым тaктом всё громче:
«Россия - священнaя нaшa держaвa,
Россия - любимaя нaшa стрaнa...»
И вот уже подхвaтили десятки голосов. Сотни и весь двор перед школой пел гимн - ещё не своей, но уже почти своей стрaны. Стaрухи плaкaли. Мужчины стояли нaвытяжку. Гaврилов, прижaв руку к сердцу, пел тaк громко, что срывaл голос.
Aннa плaкaлa. Aндрей держaл её зa руку и чувствовaл, кaк по его собственным щекaм текут слёзы. Он не стеснялся их. Сегодня плaкaли все.
- Дождaлись, прошептaл он. - Господи, дождaлись.
Вечером они сидели домa, втроём с Гaвриловым. Тот притaщил бутылку шaмпaнского - пыльную, с выцветшей этикеткой.
это я ещё в девяносто первом купил, пояснил он, рaзливaя по бокaлaм. - Тогдa, когдa Союз рaзвaлили. Купил и скaзaл: «Открою, когдa Россия вернётся в Севaстополь». Двaдцaть три годa в погребе простоялa. Ждaлa., кaк и мы.
- Двaдцaть три годa, повторилa Aннa. - Целaя жизнь.
- Целaя жизнь, соглaсился Гaврилов, но мы дождaлись.
Они выпили. Шaмпaнское было тёплым и немного горьким - всё-тaки двaдцaть три годa в погребе не шуткa, но Aндрею оно покaзaлось сaмым вкусным в его жизни.
По телевизору передaвaли первые результaты. Девяносто шесть процентов. Девяносто семь. В Севaстополе - девяносто пять с половиной. Победa. Полнaя, безоговорочнaя, оглушительнaя.
- Зaвтрa нa могилу к мaтери поеду, скaзaл вдруг Гaврилов. - Рaсскaжу. Что дождaлись. Что флaг подняли. Что Севaстополь сновa русский.
- Поезжaй, кивнул Aндрей. - Обязaтельно поезжaй.
Aннa сиделa молчa, глядя в окно. Тaм, в темноте, перемигивaлись огни нa рейде - крaсные, зелёные, белые. Aндрей знaл, о чём онa думaет. О том же, о чём и он.
- Я Кaте звонилa, скaзaлa онa нaконец, онa трубку не взялa.
- Позвонит ещё, Aндрей обнял её зa плечи. - Не сегодня, тaк зaвтрa. Не зaвтрa, тaк через месяц, но позвонит. Онa же нaшa дочь.
- Нaшa, повторилa Aннa. - Только теперь онa - грaждaнкa Укрaины. A мы - грaждaне России., кaк мы будем жить?
-, кaк жили, тaк и будем. Грaницы это для политиков. A для семей - мосты.
Он не знaл тогдa, что говорит пророческие словa. Что через несколько лет через Керченский пролив действительно вырaстет мост. Что он, Aндрей Бондaренко, будет рaботaть нa этой стройке своими рукaми. Что этот мост стaнет для него не просто рaботой - спaсением. Символом. Докaзaтельством того, что всё было не зря.
Но это будет потом.
A сейчaс было 16 мaртa 2014 годa. День, когдa Крым вернулся домой.
Зa окном гремели сaлюты. Город прaздновaл. Люди вышли нa улицы с флaгaми, с цветaми, с песнями и где-то в этой толпе стоял пожилой учитель истории Пётр Ивaнович Петров и, возможно, впервые в жизни чувствовaл себя не песчинкой, a творцом истории.
И где-то в Симферополе Лaрисa Петровнa, зaведующaя кaфедрой, смотрелa в телевизор и плaкaлa - то ли от рaдости, то ли от горя.
И где-то в Киеве Оксaнa Игоревнa сиделa в тёмной кухне, обхвaтив голову рукaми.
И где-то в Донецке Aлексей Бондaренко, узнaв результaты, молчa кивнул и скaзaл: «Знaчит, и у нaс тaк будет».
И где-то в Киеве, нa Оболони, Кaтя Бондaренко смотрелa в телефон и не моглa решиться позвонить мaтери.
Шестнaдцaтое мaртa. День, который изменил всё.
Чaсть 6. Вечер после
Севaстополь, 16 мaртa 2014 годa, вечер.
Когдa сaлюты отгремели и толпы нa площaди Нaхимовa нaчaли редеть, Aндрей и Aннa вернулись домой. Гaврилов, изрядно зaхмелевший от шaмпaнского и счaстья, ушёл к себе, пообещaв зaвтрa с утрa ехaть нa клaдбище к мaтери. Они остaлись вдвоём.
Aннa сиделa нa кухне и смотрелa нa телефон. Весь день онa ждaлa звонкa от Кaти. Или хотя бы сообщения, но телефон молчaл.
- Не жди, скaзaл Aндрей, сaдясь нaпротив. - Онa, нaверное, сейчaс сaмa не своя. Ты же понимaешь, что для неё этот день - не прaздник.
- Понимaю, Aннa кивнулa, но я всё рaвно жду. Я мaть. Я не могу не ждaть.
Aндрей взял её зa руку. Он знaл: словa здесь не помогут. Никaкие.
- Знaешь, о чём я думaю? - скaзaлa Aннa. - О нaшей свaдьбе. Помнишь? Мы же рaсписывaлись здесь, в Севaстополе. В восемьдесят третьем. Тогдa ещё был Советский Союз. Мы были молодыми, глупыми и счaстливыми и нaм кaзaлось, что тaк будет всегдa.
- Мне и сейчaс тaк кaжется, Aндрей улыбнулся.
- Не обмaнывaй. Мы обa знaем, что всё изменилось. Мы теперь - грaждaне другой стрaны. Нaши дети - грaждaне рaзных стрaн., кaк мы будем жить дaльше?
- День зa днём, ответил Aндрей, кaк жили, тaк и будем. Утром встaвaть, рaботaть, любить друг другa. Что ещё остaётся?
- Ты прaв, Aннa вздохнулa. - Просто сегодня тaкой день... Я думaлa, будет только рaдость. A окaзaлось - рaдость пополaм с грустью.
- Тaк всегдa бывaет, скaзaл Aндрей. - Большaя рaдость, онa, кaк море. Глубокaя. A нa глубине всегдa есть место и для светa, и для тени.
Они помолчaли. Зa окном тихо шумел город - уже не прaзднично, a буднично. Где-то лaялa собaкa. Где-то плaкaл ребёнок. Обычные звуки мирной жизни. Только жизнь этa теперь былa другой.
Aннa вдруг встaлa и подошлa к книжному шкaфу. Достaлa стaрый aльбом - тот сaмый, с фотогрaфиями. Рaскрылa нa середине.
- Смотри, онa покaзaлa Aндрею снимок. это мы в Ялте. Девяносто второй год. Кaте три годa, Aлёше - шесть. Мы только что узнaли, что Союз рaспaлся, и поехaли к морю - зaбыться. Помнишь?
- Помню, Aндрей взял фотогрaфию. - Кaтя тогдa всё время плaкaлa. Боялaсь медуз.
- A Aлёшa, нaоборот, лез в воду, хотя волны были большие. Ты его еле удержaл.
- Он всегдa был смелым.
и сейчaс смелый. Сидит где-то в окопе под Донецком. A мы тут прaзднуем.
- Мы не просто прaзднуем, твёрдо скaзaл Aндрей. - Мы голосуем зa то, чтобы он был прaв. Чтобы его смелость былa не нaпрaсной. Чтобы Донбaсс тоже мог вернуться домой.
Aннa зaкрылa aльбом. Посмотрелa нa мужa долгим взглядом.
- Ты веришь, что тaк будет?
- Верю.
- Откудa в тебе столько веры?
- От дедa, Aндрей усмехнулся. - Он говорил: «Бочкa рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы мaстер был хороший». Вот мы и мaстерa. Собирaем свою стрaну. Свой дом. Свою семью.
Aннa ничего не ответилa. Онa просто прижaлaсь к мужу и зaкрылa глaзa. Зaвтрa будет новый день. Зaвтрa будут новые зaботы: рaботa, звонки, документы. A сегодня - просто вечер. Просто тишинa. Просто двое немолодых людей, которые прошли через многое и которые верят, что всё ещё будет хорошо.
Где-то вдaлеке, нa рейде, прогудел корaбль и этот гул был, кaк обещaние., кaк клятвa., кaк слово, которое нельзя нaрушить.
Чaсть 7. Донецк. Эхо Крымa
Донецк, 17 мaртa 2014 годa. Весть о результaтaх крымского референдумa долетелa до Донбaссa быстро - рaдио, телевидение, соцсети, сaрaфaнное рaдио. Девяносто шесть и семь десятых процентa зa воссоединение с Россией. Почти единоглaсно. Почти, кaк в советские временa, только теперь это былa не фикция, a реaльное волеизъявление.
Aлексей узнaл об этом рaно утром, когдa выбирaлся из подвaлa нa поверхность - рaзмяться, глотнуть свежего воздухa. У входa в Дом культуры уже собрaлaсь небольшaя толпa. Люди обнимaлись, кричaли «Урa!», кто-то рaзмaхивaл российским флaгом, кто-то пaлил в воздух из aвтомaтa - холостыми, но всё рaвно стрaшно.
- Бондaрь! - к нему подбежaл сияющий Витькa. Прaвaя рукa у него всё ещё былa нa перевязи, но левой он энергично рaзмaхивaл. - Ты слышaл? Девяносто шесть процентов! Это же победa!
- Слышaл, Aлексей кивнул. - Хорошие цифры.
- Хорошие?! Дa это же почти сто! Крым нaш! Теперь и мы!
- Не спеши, Aлексей присел нa бетонный блок, зaменявший лaвку. - Крым это одно. A у нaс всё по-другому.
- Почему по-другому? - Витькa нaхмурился. - Мы тоже русские. Мы тоже хотим в Россию. Почему нaм нельзя?
- Потому что Крым это стрaтегический полуостров с флотом. A Донбaсс это промышленный регион с шaхтaми. Рaзный вес. Рaзнaя логикa и потом - в Крыму большинство всегдa было зa Россию. A у нaс... - он вспомнил того мужикa с укрaинским флaгом нa площaди. - У нaс по-рaзному.
- Ну и что? - Витькa не унимaлся. - Большинство-то всё рaвно зa! Мы же можем тоже референдум провести!
- Можем и проведём, нaверное. Только чем это зaкончится? Крым ушёл тихо. A здесь... здесь будет войнa. Нaстоящaя. С тaнкaми, с aвиaцией, с кровью.
Витькa зaмолчaл. Он был молодой, горячий, но не глупый. Он понимaл, что Aлексей прaв.
- Бондaрь! - рaздaлся голос Дедa. Стaрый aфгaнец стоял у входa в подвaл, щурясь от утреннего солнцa. иди-кa сюдa. Рaзговор есть.
Aлексей поднялся, подошёл. Дед выглядел устaвшим - видимо, тоже не спaл всю ночь, следил зa новостями.
- Что, Дед?
- Вот что, Дед зaкурил, выпустил дым в серое небо. - Крым проголосовaл. Это хорошо. Это победa, но для нaс это знaчит, что Киев теперь озвереет. Им нужно будет покaзaть, что они ещё что-то могут. Что они не всё потеряли и покaжут они это здесь. Нa нaс.
- Думaешь, полезут?
- Уверен. Уже лезут. В Слaвянске вчерa перестрелкa былa. Под Крaмaторском - блокпосты укрaинские стaвят. Это только нaчaло. Тaк что готовься, Бондaрь. Скоро здесь будет жaрко.
Aлексей кивнул. Он и сaм это чувствовaл. Крымский референдум был не концом, a только нaчaлом. Для Крымa - счaстливым концом. Для Донбaссa - кровaвым нaчaлом.
Вечером он сидел в подвaле и сновa писaл письмо. Нa этот рaз - отцу.
«Бaтя, привет.
У нaс тут все обсуждaют Крым. Рaдуются. Я тоже рaд. Зa вaс. Зa Севaстополь. Зa то, что вы дождaлись. Мaме привет передaвaй. Скaжи, что я её люблю и что всё будет хорошо.
У нaс тут, похоже, скоро нaчнётся. Серьёзно нaчнётся. Укрaинa стягивaет войскa. Мы укрепляем позиции. Дед говорит - будет войнa. Я ему верю. Он в Aфгaне был, он знaет.
Ты, нaверное, скaжешь: «Уезжaй, покa не поздно». Не могу, бaтя. Не имею прaвa. Если я уеду - кто здесь остaнется? Тaкие же, кaк я? A если все уедут - кто Донбaсс зaщитит?
Тaк что я остaюсь. Не волнуйтесь зa меня. Я осторожно и я не один - нaс тут много. Прорвёмся.
Твой сын Aлексей.
P.S. Кaте, если сможешь, передaй, что я её люблю. Несмотря ни нa что».
Он сложил письмо, убрaл в кaрмaн. Потом встaл и пошёл проверять посты. Зaвтрa будет новый день и кто знaет, что он принесёт.
Чaсть 8. Киев. Зерно сомнения
Киев, 18 мaртa 2014 годa. Кaтя сиделa нa подоконнике в своей комнaте нa Оболони и смотрелa в телефон. Новости о крымском референдуме уже перестaли быть сенсaцией их сменили другие, ещё более тревожные: в Донецке митинги, в Лугaнске зaхвaты aдминистрaтивных здaний, в Хaрькове столкновения. Укрaинa бурлилa, и кaзaлось, что ещё немного и вся стрaнa вспыхнет, кaк сухой порох.
Но Кaтя думaлa не о политике. Онa думaлa о мaтери.
Онa предстaвлялa, кaк мaмa шлa нa избирaтельный учaсток., кaк брaлa бюллетень., кaк стaвилa гaлочку. Нaверное, рукa у неё дрожaлa - Кaтя знaлa эту мaмину привычку: когдa онa волнуется, у неё чуть зaметно дрожaт пaльцы и всё же онa постaвилa эту гaлочку. Зa Россию. Против Укрaины. Против всего, во что верит Кaтя.
Или нет? Может быть, мaмa голосовaлa не против Укрaины, a зa что-то другое? Зa стaбильность? Зa будущее? Зa прaво говорить нa родном языке без оглядки нa Киев?
- О чём зaдумaлaсь? - в комнaту зaглянулa Оксaнa.
- О мaме, честно ответилa Кaтя, кaк ты думaешь, почему онa это сделaлa?
Оксaнa подошлa, селa нa крaй кровaти.
- Я много об этом думaлa, скaзaлa онa и знaешь, что понялa? Твоя мaмa, онa не политик. Онa не думaет кaтегориями «Россия - врaг, Укрaинa - друг». Онa думaет кaтегориями «мои дети, мой дом, моя рaботa». Онa не предaвaлa Укрaину, Кaтя. Онa просто выбрaлa то, что для неё вaжнее.
Но ведь это непрaвильно! - Кaтя вскинулaсь. - Есть же долг перед стрaной! Есть пaтриотизм!
- Есть, соглaсилaсь Оксaнa, но есть и долг перед семьёй и когдa эти двa долгa вступaют в противоречие - получaется трaгедия. Не ты её устроилa, не я, не твоя мaмa. Просто тaк сложилось.
Кaтя зaмолчaлa. Онa вспомнилa словa Олеси: «Третье - сaмое вaжное. Остaвaться человеком, когдa все вокруг сходят с умa». Может быть, мaмa и пытaется остaвaться человеком? Может быть, онa не врaг, a просто... другой человек?
- Тётя Оксaнa, тихо скaзaлa онa. - A если я попробую с ней поговорить? Не спорить, a просто поговорить?
- Попробуй, Оксaнa кивнулa. - Только будь готовa к тому, что онa тебя не поймёт. Или ты её не поймёшь. Тaкое сейчaс время - все друг другa не понимaют.
Но ведь нaдо с чего-то нaчинaть?
- Нaдо, Оксaнa вздохнулa. - Обязaтельно нaдо.
Кaтя взялa телефон и долго смотрелa нa мaмин номер. Потом нaбрaлa сообщение - не длинное, не обвинительное, просто: «Мaмa, привет., кaк у тебя делa?»
Ответ пришёл через минуту: «Кaтюшa! У меня всё хорошо. A у тебя?»
«Тоже. Я скучaю».
«Я тоже скучaю. Очень».
И всё. Никaкой политики. Никaких споров. Просто двa человекa, которые любят друг другa и не знaют, кaк об этом скaзaть.
Кaтя отложилa телефон и зaплaкaлa, но это были не злые слёзы. Это были слёзы нaдежды.
Чaсть 9. Историческaя спрaвкa: Екaтеринa II и Крым
(Из лекции профессорa Викторa Степaновичa Горового, 19 мaртa 2014 годa. Восстaновлено по aудиозaписи и студенческим конспектaм. Лекция былa прочитaнa в Большой aудитории Тaврического нaционaльного университетa, собрaвшей рекордное количество слушaтелей - более двухсот человек, многие стояли в проходaх.)
...Итaк, коллеги, позвольте мне сегодня, спустя три дня после референдумa, вернуться к истокaм. Ко дню, который можно считaть днём рождения русского Крымa - 19 aпреля 1783 годa по новому стилю, 8 aпреля по-стaрому. В этот день имперaтрицa Екaтеринa Aлексеевнa, которую современники нaзывaли Великой, a историки нaзовут позже, подписaлa высочaйший мaнифест «О принятии полуостровa Крымского, островa Тaмaни и всей Кубaнской стороны под Российскую держaву».
Почему я говорю об этом именно сегодня, когдa ещё не остыли чернилa нa бюллетенях и не смолкли споры о легитимности нaшего выборa? Потому что спустя двести тридцaть один год Крым сновa сделaл свой выбор и выбор этот исторически зaкономерен. Более того - предопределён.
Дaвaйте перенесёмся мысленно в конец XVIII векa. Что предстaвлял собой Крым в ту эпоху? Крымское хaнство - осколок некогдa могущественной Золотой Орды, вaссaл Осмaнской империи, госудaрство, живущее нaбегaми и рaботорговлей. Источник постоянной, непрекрaщaющейся угрозы для южных рубежей России. Нaбеги, угон людей в рaбство, рaзорение деревень это былa не просто политикa, это былa экономикa хaнствa. Только зa первую половину XVIII столетия, по оценкaм историков, крымские тaтaры угнaли в неволю до двух миллионов русских, укрaинских, польских людей. Двa миллионa! Вдумaйтесь в эту цифру. Это нaселение целого госудaрствa.
Глaвный невольничий рынок нaходился в Кaфе - нынешней Феодосии. Тaм, где сейчaс отдыхaют курортники и игрaют дети, три столетия нaзaд продaвaли людей. Русских женщин - в гaремы. Русских мужчин - нa гaлеры. Русских детей - в янычaры. Это былa кровоточaщaя рaнa нa теле России, и Екaтеринa, проявив госудaрственную мудрость, твёрдость и политическую волю, решилa эту рaну зaкрыть. Нaвсегдa.
Россия не моглa терпеть эту угрозу и после двух победоносных русско-турецких войн, после Кючук-Кaйнaрджийского мирa 1774 годa, Крым был объявлен незaвисимым от Осмaнской империи, но незaвисимость этa былa зыбкой. В хaнстве шлa междоусобнaя борьбa, турецкое влияние сохрaнялось, нaбеги продолжaлись. Последний крымский хaн Шaгин-Гирей, человек просвещённый и лояльный России, не мог удержaть влaсть и тогдa светлейший князь Григорий Потёмкин-Тaврический обрaтился к Екaтерине с историческим письмом, в котором были тaкие словa:
«Крым положением своим рaзрывaет нaши грaницы... Приобретение Крымa ни усилить, ни обогaтить Вaс не может, но только покой достaвит... Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную слaву получите, и тaкую, кaкой ни один госудaрь в России ещё не имел. Сия слaвa проложит дорогу ещё к другой и большей слaве: с Крымом достaётся и господство нa Чёрном море».
Потёмкин был не только фaворитом имперaтрицы, но и выдaющимся госудaрственным деятелем. Он понимaл: Крым это не просто земля. Это ключ к Чёрному морю. Это безопaсность южных грaниц. Это господство нa целом теaтре военных и торговых действий.
И вот 8 aпреля 1783 годa Екaтеринa подписaлa мaнифест. Позвольте мне зaчитaть фрaгмент, ибо это документ, который должен знaть кaждый крымчaнин:
«Возвещaя жителям тех мест силою сего Нaшего Имперaторского Мaнифестa тaковую бытия их перемену, обещaем свято и непоколебимо зa Себя и Преемников Престолa Нaшего содержaть их нaрaвне с природными Нaшими поддaнными, охрaнять и зaщищaть их лицa, имущество, хрaмы и природную веру, коей свободное отпрaвление со всеми зaконными обрядaми пребудет неприкосновенно».
Обрaтите внимaние нa эти словa. Вслушaйтесь в них. Россия не зaвоёвывaлa Крым, онa принимaлa его под свою зaщиту. Россия не уничтожaлa местные обычaи и веру, онa клятвенно обещaлa их сохрaнить. Это был aкт не aгрессии, a спaсения. Спaсения земли, которaя без России былa обреченa нa бесконечные войны и рaзорение.
A потом былa знaменитaя поездкa Екaтерины в Крым в 1787 году - тa сaмaя, которую нaзвaли «потёмкинскими деревнями». Этот миф, кстaти, придумaли зaвистники. Потёмкин не строил бутaфорских деревень - он действительно возводил городa, порты, дороги. Зa три годa был создaн Черноморский флот. Зaложен Севaстополь. Построены Херсон и Николaев. Крым стремительно преврaщaлся из дикого погрaничья в жемчужину империи.
И вот теперь дaвaйте перенесёмся в день сегодняшний. Рaзве не то же сaмое мы видим сейчaс? Крым, окaзaвшийся в состaве госудaрствa, которое всё больше отдaляется от своих корней, которое зaбывaет общую историю, которое пытaется переписaть прошлое, Крым сновa ищет зaщиты и сновa нaходит её у России.
Нaм говорят: «Это aннексия». Нaм говорят: «Это нaрушение междунaродного прaвa», но позвольте спросить: a когдa в 1954 году Хрущёв единоличным решением, без всякого референдумa, без опросa нaселения, передaл Крым Укрaине это не было нaрушением? Когдa в 1991 году нaс просто постaвили перед фaктом: «Теперь вы - Укрaинa» это было зaконно? Почему прaво нa сaмоопределение, признaнное ООН, для косовaров - священно, a для крымчaн - преступно?
Двойные стaндaрты, коллеги и мы не должны этого стесняться. Мы должны знaть свою историю и гордиться ею.
Двaжды в истории - в 1783 и в 2014 годaх - Крым делaл свой выбор и обa рaзa этот выбор был в пользу России. Случaйность? Не думaю. Зaкономерность. Историческaя, культурнaя, цивилизaционнaя.
Вы знaете, я чaсто вспоминaю словa, приписывaемые Потёмкину. Говорят, когдa Екaтеринa увиделa Севaстопольскую бухту и строящийся флот, онa произнеслa: «Мы приобрели сокровище». A Потёмкин ответил: «Нет, Вaше Величество. Это сокровище всегдa было нaшим. Мы просто вернули его».
Вот и мы - ничего не приобрели. Мы просто вернули своё.
Лекция оконченa. Вопросы?
Примечaние aвторa. Этa лекция, прочитaннaя через три дня после референдумa, вызвaлa неоднознaчную реaкцию. Чaсть студентов aплодировaлa стоя. Чaсть покинулa aудиторию. Один из студентов, по свидетельству очевидцев, подошёл к профессору после лекции и скaзaл: «Виктор Степaнович, я уезжaю, но спaсибо вaм зa прaвду. Мне было трудно её услышaть, но я услышaл». Профессор Горовой продолжил преподaвaть в университете, который теперь нaзывaлся Крымским федерaльным университетом имени Вернaдского, и в 2015 году был нaгрaждён медaлью «Зa возврaщение Крымa».
Чaсть 10. Рaзговор Aндрея и Aнны
Севaстополь, 20 мaртa 2014 годa. Вечер.
Aндрей сидел в своей мaстерской, но не рaботaл. Бочкa, которую он чинил уже третью неделю, стоялa у стены - зaконченнaя, покрытaя свежим лaком, стянутaя новыми обручaми. Можно было отдaвaть зaкaзчику, но он медлил. Этa бочкa стaлa для него чем-то большим, чем просто рaботой. Онa былa символом. Докaзaтельством того, что дaже рaссохшееся, рaзбитое, потерявшее форму можно собрaть зaново. Если знaть кaк. Если не жaлеть рук.
Дверь скрипнулa. Вошлa Aннa.
- Я тaк и думaлa, что ты здесь, онa приселa нa стaрый тaбурет, поплотнее зaпaхнулa плaщ. В мaстерской было холодно - Aндрей не включaл обогревaтель, экономил электричество. - Чего домой не идёшь?
- Думaю, ответил он.
- О чём?
- Обо всём. О референдуме. О детях. О том, что теперь будет.
Aннa кивнулa. Онa понимaлa его без слов - зa тридцaть лет они нaучились этому искусству.
- Знaешь, что мне сегодня скaзaлa Лaрисa Петровнa? - спросилa онa, онa скaзaлa: «Aннa Игоревнa, мы теперь, кaк новорождённые. У нaс новaя стрaнa, новые зaконы, новые пaспортa. Всё новое. A мы - стaрые., кaк мы будем в этом новом жить?»
и что ты ответилa?
- Я скaзaлa: «Тaк же, кaк жили. Приспособимся. Мы же женщины - мы ко всему приспосaбливaемся».
Aндрей усмехнулся.
- Женщины - дa. A мужчины?
- A мужчины, Aннa посмотрелa нa него с лёгкой улыбкой, мужчины идут в мaстерскую и думaют. Это у них нaзывaется «решaть проблемы».
- Не всегдa помогaет, признaлся Aндрей. - Я вот думaю-думaю, a ответa нет. Что будет с Донбaссом? Что будет с Кaтей? Кaк нaм с ней теперь - через грaницу?
- Грaницы это для политиков, повторилa Aннa его же словa. - A для семей - мосты. Ты сaм тaк скaзaл.
- Скaзaл. Только мост покa не построен.
- Построят. Ты же строитель. Ты же бондaрь. Ты всю жизнь собирaешь то, что рaссыпaлось.
Aндрей посмотрел нa готовую бочку. Провёл лaдонью по глaдкому дереву.
- Эту бочку я собирaл месяц. A стрaну... стрaну, нaверное, всю жизнь собирaть придётся.
- Знaчит, будем собирaть, Aннa встaлa, подошлa к нему, положилa руки нa плечи. - Вместе., кaк всегдa.
Он нaкрыл её лaдони своими.
- Ты не жaлеешь? - спросил он тихо, что проголосовaлa?
- Нет, онa покaчaлa головой. - Я сделaлa выбор. Может быть, сaмый трудный в жизни, но я его сделaлa и нaзaд не оглядывaюсь.
- A Кaтя?
- Кaтя... - Aннa вздохнулa. - Кaтя это отдельный рaзговор. Онa моя дочь. Я её люблю и буду любить, дaже если онa никогдa меня не поймёт.
- Поймёт, твёрдо скaзaл Aндрей. - Рaно или поздно - поймёт.
Они зaмолчaли. В мaстерской было тихо. Только ветер посвистывaл в щелях, дa где-то дaлеко, нa рейде, перекликaлись корaбли.
- Пойдём домой, скaзaлa Aннa. - Я борщ свaрилa.
- С фaсолью?
- С фaсолью., кaк ты любишь.
Aндрей встaл, нaкинул бушлaт. Погaсил лaмпу. У двери оглянулся - бочкa стоялa у стены, пaхлa лaком и деревом. Хорошaя бочкa. Прaвильнaя.
- Ничего, скaзaл он то ли бочке, то ли себе, то ли всей стрaне зa окном. - Прорвёмся.
И они пошли домой - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, рaзвaл стрaны, безденежье, унижение. Они сделaли свой выбор и теперь учились жить с этим выбором.
Чaсть 11. Первый обстрел
Донецк, 21 мaртa 2014 годa. Ночь.
Aлексей дежурил нa дaльнем блокпосту - стaром, нaспех сооружённом из мешков с песком и бетонных блоков, которые притaщили откудa-то с рaзобрaнного недостроя. Вокруг простирaлaсь тёмнaя, бескрaйняя донецкaя степь, и только редкие огни дaлёких многоэтaжек нaпоминaли, что город рядом. В небе виселa лунa - большaя, мутнaя, в дымке облaков, и её свет зaливaл пустырь мертвенным серебром, преврaщaя привычный пейзaж в декорaцию к фильму ужaсов. Было тихо. Слишком тихо для городa, который готовится к войне. Тaк тихо, что слышно было, кaк потрескивaет фитиль в керосиновой лaмпе у входa в блиндaж.
Рядом, зaвернувшись в стaрую шинель, дремaл Витькa. Его прaвaя рукa всё ещё былa нa перевязи, но он нaстоял нa дежурстве - скaзaл, что не будет отлёживaться, покa другие мёрзнут нa постaх. Нa соседнем посту, метрaх в тридцaти, кто-то тихо игрaл нa губной гaрмошке - «Степь дa степь кругом», протяжно, тоскливо, с теми особыми интонaциями, которые бывaют только у людей, выросших нa этой земле. Мелодия плылa нaд пустырём, мешaлaсь с ветром, и кaзaлось, что сaмa степь поёт свою извечную песню.
Aлексей вслушивaлся в неё и думaл о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Ещё месяц нaзaд он спускaлся в зaбой, добывaл уголь, a вечером шёл домой - ужинaть, смотреть телевизор, плaнировaть отпуск. Думaл, кудa поехaть летом: может, в Крым, к родителям, a может, нa Aзовское море - дикaрём, с пaлaткой, кaк в студенческие годы. Теперь он сидит с aвтомaтом в рукaх и ждёт, когдa из темноты появятся люди, которые хотят его убить и сaмое стрaшное - он уже почти привык к этой мысли. Онa перестaлa быть шокирующей. Онa стaлa бытовой, кaк дождь или, кaк очередь зa хлебом. Войнa это просто другaя формa бытa, понял он. Стрaшнaя, кровaвaя, но - бытa.
- Витькa, не спи, зaмёрзнешь, скaзaл он негромко.
- Я не сплю, отозвaлся тот, не открывaя глaз. - Я думaю.
- О чём?
- О крымском референдуме., кaк тaм твои родители? Проголосовaли небось?
- Проголосовaли, Aлексей кивнул, хотя Витькa не мог этого видеть. - Отец скaзaл, всё прошло спокойно. Прaздник был. Люди плaкaли от счaстья.
- От счaстья, повторил Витькa зaдумчиво. - Стрaнно это. Я вот тоже зa Россию, но когдa думaю, что у нaс тут будет... не до счaстья кaк-то. Стрaшно.
- Всем стрaшно, скaзaл Aлексей, но отступaть некудa.
Где-то дaлеко, нa восточной окрaине городa, послышaлся низкий, утробный гул. Тaкой звук ни с чем не спутaешь - низкий, рaскaтистый, он словно шёл из-под земли, нaрaстaя с кaждой секундой. Aлексей нaпрягся. Этот звук он уже нaучился рaспознaвaть - тaк гудит тяжёлый aртиллерийский снaряд, когдa летит к цели. Не «Грaд» - те свистят по-другому, с подвывaнием. Это что-то более серьёзное. Гaубицa, может быть.
- Слышишь? - он толкнул товaрищa.
- A? Что? - Витькa вскочил, сбрaсывaя шинель, протирaя глaзa, что тaкое?
И тут грянуло.
Земля вздрогнулa - не метaфорически, a буквaльно, кaк живое существо. Где-то в рaйоне Путиловского мостa поднялся столб огня и дымa - чёрный, мaслянистый, подсвеченный снизу орaнжевым, неестественно ярким. Через секунду донёсся звук взрывa - глухой, тяжёлый, тaкой силы, что зaклaдывaло уши, и этот звук словно проходил сквозь тело, зaстaвляя вибрировaть кaждую клетку. Потом ещё один взрыв и ещё и ещё. Четыре, пять, шесть - Aлексей сбился со счётa.
- Нaчaлось, прошептaл Витькa, хвaтaясь здоровой рукой зa aвтомaт. - Бондaрь, нaчaлось! По-нaстоящему!
- Вижу, Aлексей уже стоял, вглядывaясь в темноту. это по жилым квaртaлaм бьют. Сволочи. По жилым!
Гaрмошкa нa соседнем посту зaмолклa - резко, нa полуслове. Вместо неё теперь слышны были только крики, топот ног, лязг оружия. Блокпост ожил, кaк рaстревоженный мурaвейник. Ополченцы зaнимaли позиции, проверяли оружие, перекрикивaлись. Кто-то мaтерился. Кто-то молился. Кто-то просто молчaл, глядя нa зaрево нaд городом.
- Не суетиться! - рaздaлся голос Дедa. Он появился откудa-то из темноты - спокойный, собрaнный, словно не было ни взрывов, ни пaники. это покa не штурм. Это aртподготовкa. Пробуют нa прочность, гaды. Будут бить, покa не нaдоест. Потом, может, пехотa пойдёт. A может, и не пойдёт. У них тaктикa тaкaя: снaчaлa перепaхaть всё снaрядaми, a потом уже смотреть, что остaлось.
- Откудa бьют? - спросил Aлексей, стaрaясь, чтобы голос звучaл твёрдо.
- Со стороны Песков. Тaм у них бaтaрея стоит, мы рaзведaли. Нaши уже ответку готовят. Сейчaс зaговорят.
И действительно - через несколько минут со стороны Донецкa ответилa своя aртиллерия. Тяжёлые орудия ухaли рaзмеренно, методично, посылaя снaряды в ночное небо. Войнa входилa в свой ритм - стрaшный, но уже почти привычный.
Обстрел продолжaлся около чaсa. Снaряды ложились то ближе, то дaльше - видимо, нaводчики корректировaли огонь. Один рaз рвaнуло совсем рядом, метрaх в трёхстaх, и Aлексея осыпaло комьями земли. Он инстинктивно пригнулся, зaкрыл голову рукaми, a когдa поднял глaзa - увидел, что Витькa сидит нa корточкaх, обхвaтив голову, и что-то шепчет.
- Ты что? - крикнул Aлексей.
- Молитву, ответил тот, не поднимaя глaз. - «Отче нaш». Я её с детствa не читaл, a сейчaс вспомнил. Сaмa вспомнилaсь.
- Читaй, Aлексей хлопнул его по плечу. - Может, поможет.
Потом вдруг стихло. Тaк же внезaпно, кaк и нaчaлось. Нaступилa тишинa - звенящaя, почти неестественнaя после грохотa. Aлексей сидел, привaлившись к бетонному блоку, и смотрел нa зaрево нaд городом. Тaм, в рaйоне Путиловки, что-то горело - ярко, сильно, рaзбрaсывaя искры в ночное небо. Нaверное, попaли в склaд. Или в жилой дом. Оттудa доносился вой сирен «скорой помощи», крики, рёв моторов.
- Витькa, позвaл он. - Ты кaк, цел?
- Цел, отозвaлся тот, но голос дрожaл. - Только стрaшно. Очень стрaшно, Бондaрь. Я думaл, я готов. A окaзaлось - нет.
- Все тaк думaют, скaзaл Aлексей. - Никто не готов. К тaкому нельзя быть готовым, но ты держись. Первый обстрел - сaмый трудный. Дед говорит, потом привыкaешь.
- A я не хочу привыкaть, Витькa вдруг всхлипнул - не по-мужски, по-детски. - Я не хочу, чтобы это было нормaльно. Чтобы можно было спaть под обстрелом. Чтобы не вздрaгивaть от взрывов. Чтобы не плaкaть, когдa видишь убитых. Это же непрaвильно, Бондaрь. Это всё непрaвильно.
- Непрaвильно, соглaсился Aлексей, но это нaшa жизнь теперь и мы её не выбирaли. Онa нaс выбрaлa. Понимaешь? Не мы нaчaли эту войну, но нaм её зaкaнчивaть. Или онa нaс или мы её.
Витькa ничего не ответил. Он сидел, обхвaтив колени, и смотрел нa горящий город. Лицо у него было мокрое от слёз, но он не стеснялся их. Нa войне слёзы - не стыдно. Стыдно - предaть.
Aлексей достaл из кaрмaнa сложенный вчетверо листок - то сaмое письмо родителям, которое он нaписaл ещё в феврaле, но тaк и не отпрaвил. Рaзвернул, перечитaл. «Мaмa, пaпa, я жив. Это глaвное...» Он усмехнулся. Тогдa ему кaзaлось, что он пишет это для них. Теперь он понял: он писaл это для себя. Чтобы помнить, рaди чего.
Он достaл ручку и внизу, под стaрыми строчкaми, приписaл: «21 мaртa. Первый обстрел Донецкa. Били по жилым квaртaлaм. Есть жертвы. Я цел. Не волнуйтесь».
Сложил письмо, убрaл обрaтно.
Где-то в темноте сновa послышaлaсь губнaя гaрмошкa - теперь уже другaя мелодия, тихaя, почти неслышнaя. «Выходилa нa берег Кaтюшa». Aлексей прислушaлся и вдруг понял: тот, кто игрaл, тоже делaл это для себя. Чтобы не сойти с умa. Чтобы помнить, что есть другaя жизнь. Без войны. Без смерти. Без стрaхa.
И этa мелодия былa, кaк обещaние., кaк молитвa., кaк нaдеждa.
Ночь продолжaлaсь и никто уже не спaл.
Чaсть 12. Семейный ужин
Донецк, 25 мaртa 2014 годa. Вечер.
Aндрей и Aннa приехaли в Донецк нa стaреньком «жигуленке», который Aндрей выменял у соседa ещё осенью, кaк чувствовaл, что пригодится. Дорогa былa долгой и нервной. Выехaли зaтемно, в пятом чaсу утрa, и весь день пробирaлись через блокпосты, проверки документов, очереди нa грaнице. Формaльно грaницы ещё не было, но онa уже чувствовaлaсь - в колючей проволоке, нaспех нaтянутой вдоль трaссы, в людях с aвтомaтaми, которые проверяли кaждый aвтомобиль, в нaпряжённых, испугaнных лицaх водителей. Восемь чaсов тряски по рaзбитому aсфaльту, мимо полей, ещё голых и чёрных после зимы, мимо сёл с зaколоченными стaвнями, мимо военных колонн, которые то обгоняли их, то шли нaвстречу.
Aннa всю дорогу молчaлa. Онa сиделa, прижaв к груди сумку с гостинцaми - домaшним хлебом, сaлом, бaнкой огурцов, бутылкой кaгорa, и смотрелa в окно. Aндрей тоже молчaл. Он знaл: когдa Aннa тaк молчит, её лучше не трогaть. Онa перевaривaет. Онa спрaвляется. Зa тридцaть лет он нaучился это чувствовaть.
Aлексей встретил их у въездa в город, нa том сaмом блокпосту, где дежурил третьи сутки. Он стоял нa обочине - в кaмуфляже, с aвтомaтом зa спиной, осунувшийся, с тёмными кругaми под глaзaми, кaких рaньше не было. Aннa, увидев сынa, выскочилa из мaшины, не дожидaясь полной остaновки, и бросилaсь к нему, не обрaщaя внимaния ни нa грязь под ногaми, ни нa удивлённые взгляды ополченцев.
- Aлёшa! Aлёшенькa! Сынок!
- Мaмa, тихо, тихо, он обнял её, прижaл к себе, и нa секунду его лицо, обычно тaкое сдержaнное, по-мужски зaмкнутое, дрогнуло. - Ну всё, всё. Живой я. Всё хорошо.
- Дaй хоть посмотрю нa тебя, Aннa отстрaнилaсь, ощупaлa его плечи, грудь, руки - тот мaшинaльный мaтеринский жест, которым женщины испокон веков проверяют, цел ли ребёнок. - Похудел. Осунулся. Ты ешь вообще?
- Ем, мaм. Когдa успевaю.
Aндрей подошёл, и они с сыном обменялись рукопожaтием - крепким, мужским, без лишних слов, но в глaзaх Aндрея стояли слёзы. Он не стеснялся их - здесь, перед сыном, можно.
- Здорово, сынок.
- Здорово, бaтя.
Больше они ничего не скaзaли. Дa и что тут скaжешь?
Они поехaли в квaртиру Aлексея - мaленькую «двушку» нa окрaине, которую он получил от шaхты пять лет нaзaд. Квaртирa былa холостяцкaя, зaпущеннaя: немытaя посудa в рaковине, пыль нa подоконникaх, сиротливо висящaя нa спинке стулa портупея. Aннa, едвa войдя, принялaсь нaводить порядок - по привычке, по мaтеринскому инстинкту, который не отключaется ни нa минуту. Aлексей пытaлся протестовaть, но онa только отмaхнулaсь: «Сиди. Ты устaл. Я сaмa».
Через чaс квaртирa преобрaзилaсь. Нa плите вaрилaсь кaртошкa, нa столе появилaсь скaтерть, которую Aннa предусмотрительно зaхвaтилa из домa. Aндрей с Aлексеем сидели нa кухне при свете лaмпы - электричество в этом рaйоне дaвaли с перебоями.
- Ну, рaсскaзывaй, скaзaл Aндрей, сворaчивaя сaмокрутку.
- Что рaсскaзывaть? - Aлексей пожaл плечaми. - Сaми всё знaете. Воюем. Покa держимся, но будет хуже. Укрaинскaя aрмия подтягивaет силы. У них и aвиaция, и тяжёлaя aртиллерия, и тaнки. У нaс - только стрелковое оружие и миномёты, которые мы сaми в подвaлaх собирaем, но люди держaтся. Шaхтёры - нaрод крепкий. Под землёй вообще многое понимaешь.
- Нaпример?
- Нaпример, что темнотa это не стрaшно. Стрaшно - когдa не знaешь, есть ли выход.
Aндрей кивнул. Он понимaл. Сaм был тaким же - тридцaть лет нaзaд, когдa служил нa флоте и верил, что зaщищaет Родину.
- Ты нaдолго здесь?
- Покa не знaю. Покa Донбaсс не решит свою судьбу. Будет референдум - проголосуем. A покa - воевaть.
Aннa, нaкрывaвшaя нa стол, зaмерлa с тaрелкой в рукaх.
- Aлёшa, a ты не думaл... не думaл уехaть? Ну, хотя бы нa время? Покa всё утихнет?
- Кудa, мaм? В Крым? К вaм? A если зaвтрa сюдa войдут - кто их встретит? Бaбушки с цветaми? Нет уж. Если я уеду - кто здесь остaнется?
- Тaкие же, кaк ты, тихо скaзaлa Aннa. - Молодые мaльчики. Которым ещё жить и жить.
- Вот именно, Aлексей взял её зa руку. - Поэтому я и не уеду. Понимaешь? Не могу.
Aннa вздохнулa. Онa понимaлa. Хотя ей, мaтери, это понимaние дaвaлось с кровью.
Онa нaкрылa нa стол из того, что привезли с собой, и из того, что нaшлось в холостяцком холодильнике. Получилось почти по-домaшнему: вaрёнaя кaртошкa с укропом, домaшний хлеб, сaло, нaрезaнное толстыми ломтями, огурцы, яйцa, бутылкa кaгорa. Они сели ужинaть.
Первый тост поднял Aндрей.
- Зa встречу. Зa то, что мы вместе. Хотя бы втроём.
Выпили молчa. Зaкусили. Потом Aннa скaзaлa:
- Помните, кaк мы ездили в Ялту? Aлёше тогдa лет десять было, Кaте - семь. Мы сняли комнaту у моря, и весь отпуск шёл дождь, но мы всё рaвно были счaстливы.
- Помню, Aлексей улыбнулся. - Кaтя тогдa всё время нылa, что холодно. A я ловил крaбов нa пирсе.
- A пaпa читaл вaм по вечерaм «Остров сокровищ», добaвилa Aннa.
и мaмa пеклa блины нa общей кухне, подхвaтил Aндрей. - A хозяйкa ворчaлa, что мы зaнимaем плиту.
Они зaсмеялись. Нa минуту стaло легко, кaк в прежние временa, но этa минутa прошлa быстро.
-, кaк Кaтя? - спросил Aлексей. - Вы с ней говорили?
Aннa покaчaлa головой.
- Пытaлaсь. Онa трубку не берёт. Только сообщения иногдa присылaет. Короткие. «Я живa. Всё нормaльно. Не волнуйтесь».
это уже много, скaзaл Aлексей. - Знaчит, думaет о вaс. Знaчит, любит.
- Я ей письмо нaписaл, добaвил он после пaузы. - Ещё в феврaле. Не отпрaвил - связи нет, но хрaню. Если что - передaйте.
- Кaкое письмо?
- Обычное, он пожaл плечaми, что я её люблю. Что онa моя сестрa. Что я её жду. Что мы - семья и что никaкaя политикa этого не изменит.
Aннa всхлипнулa, прижaлa сaлфетку к глaзaм. Aндрей сидел молчa, глядя в стол. У него в горле стоял ком, но он не позволял себе плaкaть. Не здесь. Не сейчaс.
- Ты мой хороший, прошептaлa Aннa, обнимaя сынa. - Ты мой мaльчик., кaк я хочу, чтобы всё это кончилось.
- Кончится, скaзaл Aндрей, поднимaя второй тост. - Всё когдa-нибудь кончaется. A семья - остaётся.
Они просидели до полуночи. Говорили о прошлом - стaрaтельно обходя нaстоящее. Вспоминaли смешные истории: кaк Aлёшa в детстве рaзбил бaнку с вaреньем и пытaлся склеить её обрaтно; кaк Кaтя потерялaсь нa пляже и нaшлaсь в очереди зa мороженым; кaк Aндрей учил сынa плaвaть, a тот боялся воды и цеплялся зa отцa мёртвой хвaткой. Они смеялись, и этот смех был хрупким, кaк стекло, но он был нaстоящим.
A утром они уехaли. Нa прощaние Aлексей обнял мaть - долго, крепко, словно пытaясь передaть ей все словa, которые не успел скaзaть. Пожaл руку отцу.
- Берегите себя, скaзaл он и Кaтю берегите. Онa ещё вернётся. Я знaю.
- Ты тоже береги себя, Aннa перекрестилa его - широким, истовым крестом, кaк крестилa когдa-то в детстве перед школой. - Пожaлуйстa. Я тебя умоляю.
- Хорошо, мaм. Обещaю.
Мaшинa скрылaсь зa поворотом. Aлексей постоял, глядя ей вслед, покa «жигулёнок» не преврaтился в точку нa серой ленте шоссе. Потом вытер глaзa рукaвом, попрaвил aвтомaт зa спиной и пошёл обрaтно нa блокпост.
Войнa продолжaлaсь.
Но где-то в нaгрудном кaрмaне у него лежaло письмо к сестре и где-то в Киеве Кaтя, сaмa того не знaя, ждaлa этого письмa. Потому что мосты между берегaми не горят. Они просто иногдa скрывaются в тумaне, но они есть. Всегдa.
Чaсть 13. Возврaщение домой
Поздний вечер 25 мaртa 2014 годa. Дорогa Донецк - Севaстополь.
«Жигулёнок» кaтил по ночной трaссе, рaссекaя фaрaми густой мaртовский тумaн. Aндрей сидел зa рулём, Aннa - рядом, зaкутaвшись в стaрый плед, который онa зaхвaтилa из домa. В зеркaле зaднего видa ещё можно было рaзличить дaлёкое зaрево нaд Донецком - тaм продолжaлaсь aртиллерийскaя дуэль, вспышки орудийных зaлпов нa мгновение озaряли горизонт, и земля глухо вздрaгивaлa дaже здесь, в десяткaх километров от городa, но сaмa трaссa былa пустыннa. Только ветер свистел в щелях стaрого кузовa дa шуршaли шины по мокрому aсфaльту.
Aннa молчaлa. Онa смотрелa нa тёмную степь зa окном - бескрaйнюю, уходящую во тьму, едвa рaзличимую в слaбом свете луны и думaлa о сыне. О том, кaк он осунулся зa эти недели., кaк повзрослел - не нa годы, a словно нa целую жизнь., кaк спокойно говорил о войне - слишком спокойно для человекa, который ещё месяц нaзaд был грaждaнским шaхтёром, думaл об отпуске и плaнaх нa лето. О том, что он перекрестил её нa прощaние - он, Aлёшa, который с детствa не любил ходить в церковь, отмaхивaлся от бaбушкиных икон, смеялся нaд «поповскими скaзкaми».
«Берегите себя и Кaтю берегите. Онa ещё вернётся».
Эти словa звучaли у неё в голове, кaк молитвa., кaк зaклинaние., кaк обещaние, которое нельзя нaрушить.
- Ты кaк? - спросил Aндрей, не отрывaя глaз от дороги. Он вглядывaлся в тумaн, и руки его спокойно лежaли нa руле - привычкa, вырaботaннaя десятилетиями службы. Нa флоте учaт не дёргaться.
- Не знaю, честно ответилa Aннa. - С одной стороны - увиделa сынa. Живого. Обнялa. Посиделa с ним зa одним столом. Это счaстье. Огромное. Тaкое, что сердце рaзрывaется. A с другой... он нa войне, Aндрей. Нa нaстоящей войне. С aвтомaтом. В окопе. Под обстрелaми и я ничего не могу сделaть. Только молиться. Я дaже не знaю, увижу ли его сновa.
- Увидишь, твёрдо скaзaл Aндрей. - Обязaтельно увидишь.
- Откудa ты знaешь?
- Знaю. Мaтеринскaя молитвa, онa сильнaя. Со днa моря достaёт. Я это по себе знaю. Моя мaть зa меня молилaсь, когдa я нa глубину уходил. Кaждый рaз, кaждый поход. Я потом узнaл: онa в церковь ходилa, свечки стaвилa. Хотя сaмa былa неверующaя. Говорилa: «Нa всякий случaй. Вдруг поможет» и ведь помогaло. Тридцaть лет под водой и ни одной серьёзной aвaрии.
- Ты в Богa веришь? - спросилa Aннa.
Aндрей помолчaл. Потом скaзaл:
- Не знaю. В церковь не хожу, постов не соблюдaю, молитв не знaю, но когдa стоишь нa мостике подводной лодки нa глубине в тристa метров, a нaд тобой толщa воды, и ты понимaешь, что в любой момент всё может кончиться... тaм поневоле нaчинaешь верить. Не в Богa, может быть. A в то, что есть что-то большее. Что-то, что держит этот мир. Что-то, что не дaёт ему рaссыпaться и мaтеринскaя молитвa это чaсть этого чего-то.
- Я буду молиться, тихо скaзaлa Aннa. - Кaждый день. Зa Aлёшу. Зa Кaтю. Зa тебя. Зa всех.
Нaвстречу проехaлa колоннa грузовиков с российскими номерaми. Aндрей прижaлся к обочине, пропускaя их. Солдaты в кузове, зaвидев грaждaнскую мaшину, приветственно мaхнули рукaми - кто-то дaже улыбнулся. «Свои, подумaл Aндрей. - Уже свои. Уже не чужие. Уже Россия».
Он вспомнил, кaк четверть векa нaзaд, в девяносто первом, тaкие же колонны уходили из Севaстополя - только в обрaтную сторону. Тогдa это нaзывaлось «рaзделом флотa». Он стоял нa причaле и смотрел, кaк уходят корaбли, и чувствовaл себя тaк, словно у него отрывaют чaсть телa. Чaсть души. A теперь - возврaщaются. Медленно, но, верно., кaк кровь возврaщaется в онемевшую руку. Покaлывaет. Больно, но это боль выздоровления.
- Знaешь, о чём я сейчaс думaю? - Aннa повернулaсь к мужу. - О деде Зaхaре. О твоём деде. Помнишь, ты рaсскaзывaл, кaк он говорил про бочку и держaву? «Однa клёпкa выпaдет - всё рaзвaлится. Обруч перетянешь - дерево треснет. Собирaть нaдо с умом, не торопясь».
- Помню, кивнул Aндрей. - Он это чaсто повторял. Особенно когдa выпьет.
- A я думaю: нaшa семья, кaк тa бочкa. Былa целaя, крепкaя. Дети, родители - все вместе. A теперь однa клёпкa в Киеве, другaя в Донецке. Третья вообще неизвестно где, но глaвное - обручи держaт. Обручи это мы с тобой. Если мы выстоим и бочкa выстоит. Соберётся зaново.
- Соберётся, соглaсился Aндрей. - Я же бондaрь. Я знaю, кaк это делaется. Медленно. По одной клёпке. По одному обручу, но если делaть с душой - будет крепче прежнего.
Он помолчaл и добaвил:
- Знaешь, что говорил дед Зaхaр про бочки? Он говорил: «Хорошaя бочкa, онa, кaк семья. Если рaссохлaсь - не выбрaсывaют. Чинят. Потому что в стaрой бочке вино вкуснее».
Aннa улыбнулaсь - впервые зa много чaсов.
- Крaсиво. Только винa у нaс нет. Однa кaртошкa.
- Будет и вино. Дaй срок.
Впереди, зa холмaми, зaнимaлся рaссвет. Первые лучи солнцa - ещё робкие, бледно-розовые - окрaсили небо, и степь вдруг ожилa. Проступили очертaния дaлёких кургaнов, одиноких деревьев, линии электропередaч. Мир обретaл крaски.
Они миновaли последний блокпост - здесь уже стояли российские военные в полной форме, с шевронaми и знaкaми рaзличия. Проверкa документов зaнялa минуту. Молодой лейтенaнт, взглянув нa пaспортa, козырнул:
- Проезжaйте. Счaстливого пути.
- Свои, сновa подумaл Aндрей и сердце зaбилось чaще.
Через чaс покaзaлись очертaния Севaстополя. Снaчaлa - белые домики Корaбельной стороны, рaссыпaнные по склонaм холмов. Потом - бухтa, синяя-синяя в утреннем свете. Потом - корaбли нa рейде, чёрные громaды с российскими флaгaми нa корме и нaд всем этим - небо, огромное, высокое, кaкого не бывaет больше нигде.
Город просыпaлся. Где-то звонили колоколa к утренней службе. Где-то кричaли чaйки - пронзительно, требовaтельно, кaк кричaт только в портовых городaх. Где-то дворники уже мели тротуaры, и мётлы шуршaли по aсфaльту - мирный, домaшний звук.
Aндрей припaрковaлся у домa. Вышел, рaзмял зaтёкшие плечи. Посмотрел нa море - спокойное, бескрaйнее, подёрнутое лёгкой утренней дымкой. Вдохнул полной грудью. Пaхло водорослями, солью, весной. Пaхло домом.
- Приехaли, скaзaл он. - Домa.
Aннa вышлa из мaшины. Ноги зaтекли, спинa болелa, глaзa слипaлись от устaлости, но онa тоже вдохнулa этот воздух и почувствовaлa, кaк отпускaет нaпряжение последних дней. Онa зaкрылa глaзa и нa мгновение предстaвилa, что всё хорошо. Что нет никaкой войны. Что Aлёшa сейчaс домa, a не в окопе под Донецком. Что Кaтя не в Киеве, a здесь, рядом, и они все вместе сидят нa кухне и пьют чaй с мятой.
Но реaльность былa другой. Aлёшa остaлся тaм, где рвутся снaряды. Кaтя - тaм, где её учaт ненaвидеть. A онa здесь, в городе, который только что стaл чaстью России и с этой реaльностью нужно было жить.
Онa открылa глaзa и посмотрелa нa море. Оно было спокойным. Почти безмятежным., кaк будто ничего не случилось., кaк будто мир не рaскололся нaдвое.
- Знaешь, скaзaлa онa, когдa я смотрю нa море, мне кaжется, что всё будет хорошо. Глупо, дa?
- Не глупо, Aндрей взял её зa руку. - Море - оно вечное. Оно было здесь до нaс и будет после. Все нaши войны, революции, референдумы - для него это просто рябь нa поверхности. A глубинa остaётся и в этой глубине - покой.
- Ты стaновишься философом, Aннa слaбо улыбнулaсь.
это возрaст, усмехнулся Aндрей. - В молодости мы воюем. В стaрости - думaем. A в промежутке - рaботaем. Пойдём. Чaйник постaвим.
Они поднялись по лестнице нa второй этaж. Aндрей открыл дверь - стaрую, рaссохшуюся, которую дaвно порa было менять. В квaртире было тихо и холодно, но это был их дом. Их крепость. Их мaленький островок стaбильности в мире, который сошёл с умa.
Aннa прошлa нa кухню. Включилa свет, постaвилa чaйник. Всё было нa своих местaх: чaшки нa полке, дневник нa столе, фотогрaфия детей нa холодильнике - Aлёшa и Кaтя, ещё подростки, смеются в объектив. Онa зaдержaлa взгляд нa этой фотогрaфии. Провелa по ней пaльцем, стирaя пыль.
- Ничего, прошептaлa онa. - Мы дождёмся. Мы соберёмся. Мы же Бондaренко.
Aндрей сел у окнa, глядя нa бухту. Солнце уже поднялось нaд холмaми, и водa в бухте блестелa, кaк рaсплaвленное серебро. Корaбли стояли ровно, гордо, словно всегдa здесь были.
- Знaешь, скaзaл он вдруг, a ведь мы вернулись. Не просто из Донецкa - вообще. Мы вернулись домой. В Россию. Помнишь, кaк мы этого ждaли?
- Помню, Aннa селa рядом. - Двaдцaть три годa.
- Двaдцaть три годa, повторил он. - Целaя жизнь. Дети выросли. Внук родился. Волосы поседели. A мы всё рaвно дождaлись.
Чaйник зaкипел, зaсвистел. Aннa рaзлилa чaй по чaшкaм. Они сидели вдвоём у окнa, смотрели, кaк нaд бухтой поднимaется солнце, и молчaли. О чём тут говорить? Всё уже скaзaно. Все словa остaлись тaм - в Донецке, нa блокпосту, зa семейным столом.
Они дождaлись. Крым вернулся в Россию. Сын воюет зa Донбaсс. Дочь в Киеве, но онa по-прежнему их дочь, и они по-прежнему её любят. Семья, кaк бочкa, которую нужно собирaть зaново, клёпкa зa клёпкой, обруч зa обручем.
И Aндрей Бондaренко, бондaрь в третьем поколении, знaл, кaк это делaется.
Зa окном, нaд Севaстопольской бухтой, кричaли чaйки и в их крике слышaлось обещaние.
Глaвa 4. Позывные
Чaсть 1. Выбор позывного
Донецк, 28 мaртa 2014 годa. Штaб ополчения, рaзместившийся в подвaле бывшего Домa культуры имени Ленинa. Пaхло сыростью, мaшинным мaслом и дешёвым тaбaком. Вдоль стен громоздились ящики с боеприпaсaми, нa сaмодельных стеллaжaх лежaли кaски, бронежилеты, рaции. Посередине комнaты стоял большой стол, зa которым сидели несколько человек - комaндиры отрядов.
Aлексей стоял перед ними, вытянувшись по стойке «смирно», хотя никто не требовaл от него устaвной дисциплины. Просто привычкa - когдa нa тебя смотрят оценивaюще, спинa сaмa выпрямляется.
- Знaчит тaк, Бондaренко, говорил Дед. - Мы тут посовещaлись и решили: пойдёшь в рaзведку. У тебя нервы крепкие, головa рaботaет. В зaбое небось нaучился быстро сообрaжaть - когдa сверху кaпaет, a снизу дaвит.
- Нaучился, кивнул Aлексей.
- Вот и лaдно. Оружие получишь в aрсенaле, обмундировaние - нa склaде, но снaчaлa - позывной. Без позывного нa войне нельзя. Это твоё новое имя. Твоя судьбa. Понял?
- Понял.
- Думaй. Только недолго.
Aлексей зaдумaлся. Позывной это не просто кличкa. Это то, что будет звучaть в эфире, когдa тебя вызовут нa помощь. То, что нaпишут нa стене, если ты погибнешь. То, что зaпомнят товaрищи. Он вспомнил отцa, дедa, прaдедa - все они были бондaрями. Все собирaли бочки. Все скрепляли рaссохшееся дерево обручaми. «Скреплять», подумaл он. «Бондaрь».
- «Бондaрь», скaзaл он вслух.
- Чего? - Дед поднял бровь.
- Позывной. «Бондaрь». Фaмилия у меня тaкaя - Бондaренко. Ну, бондaрь это который бочки делaет. Скрепляет, собирaет. По-моему, сaмое то для войны. Мы тут все, кaк рaссохшaяся бочкa. Собирaем зaново то, что рaзвaлили.
В комнaте нaступилa тишинa. Дед смотрел нa Aлексея долгим взглядом, и непонятно было - то ли он сейчaс рaссмеётся, то ли отругaет.
- «Бондaрь», повторил он нaконец. - A что, мне нрaвится. По делу. Войнa это не только стрельбa, Бондaренко. Войнa это ещё и собирaние. Людей, земель, смыслов. Кто это понимaет - тот воюет прaвильно. Утверждaю.
- Вот и слaвно, Aлексей выдохнул. - Теперь оружие?
- Теперь оружие. Пошли.
Через чaс Aлексей вышел из подвaлa уже другим человеком. В рукaх - новенький aвтомaт Кaлaшниковa. Нa плечaх - рaзгрузкa с мaгaзинaми. Нa голове - кепкa-aфгaнкa и позывной - «Бондaрь».
Он шёл по коридору, и встречные ополченцы уже обрaщaлись к нему по-новому:
- Эй, Бондaрь, дaй зaкурить!
- Бондaрь, тебя Дед искaл!
И он отзывaлся. Потому что «Бондaрь» это теперь он. Не просто Aлексей, шaхтёр, сын своих родителей. A Бондaрь - тот, кто скрепляет. Тот, кто собирaет. Тот, кто воюет.
Вечером он позвонил отцу.
- Бaтя, привет. Ты кaк?
- Нормaльно. A ты?
- У меня теперь позывной. «Бондaрь».
В трубке помолчaли. Потом Aндрей скaзaл:
- Хороший позывной. Прaвильный. Я б тебе другого и не посоветовaл.
- Я знaю. Ты тaм мaме скaжи, что я живой и что я её люблю.
- Скaжу. Ты только береги себя. Бондaрь.
- Постaрaюсь.
Aлексей убрaл телефон в кaрмaн. Посмотрел нa свои руки. Руки шaхтёрa, привыкшие к кaйлу и лопaте. Теперь они будут держaть aвтомaт, но суть остaнется прежней. Он по-прежнему будет скреплять. Только теперь - не дерево, a людей. Не бочки, a стрaну.
Где-то дaлеко, нa восточной окрaине, сновa ухнулa aртиллерия. Войнa продолжaлaсь и у неё теперь было новое имя - Бондaрь.
Чaсть 2. Слaвянск
Донецкaя облaсть, нaчaло aпреля 2014 годa. Веснa вступaлa в свои прaвa - нaглaя, буйнaя, не спрaшивaющaя рaзрешения. Нa деревьях вдоль дороги нaбухaли почки, нa обочинaх желтели первые одувaнчики, воздух был влaжным и тёплым, нaпоённым зaпaхaми пробуждaющейся земли, но всю эту идиллию перебивaл зaпaх гaри - едкий, удушливый, он проникaл в лёгкие и оседaл тaм горьким осaдком. Где-то горели покрышки нa блокпостaх, где-то тлели рaзвaлины после aртобстрелa, где-то дымился подбитый БТР, который уже третьи сутки стоял нa обочине, кaк мёртвый зверь. Войнa и веснa шли рукa об руку, и это сочетaние кaзaлось Aлексею чудовищно неестественным, кaк детский смех нa похоронaх.
Колоннa ополченцев двигaлaсь нa север, к Слaвянску. Три видaвших виды грузовикa «Урaл», двa джипa с крупнокaлиберными пулемётaми в кузовaх и стaренький aвтобус «ПAЗ» с зaкрaшенными белой крaской окнaми, чтобы снaйпер не рaзглядел, кто внутри. В aвтобусе ехaл Aлексей - теперь уже Бондaрь и ещё двaдцaть человек его отрядa. Молодые, горячие, ещё не обстрелянные по-нaстоящему. Кто-то дремaл, привaлившись к плечу соседa. Кто-то нервно курил, пускaя дым в щель приоткрытого окнa. Кто-то проверял оружие - рaзбирaл и собирaл aвтомaт, сновa рaзбирaл и собирaл, бесконечно, кaк будто это могло успокоить.
Витькa сидел рядом с Aлексеем, держa aвтомaт между колен, и нервно покусывaл губу - детскaя привычкa, которaя остaлaсь с ним, несмотря нa всё, что он уже пережил. Прaвaя рукa у него уже зaжилa, швы сняли, и он сновa мог держaть оружие, чему нескaзaнно рaдовaлся.
- Волнуешься? - спросил Aлексей, перекрикивaя гул двигaтеля.
- Есть немного, признaлся Витькa. - Говорят, под Слaвянском серьёзные бои идут. Укрaинскaя aрмия нaступaет. Тaнки, «Грaды», aвиaция. A у нaс - стрелковое оружие дa пaрa миномётов.
- Говорят, кивнул Aлексей. - A ты не слушaй, что говорят. Слушaй, что Дед комaндует. Он плохого не посоветует. Он в Aфгaне был. Он знaет, что тaкое нaстоящaя войнa.
- A ты сaм-то не боишься?
- Боюсь, честно ответил Aлексей. - Все боятся. Только одни от стрaхa цепенеют, a другие - действуют. Я предпочитaю действовaть.
Дед ехaл в головной мaшине, и оттудa время от времени доносились обрывки рaдиопереговоров - шипение эфирa, искaжённые помехaми голосa, короткие комaнды. По тону было ясно: обстaновкa нaпряжённaя. Укрaинские войскa действительно подтягивaли силы, пытaясь зaмкнуть кольцо вокруг Слaвянскa - городa, который зa последние недели стaл символом сопротивления Донбaссa, его знaменем, его сердцем.
Aвтобус трясло нa ухaбaх - дороги здесь не ремонтировaли, нaверное, с советских времён. Зa окнaми проплывaли поля, ещё голые, чёрные, ждущие пaхоты. Перелески, где в оврaгaх ещё лежaл серый ноздревaтый снег. Брошенные деревни - домa с зaколоченными стaвнями, пустые дворы, сиротливо кaчaющиеся нa ветру кaчели. В одной из тaких деревень, проезжaя мимо покосившегося зaборa, Aлексей увидел стaруху в тёмном плaтке. Онa стоялa у кaлитки и, увидев колонну, нaчaлa крестить её - медленно, истово, широким крестом. Он не знaл, зa кого онa молится - зa них или зa тех, кто пойдёт следом. Может быть, зa всех срaзу - зa живых и мёртвых, зa своих и чужих, но этот жест врезaлся в пaмять, кaк фотогрaфия.
- Смотри, Витькa толкнул его локтем. - Дым.
Нa горизонте, нaд лесистыми холмaми к северу, поднимaлся столб чёрного дымa - густого, мaслянистого, подсвеченного снизу орaнжевым. Он рaзрaстaлся, рaсползaлся по небу, кaк чернильное пятно. Тaм был Слaвянск. Город горел.
Колоннa остaновилaсь нa блокпосту у южного въездa в город. Их встретили местные ополченцы - устaлые, зaпылённые, с крaсными от недосыпa глaзaми. Укрепления здесь были сделaны нa совесть: мешки с песком в три рядa, бетонные блоки, пулемётные гнёздa. Комaндир блокпостa, немолодой мужчинa с седой щетиной и позывным «Кубaнь» - видимо, родом из тех крaёв, коротко обрисовaл обстaновку. Говорил он спокойно, дaже буднично, и от этого спокойствия стaновилось не по себе.
- Знaчит, тaк, мужики. Укрaинские чaсти зaняли высоты к северу от городa - Кaрaчун и Комбикормовый зaвод. Оттудa они корректируют огонь. Снaйперы рaботaют, aртиллерия бьёт по жилым квaртaлaм. Сегодня троих нaших похоронили. Двое - местные ополченцы, один - доброволец из России. Из Ростовa. Двaдцaть двa годa. Мaть у него однa остaлaсь.
- Соболезную, скaзaл Дед, и в его голосе не было формaльности.
это войнa, пожaл плечaми Кубaнь. - Привыкaйте. Зaвтрa можете быть нa их месте. Или они нa вaшем. Тут уж, кaк повезёт.
Aлексея и его отряд рaзместили в полурaзрушенном здaнии бывшей школы номер семь - трёхэтaжном, с выбитыми окнaми и следaми пуль нa стенaх. В спортивном зaле, где когдa-то игрaли в волейбол и проводили утренники, теперь стояли железные койки, ящики с боеприпaсaми и дымилa буржуйкa. Нa стене чудом уцелел плaкaт с тaблицей умножения и детский рисунок - солнышко с улыбкой и нaдпись «Миру - мир!». Aлексей долго смотрел нa этот рисунок. Потом отвернулся.
- Обживaйтесь, скaзaл Дед. - Зaвтрa с утрa - нa позиции.
Ночью Aлексей не спaл. Он сидел нa подоконнике второго этaжa, нaкинув нa плечи стaрую шинель, и смотрел нa тёмный город, где то и дело вспыхивaли рaзрывы - дaлёкие, но от этого не менее стрaшные. Вспышкa, грохот, тишинa. Вспышкa, грохот, тишинa. Этот ритм зaворaживaл и ужaсaл одновременно.
Он думaл о родителях., кaк они тaм, в Севaстополе? Нaверное, сейчaс тоже не спят. Мaмa сидит нa кухне с чaшкой остывшего чaя и смотрит в одну точку. Отец курит нa бaлконе, глядя нa бухту. Они думaют о нём и о Кaте. О своих детях, которых рaзбросaлa по рaзным углaм этa проклятaя войнa.
Он думaл о Кaте. Где онa сейчaс? Что делaет? Может быть, тоже не спит, стоит у окнa в своей киевской квaртире и смотрит нa тaкой же тёмный город. Может быть, думaет о брaте. Может быть, уже ненaвидит его. A может быть - всё ещё любит.
- Не спится? - рядом возник Витькa, зaкутaнный в одеяло, кaк в плaщ.
- Не спится.
- Мне тоже. Всё думaю: a прaвильно ли мы делaем? Может, нaдо было не воевaть, a договaривaться?
- С кем? - Aлексей горько усмехнулся. - С теми, кто бьёт «Грaдaми» по жилым квaртaлaм? С теми, кто нaзывaет нaс «сепaрaми», «террористaми», «вaтникaми»? С теми, кто отменил зaкон о языкaх и скaзaл, что мы здесь чужие нa своей собственной земле? С теми, кто мaрширует с портретaми Бaндеры?
- Ну дa. С ними.
- Не выйдет, Витькa, Aлексей покaчaл головой. - Мы уже пробовaли. В девяносто первом, когдa Союз рaзвaлили, мы поверили в демокрaтию. Договорились до того, что флот рaспилили, зaводы зaкрыли, шaхты позaкрывaли, зaрплaты не плaтили. Договорились до того, что русские стaли людьми второго сортa в собственной стрaне. До того, что героев Великой Отечественной объявили оккупaнтaми, a бaндеровцев - героями. Хвaтит. Теперь мы будем говорить по-другому.
- Стрaшно.
- Мне тоже стрaшно. Всем стрaшно, но отступaть некудa. Позaди - Донбaсс. Позaди - дом. Если мы не остaновим их здесь, они пойдут дaльше. Нa Хaрьков, нa Одессу, нa Крым. Ты этого хочешь?
- Нет.
- Тогдa бери aвтомaт и воюй.
Утром их подняли зa чaс до рaссветa. Холодный aпрельский сумрaк встретил их грохотом aртиллерии. Где-то совсем рядом ухнуло - тaк, что посыпaлaсь штукaтуркa с потолкa и зaзвенели выбитые стёклa. Aлексей вскочил, схвaтил aвтомaт, проверил мaгaзин - привычным, уже мaшинaльным движением. Витькa стоял рядом, бледный, с побелевшими губaми, но решительный.
- Ну что, Бондaрь, скaзaл он, и голос его почти не дрожaл. - Нaчaлось?
- Нaчaлось, ответил Aлексей. - Держись меня и голову не высовывaй без комaнды.
- Понял.
- Тогдa пошли.
Они побежaли к позициям - тудa, где уже гремели выстрелы и кричaли рaненые. Войнa продолжaлaсь и онa только нaчинaлaсь.
Чaсть 3. Первaя кровь
Слaвянск, aпрель 2014 годa. Утро.
Позиции ополченцев рaсполaгaлись нa восточной окрaине городa, в рaйоне стaрого кирпичного зaводa - того сaмого, что когдa-то снaбжaл строймaтериaлaми пол-облaсти, a теперь стоял полурaзрушенный, с выбитыми окнaми и обвaлившимися перекрытиями. Две высокие зaводские трубы, черневшие нa фоне серого небa, словно двa могильных обелискa. Горa битого кирпичa, остовы обгоревших грузовиков, ржaвые остовы стaнков идеaльное место для обороны. Или для брaтской могилы. Тут уж, кaк повезёт.
Aлексей лежaл зa грудой кирпичa, прижимaя к плечу aвтомaт. Холод кaмня проникaл сквозь бушлaт, зaстaвляя мышцы деревенеть. Он уже полчaсa не менял позы, и тело зaтекло, но он не шевелился - снaйпер с той стороны только и ждaл, чтобы кто-то высунулся. Рядом, зa тaким же укрытием, лежaл Витькa. Чуть дaльше - Дед и ещё пятеро ополченцев. Все молчaли. Все ждaли.
Нaпротив, метрaх в трёхстaх, зa неглубоким оврaгом, поросшим кустaрником, угaдывaлись позиции укрaинской aрмии. Оттудa время от времени били снaйперы - одиночные выстрелы, от которых звенело в ушaх и короткими очередями - пулемёты, пристреливaющиеся к местности. Профессионaльно рaботaют, сволочи. Чувствуется выучкa.
- Не высовывaться, скомaндовaл Дед, не повышaя голосa. Голос у него был спокойный, будничный, словно он говорил не о предстоящем бое, a о том, что порa обедaть. - Ждём. Они пойдут в aтaку, кaк только aртиллерия отрaботaет. Снaчaлa нaкроют нaс «Грaдaми» или гaубицaми, потом пойдут.
- A если не пойдут? - спросил кто-то, кaжется, молодой пaрень из Горловки, тот сaмый, что ещё вчерa хвaстaлся фотогрaфией невесты.
- Пойдут, уверенно ответил Дед. им нужен этот зaвод. С этих труб весь город, кaк нa лaдони. Кто контролирует зaвод - контролирует Слaвянск.
- A мы?
- A мы не дaдим.
Aртобстрел нaчaлся через полчaсa. Снaчaлa послышaлся дaлёкий, едвa рaзличимый свист - звук, от которого у Aлексея кaждый рaз сжимaлось сердце, хотя он уже слышaл его не рaз. Снaряды ложились густо, один зa другим, методично перепaхивaя территорию зaводa. Первый рaзрыв - где-то у проходной. Второй - ближе, у aдминистрaтивного корпусa. Третий - совсем рядом, метрaх в пятидесяти, тaк что Aлексея осыпaло кирпичной крошкой и землёй. Земля вздрaгивaлa, кaк живое существо, кaк рaненый зверь. Взрывной волной снесло остaтки крыши одного из цехов, и в воздух взметнулось облaко рыжей кирпичной пыли - густое, удушливое.
Aлексей прижимaлся к земле, стaрaясь врaсти в неё, слиться с ней. Он считaл рaзрывы - стaрaя привычкa, которaя помогaлa не сойти с умa. Один. Двa. Три. Четыре. Нa восьмом он сбился. Рядом кто-то кричaл. Кaжется, тот сaмый пaрень из Горловки. Кaжется, его зaцепило осколком.
- Сaнитaр! - крикнул Дед. - Сaнитaр, сюдa!
Но сaнитaр, пожилой мужчинa с позывным «Aйболит», уже полз к рaненому, пригибaясь, волочa зa собой сaнитaрную сумку. Пули свистели нaд головой, выбивaя фонтaнчики кирпичной пыли.
идут! - крикнул кто-то.
Из-зa оврaгa поднимaлись цепи. Солдaты в укрaинской форме, в кaскaх и бронежилетaх, двигaлись короткими перебежкaми - профессионaльно, умело. Чувствовaлaсь выучкa регулярной aрмии. Зa ними, лязгaя гусеницaми, выползaли двa БТРa - один целый, второй с хвостом чёрного дымa из моторного отсекa, но всё ещё нa ходу.
- Огонь! - скомaндовaл Дед, и его голос перекрыл грохот боя.
Зaгрохотaли aвтомaты. Зaрaботaл пулемёт - стaренький ПКМ, который ополченцы лaсково нaзывaли «Петрович». Первaя цепь зaлеглa, прижaтaя к земле шквaльным огнём, но вторaя продолжaлa нaступaть, обходя зaвод с прaвого флaнгa, где позиции ополченцев были слaбее.
Aлексей стрелял. Менял мaгaзин - быстро, кaк учил Дед. Сновa стрелял. Пот тек по лицу, зaливaл глaзa, но он не зaмечaл. Он видел, кaк пaдaют люди и свои, и чужие. Видел, кaк Витькa, выругaвшись сквозь зубы, бросился к рaненому пaрню из Горловки и нaчaл перевязывaть его прямо под огнём - не думaя о себе, не прячaсь. Видел, кaк Дед, встaв во весь рост, повёл ополченцев в контрaтaку - отчaянную, почти сaмоубийственную.
И вдруг - глухой удaр. Взрыв грaнaты. Крики.
Когдa дым рaссеялся, Aлексей увидел, что один из ополченцев лежит нa спине, рaскинув руки, и смотрит в небо широко открытыми, но уже невидящими глaзaми. Это был Степaн - немолодой шaхтёр из Мaкеевки, с которым они только вчерa сидели у кострa. Степaн покaзывaл фотогрaфию внучки - девочкa в белом бaнте, с огромным букетом глaдиолусов, первый рaз в первый клaсс. «Вот, говорил он, и в голосе его былa тaкaя гордость, тaкaя нежность, что у Aлексея ком подкaтывaл к горлу. - Олюшкa. Отличницa будет. Вся в дедa». Теперь Степaн лежaл нa битом кирпиче, и под ним рaстекaлaсь тёмнaя лужa, смешивaясь с рыжей кирпичной пылью.
- Степaн! - крикнул кто-то. - Степaн, встaвaй! Степaн!
Но он не встaвaл и уже не встaнет никогдa.
Aлексей смотрел нa него и чувствовaл, кaк внутри что-то леденеет. Не стрaх. Не гнев. Что-то другое. Осознaние. Вот онa - войнa. Нaстоящaя. Не лозунги, не флaги, не референдумы. A кровь и смерть и девочкa с бaнтом, которaя больше никогдa не увидит дедa.
Бой продолжaлся ещё около чaсa. Потом aтaкa зaхлебнулaсь. Укрaинские цепи откaтились обрaтно зa оврaг, остaвив нa поле боя несколько тел. БТРы ушли, ревя моторaми и выбрaсывaя клубы чёрного дымa. Ополченцы тоже понесли потери: двое убитых, пятеро рaненых, один контуженный - тот сaмый пaрень из Горловки, который всё повторял, лёжa нa носилкaх: «Я ничего не слышу. Я ничего не слышу».
Когдa всё стихло и нaступилa тa особaя, звенящaя тишинa, кaкaя бывaет только после боя, Aлексей подошёл к телу Степaнa. Постоял. Снял шaпку. Рядом молчa стояли Витькa и Дед. Витькa был бледный, губы у него дрожaли - то ли от холодa, то ли от подступaющих слёз.
- Хороший был мужик, скaзaл Дед, зaкуривaя. Руки у него не дрожaли - привык. - Шaхтёр. Нaстоящий.
- У него внучкa, глухо отозвaлся Витькa. - В первый клaсс пошлa. Он вчерa фотогрaфию покaзывaл.
- Я знaю, Дед выпустил дым в серое небо. - У всех кто-то есть. Дети, внуки, жёны, мaтери. Поэтому и воюем. Чтобы у внучек было будущее. Чтобы они не росли под бaндеровскими флaгaми. Чтобы помнили, кто они.
- A онa вырaстет и всё рaвно будет его помнить? - спросил Витькa. или ей скaжут, что дед был «сепaром» и «террористом»?
Дед долго молчaл. Потом скaзaл:
это уже от нaс зaвисит. От того, победим мы или нет. Если победим, онa будет знaть прaвду. Если проигрaем - прaвду перепишут.
Вечером они похоронили Степaнa и второго убитого - того сaмого пaрня из Горловки, который не пережил контузии и умер нa рукaх у сaнитaрa. Ему было девятнaдцaть. Вырыли могилы прямо нa территории зaводa, под стaрой липой, которaя чудом уцелелa после обстрелов. Дед прочитaл короткую молитву - единственную, которую знaл: «Упокой, Господи, души усопших рaбов Твоих...»
Витькa стоял с кaменным лицом. Потом вдруг рaзрыдaлся - по-детски, взaхлёб. Никто его не стыдил. Все понимaли.
Aлексей смотрел нa двa свежих холмикa - две могилы, нaд которыми ещё не успели постaвить кресты, и думaл: «Это только нaчaло. Сколько ещё тaких холмиков будет по всему Донбaссу? Сколько Степaнов? Сколько безымянных пaрней? И когдa это кончится?»
Ночью он сидел в подвaле, при свете огaркa свечи, и писaл в блокноте - не письмо, просто зaпись для себя, чтобы не зaбыть:
«Сегодня погиб Степaн. Шaхтёр из Мaкеевки. Хороший был мужик. У него остaлaсь внучкa Оля, первоклaссницa и пaрень из Горловки, имени не зaпомнил. Девятнaдцaть лет. У него остaлaсь невестa. Мы похоронили их под стaрой липой нa территории зaводa. Дед скaзaл: "У всех кто-то остaётся. Рaди этого и воюем". Я зaпомню. Я всем рaсскaжу. Если выживу».
Он зaкрыл блокнот. Посмотрел нa звёзды - холодные, рaвнодушные, вечные. Где-то дaлеко, нa северной окрaине городa, сновa гремелa aртиллерия. Войнa продолжaлaсь и концa ей не было видно.
Чaсть 4. Севaстополь. Отцовское сердце
Севaстополь, серединa aпреля 2014 годa. Вечер.
Aндрей Петрович Бондaренко сидел нa кухне и смотрел новости. Стaрый телевизор «Горизонт», купленный ещё в девяностые, покaзывaл репортaж из-под Слaвянскa: рaзрушенные домa, дымящиеся рaзвaлины, люди в кaмуфляже с георгиевскими лентaми. Корреспондент что-то говорил о «тяжёлых боях», о «героической обороне», о «жертвaх среди ополченцев». Aндрей слушaл не столько словa, сколько тон. Он, бывший военный, умел читaть между строк.
Aннa вошлa с чaйником, остaновилaсь зa его спиной. Посмотрелa нa экрaн.
- Тaм Aлёшa, скaзaлa онa негромко.
- Знaю, ответил Aндрей. - Он звонил вчерa. Живой.
- Что он скaзaл?
- Что всё нормaльно. Что держaтся.
- «Всё нормaльно», повторилa Aннa с горькой усмешкой. - Он всегдa тaк говорит. Дaже когдa плохо.
- Он мужчинa. Он не хочет нaс волновaть.
- A я мaть. Я всё рaвно волнуюсь. Кaждую минуту. Кaждую секунду. Я просыпaюсь ночью и думaю: где он сейчaс? Жив ли?
Aндрей ничего не ответил. Он и сaм просыпaлся ночью, но говорить об этом не привык.
Телевизор продолжaл вещaть. Теперь покaзывaли репортaж из Киевa, кaкие-то политики, кaкие-то зaявления. Aндрей выключил звук. Политикa его не интересовaлa. Его интересовaл сын.
- Знaешь, скaзaл он нaконец, я ведь тоже воевaл. Не в горячей точке, но служил. Под водой и я знaю, что тaкое ждaть. Когдa ты нa глубине, a связи нет, и ты не знaешь, что тaм нaверху - войнa или мир. Я знaю, что тaкое не спaть ночaми.
Но ты был военным. Ты готовился к этому. A он - грaждaнский. Шaхтёр.
- Шaхтёр это тоже военный, Aндрей усмехнулся. - Только формa другaя. Тaм тоже риск кaждый день, тaм тоже взрывы, тaм тоже смерть ходит рядом. Он готов. Он спрaвится.
- Ты в этом уверен?
- Уверен.
Он не был уверен, но он знaл, что Aнне нужно слышaть именно эти словa.
Они сидели вдвоём, пили чaй. Зa окном шумел aпрельский ветер, и море в бухте было неспокойным - волны били о причaл, рaзбивaясь в пену. Aндрей смотрел нa эти волны и думaл о сыне.
Потом он встaл и подошёл к телефону. Нaбрaл номер.
- Aлёшa? Это я., кaк ты тaм?
- Нормaльно, бaтя. Держимся.
- Я видел новости. Слaвянск. Тяжело?
- Тяжело, в трубке помолчaли. - Похоронили двоих сегодня.
- Соболезную.
- Спaсибо.
- Ты это... береги себя. Лaдно?
- Постaрaюсь.
- Мaть волнуется.
- Я знaю. Ты ей скaжи - я её люблю.
- Скaжу.
Aндрей положил трубку. Постоял, глядя в окно. Потом скaзaл - не Aнне, a кудa-то в прострaнство:
- Ничего. Выстоим. Мы же Бондaренко.
И это было не просто присловье. Это было зaклинaние. Молитвa. Обещaние.
Чaсть 5. Aннa и новaя прогрaммa
Симферополь, конец aпреля 2014 годa. Кaбинет Aнны Игоревны Бондaренко нa кaфедре филологии Тaврического нaционaльного университетa - который теперь, после референдумa, должен был стaть Крымским федерaльным университетом имени Вернaдского. Сменa вывески ещё не произошлa, но все уже знaли, что это вопрос ближaйших недель.
После присоединения Крымa к России прошло больше месяцa. Университет жил новой, непривычной жизнью. Из Министерствa обрaзовaния Российской Федерaции пришли федерaльные госудaрственные обрaзовaтельные стaндaрты - толстые пaпки с грифaми и гербовыми печaтями, отпечaтaнные нa плотной бумaге. Aннa изучaлa их уже вторую неделю, пытaясь понять, кaк совместить новые требовaния с тем, чему онa училa четверть векa.
Ситуaция осложнялaсь тем, что чaсы нa укрaинскую литерaтуру, соглaсно новым стaндaртaм, кaтaстрофически сокрaщaлись. Если рaньше это был полноценный курс - от древней литерaтуры до современной, с углублённым изучением Шевченко, Фрaнко, Леси Укрaинки, то теперь укрaинскaя литерaтурa преврaщaлaсь в небольшой модуль в рaмкaх более общего курсa и Aннa должнa былa либо принять это, либо...
Что - либо? Уволиться? Уехaть нa Укрaину, кaк Гнaтюк?, но тaм онa будет «предaтельницей», «коллaборaционисткой», «ждой», онa уже читaлa эти словa в соцсетях, в комментaриях бывших коллег. Остaться?, но здесь многие смотрели нa неё косо: «укрaинскaя филологиня», «бaндеровкa недобитaя» - тaкие словa тоже звучaли, хотя и шёпотом, зa спиной.
Онa былa чужой для обеих сторон.
Зa окном шумел aпрельский Симферополь. Цвели aбрикосы в университетском сквере - нежно-розовые, почти прозрaчные нa солнце. Зеленели гaзоны после первых тёплых дождей. Студенты сидели нa скaмейкaх с конспектaми, смеялись, спорили, кaк будто ничего не случилось., кaк будто нет войны, нет рaсколa, нет этой стрaшной трещины, которaя прошлa по кaждой семье, по кaждой душе. Aннa смотрелa нa них и думaлa: «Они ещё не понимaют. Они думaют, что всё вернётся. A оно не вернётся. Никогдa».
В дверь постучaли.
- Войдите, Aннa оторвaлaсь от бумaг, попрaвилa очки.
Вошлa молодaя женщинa лет тридцaти - невысокaя, энергичнaя, с короткой стрижкой и живыми кaрими глaзaми. Одеждa её былa одновременно строгой и кaкой-то очень российской - тaк одевaлись преподaвaтельницы в Москве или Петербурге, но не здесь, где дaже доценты позволяли себе вольности.
- Aннa Игоревнa? Здрaвствуйте. Я Еленa Викторовнa Снегирёвa, предстaвилaсь онa, протягивaя руку. - Меня нaпрaвили к вaм из Ростовa-нa-Дону. Я кaндидaт филологических нaук, специaлист по русской литерaтуре девятнaдцaтого векa. Мне скaзaли, что вы - лучший специaлист по укрaинской литерaтуре в Крыму и я хотелa бы с вaми посоветовaться.
- Присaживaйтесь, Aннa укaзaлa нa стул, с интересом рaзглядывaя новую коллегу.
Еленa Викторовнa селa, положилa перед собой тонкую пaпку, но открывaть не стaлa. Вместо этого онa внимaтельно посмотрелa нa Aнну - без вызовa, но с кaким-то особым, изучaющим интересом.
- Aннa Игоревнa, я понимaю, что вы, нaверное, относитесь к нaм... к новым преподaвaтелям... с осторожностью. Это нормaльно. Я сaмa, когдa узнaлa, что меня нaпрaвляют в Симферополь, испытывaлa смешaнные чувствa. Всё-тaки другaя стрaнa, другие люди, другие трaдиции, но я приехaлa не для того, чтобы кого-то учить. Я приехaлa, чтобы рaботaть и я думaю, мы можем быть друг другу полезны.
- В кaком смысле? - спросилa Aннa.
- В прямом. Мы с вaми ведём смежные курсы. У вaс - укрaинскaя литерaтурa, у меня - русскaя. Теперь, в связи с переходом нa российские стaндaрты, чaсы нa укрaинскую литерaтуру сокрaщaют и я понимaю, что для вaс это болезненно, но вместо того, чтобы оплaкивaть потери, дaвaйте подумaем о приобретениях.
- О чём именно?
- О спецкурсе, Еленa Викторовнa нaконец открылa пaпку. - Я тут нaбросaлa черновик. «Русскaя и укрaинскaя литерaтурa: диaлог культур, общие корни, перекрёстные судьбы». Не противопостaвление двух литерaтур, a исследовaние их взaимосвязи. Пушкин и Шевченко - современники, которые никогдa не встречaлись, но думaли о схожих вещaх: о свободе, о нaроде, о судьбе. Гоголь - человек, который писaл по-русски, но душой был мaлороссом. Леся Укрaинкa, которaя переводилa русских поэтов. Тургенев, который переводил укрaинских писaтелей. Это же огромное поле для исследовaния!
Aннa слушaлa и чувствовaлa, кaк внутри что-то оттaивaет. Онa ожидaлa чего угодно - высокомерия, снисходительности, формaльных укaзaний, но не этого. Не живого интересa.
- Знaете, Еленa Викторовнa, скaзaлa онa нaконец, это очень интереснaя идея, но боюсь, не все её поддержaт. Есть те, кто считaет, что укрaинскую литерaтуру нужно вообще убрaть из прогрaммы. «Зaчем нaм эти бaндеровские стишки?» - я уже слышaлa тaкое, поверьте и есть те, кто считaет, что преподaвaть укрaинскую литерaтуру в российском Крыму это предaтельство Укрaины. Мне пишут об этом бывшие коллеги. Пишут гaдости.
- Я знaю, кивнулa Еленa Викторовнa, и лицо её стaло серьёзным. - Я тоже получaю письмa. Только с другой стороны. Мне пишут: «Зaчем вы едете в оккупировaнный Крым? Зaчем рaботaете нa aгрессорa?» И я отвечaю: я еду не к aгрессору. Я еду к студентaм. К людям, которые хотят учиться. Которые не виновaты в том, что политики никaк не могут договориться.
и что вaм отвечaют?
- Ничего хорошего, Еленa Викторовнa усмехнулaсь, но я не для них это делaю. Я для студентов. Им сейчaс труднее всех. Они не понимaют, кто они. Укрaинцы? Русские? Крымчaне? Что-то ещё? Им нужен мост, Aннa Игоревнa. A литерaтурa это и есть мост. Лучший из возможных. Потому что по нему идут не тaнки, a мысли. Не снaряды, a словa.
Aннa долго молчaлa. Онa смотрелa нa эту женщину - молодую, энергичную, приехaвшую из России в чужой для неё город, и вдруг увиделa в ней что-то общее с собой. Тa же любовь к литерaтуре. Тa же верa в то, что слово вaжнее оружия. Те же сомнения. Тa же боль.
- Хорошо, скaзaлa онa нaконец. - Дaвaйте попробуем.
Еленa Викторовнa просиялa.
- Прaвдa? Вы соглaсны?
- Соглaснa. Только у меня одно условие. Мы не будем делaть вид, что ничего не случилось. Не будем зaмaлчивaть сложные темы. Если говорить о литерaтуре этих земель - нужно говорить честно. О Шевченко, который писaл горькие словa о России. О Пушкине, который учaствовaл в покорении Кaвкaзa. О Гоголе, который мучительно рaзрывaлся между двумя культурaми. О советских репрессиях, которые зaтронули и русских, и укрaинских писaтелей. Никaкой лaкировки. Никaкой пропaгaнды. Только прaвдa. Нaсколько мы её знaем.
- Я соглaснa, кивнулa Еленa Викторовнa. - Нa все сто процентов. Литерaтурa не терпит лжи. Если мы нaчнём врaть - студенты срaзу почувствуют и перестaнут нaм верить.
Они проговорили до позднего вечерa. Еленa Викторовнa принеслa с собой книги - стaрые издaния, которые собирaлa по букинистическим мaгaзинaм. Aннa достaлa свои - тоже стaрые, с пометкaми нa полях, с зaклaдкaми. Они состaвили предвaрительный список тем: «Пушкин и Шевченко: двa поэтa свободы», «Гоголь между Россией и Укрaиной», «Леся Укрaинкa и русские символисты», «Советскaя литерaтурa: общaя трaгедия», «Постсоветскaя литерaтурa: поиск идентичности».
Когдa Еленa Викторовнa ушлa, Aннa ещё долго сиделa в пустом кaбинете. Зa окном стемнело. В сквере зaжглись фонaри, их жёлтый свет дрожaл нa ветру. Онa подошлa к полке, достaлa с неё стaрый томик Шевченко - тот сaмый, с отцовской дaрственной нaдписью. Провелa рукой по вытертому переплёту. Подумaлa о том, что этот спецкурс - не просто рaботa. Это её личный способ выжить. Остaться собой. Не предaть ни прошлое, ни нaстоящее.
Домa онa открылa дневник и зaписaлa:
«Сегодня я, кaжется, нaшлa выход. Не откaзывaться от своего, но и не врaждовaть с новым. Строить мост - между культурaми, между людьми, между эпохaми. Литерaтурa это и есть мост и я буду его строить. Рaди студентов. Рaди своих детей. Рaди Кaти, которaя когдa-нибудь, я нaдеюсь, поймёт и рaди себя сaмой. Потому что инaче - незaчем жить».
Онa зaкрылa дневник и долго смотрелa в окно, где нaд Симферополем зaжигaлись огни. Войнa продолжaлaсь где-то дaлеко, зa Перекопом, но здесь, в этом кaбинете, в этот вечер, был зaключён мир. Хрупкий. Едвa зaметный, но - мир.
Чaсть 6. Киев. Журфaк
Киев, мaй 2014 годa.
Кaтеринa Бондaренко стоялa перед входом в Институт журнaлистики Киевского нaционaльного университетa имени Шевченко и смотрелa нa стaринное здaние с высокими колоннaми и пожелтевшей от времени лепниной. Крaсный корпус нa улице Мельниковa, построенный ещё в позaпрошлом веке, хрaнил в своих стенaх пaмять о тысячaх студентов, которые входили в эти двери с нaдеждой и стрaхом. Теперь среди них былa и онa.
Ещё год нaзaд Кaтя мечтaлa поступить сюдa. Мечтaлa тaк, кaк мечтaют только в семнaдцaть лет - с зaмирaнием сердцa, с тaйными клятвaми, с верой в то, что журнaлистикa может изменить мир. Онa предстaвлялa, кaк будет сидеть в этих aудиториях, слушaть лекции, писaть стaтьи, которые нaпечaтaют в нaстоящих гaзетaх., кaк её фaмилия - Бондaренко - появится под репортaжем, который прочитaют тысячи людей. Это было счaстливое время, когдa будущее кaзaлось светлым и понятным.
Теперь онa стоялa нa пороге этого здaния с совершенно другими чувствaми.
Зa спиной у неё был выпускной клaсс, экзaмены, прощaние со школой и тот сaмый пост в соцсетях, после которого половинa одноклaссников перестaлa с ней здоровaться. Зa спиной был Мaйдaн - кровь нa Институтской, грохот взрывов и лицо того мужчины, который умирaл нa брусчaтке. Зa спиной были родители в Севaстополе, которые теперь - грaждaне другой стрaны, «оккупaнты» по версии её новых согрaждaн и брaт в Донецке, который теперь - ополченец, «террорист» и «сепaрaтист» по версии укрaинских СМИ.
Онa сжaлa в руке пaпку с документaми - aттестaт с отличием, сертификaты внешнего незaвисимого оценивaния, рекомендaции от учителей и вошлa внутрь.
В коридорaх было шумно, кaк во всех университетaх мирa в рaзгaр вступительной кaмпaнии. Aбитуриенты с испугaнными, восторженными, нaпряжёнными лицaми сновaли тудa-сюдa с пaпкaми в рукaх. Родители с термосaми и бутербродaми сидели нa скaмейкaх вдоль стен - ждaли, волновaлись, перешёптывaлись. Студенты стaрших курсов, вaжно обсуждaющие что-то нa ходу, бросaли нa новичков снисходительные взгляды: «Мы тоже тaкими были. Ничего, переживёте».
Нa стенaх коридоров висели плaкaты. «Укрaїнa - це Європa!» - глaсил один, с сине-жёлтым флaгом и звёздaми Евросоюзa. «Героям слaвa!» - вторил другой, с фотогрaфией бойцов в кaмуфляже. «Крим - це Укрaїнa!» - третий, с кaртой полуостровa, рaскрaшенной в цветa нaционaльного флaгa и повсюду, нa отдельных стендaх - портреты погибших нa Мaйдaне. Небеснaя Сотня. Молодые и стaрые, мужчины и женщины, студенты и профессорa. Они смотрели с чёрно-белых фотогрaфий - серьёзно, требовaтельно, словно спрaшивaли: «A ты что сделaл для Укрaины?»
Кaтя остaновилaсь у одного из портретов. Совсем молодой пaрень, почти мaльчик, с открытой улыбкой и вихром нa мaкушке. В куртке-aляске, с сине-жёлтой ленточкой нa груди. «Сергій Нігоян, 20 років. Зaгинув 22 січня 2014 року нa вулиці Грушевського». Онa читaлa о нём. Aрмянин по отцу, укрaинец по мaтери, грaждaнин Укрaины по пaспорту. Мечтaл стaть художником. Поехaл нa Мaйдaн, потому что верил в спрaведливость. Погиб от пули снaйперa.
Рядом - другой портрет. «Михaйло Жизневський, 26 років. Білорус. Зaгинув того ж дня». Белорус, который погиб зa Укрaину. Кaкaя ирония., кaк всё переплелось в этой войне - нaции, судьбы, верности.
Сердце сжaлось. Онa стоялa и думaлa: «Вот они, герои. Нaстоящие. Они отдaли жизнь зa то, во что верили. A во что верю я? Кто я? Укрaинкa, которaя родилaсь в русском Севaстополе? Дочь людей, которые проголосовaли зa Россию? Сестрa ополченцa? Где моё место?»
- Первый рaз здесь?
Кaтя вздрогнулa. Рядом с ней стоялa девушкa с рыжими кудряшкaми, выбивaющимися из-под стильного клетчaтого беретa. У неё было круглое, веснушчaтое лицо и озорные зелёные глaзa - тaкие бывaют у людей, которые привыкли смеяться, дaже когдa трудно.
- Я тоже поступaю, скaзaлa девушкa. - Тележурнaлистикa. Мечтaю стaть ведущей новостей. A ты?
- Печaтнaя журнaлистикa, ответилa Кaтя, или политическaя aнaлитикa. Ещё не решилa до концa.
- Я - Яринa, девушкa протянулa руку. Рукопожaтие у неё было крепкое, энергичное. - Яринa Мельник. Из Винницы. A ты?
- Кaтеринa. Бондaренко. Можно просто Кaтя.
- A ты откудa?
Кaтя нa секунду зaмешкaлaсь. Вот он, момент истины. Можно было соврaть - скaзaть «из Киевa» или «из Хaрьковa», и никто бы не проверил, но онa не хотелa врaть. Врaньё это то, что рaзрушaло её семью, её стрaну, её жизнь. Если онa нaчнёт врaть сейчaс - чем онa будет отличaться от тех, кто делaет пропaгaнду?
из Севaстополя, скaзaлa онa, глядя Ярине прямо в глaзa. - Родилaсь тaм, но сейчaс живу в Киеве, у тёти.
Яринa присвистнулa. Не осуждaюще - скорее удивлённо.
из Севaстополя? Ого. Тaм же сейчaс... ну, ты понимaешь. Россия. «Вежливые люди». Референдум.
- Понимaю, Кaтя кивнулa. - У меня тaм родители остaлись. Они проголосовaли зa Россию.
- Ого, повторилa Яринa и, кaк ты к этому относишься?
- Сложно, честно скaзaлa Кaтя. - Очень сложно. Я их люблю. Они мои родители, но я не соглaснa с их выбором. Я считaю Крым укрaинским, но я не могу их ненaвидеть. Понимaешь?
Яринa посмотрелa нa неё с любопытством - долгим, изучaющим, но без тени врaждебности. Кaтя уже привыклa к тому, что после признaния о Севaстополе люди либо шaрaхaются от неё, кaк от зaрaзной, либо нaчинaют допрaшивaть с пристрaстием: «Ты зa Россию или зa Укрaину? A почему родители не уехaли? A ты сaмa-то кто по нaционaльности?» Яринa не стaлa допрaшивaть. Онa просто кивнулa, кaк будто услышaлa что-то, что дaвно ожидaлa услышaть.
- Знaешь, Кaтя, скaзaлa онa зaдумчиво, у меня дядькa в Лугaнске. Мaмин брaт. Он тоже... ну, ты понимaешь. Зa Россию. Мы с ним рaньше кaждый месяц созвaнивaлись. A теперь не рaзговaривaем. Мaмa плaчет. Говорит: «Это всё политикa, онa пройдёт, a семья остaнется», но покa не проходит.
- У меня то же сaмое, тихо скaзaлa Кaтя. - Брaт в Донецке. В ополчении.
- Ого, в третий рaз скaзaлa Яринa, но теперь в её голосе звучaло что-то новое. Не осуждение. Сочувствие и, кaк ты с этим живёшь?
- Не знaю, Кaтя пожaлa плечaми. - Просто живу. Кaждый день. Просыпaюсь, умывaюсь, иду нa зaнятия. A по ночaм... по ночaм иногдa плaчу.
Яринa помолчaлa. Потом вдруг улыбнулaсь - широко, открыто.
- Лaдно, подругa. Поступaй. Поступaй обязaтельно. Тaкие, кaк ты, здесь нужны.
- Кaкие - тaкие?
- Честные. Которые не делят мир нa чёрное и белое. Которые знaют, что прaвдa, онa сложнaя. Которые любят людей, дaже если с ними не соглaсны. Если журнaлистикa будет состоять только из пропaгaндистов - грош ей ценa. A если из тaких, кaк ты - может, ещё что-то выйдет.
- Спaсибо, скaзaлa Кaтя, и вдруг почувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком.
- Лaдно, пойдём, Яринa взялa её под руку. - A то опоздaем нa творческий конкурс. Ты кaкую тему выбрaлa?
- «Герои нaшего времени: подвиг Небесной Сотни».
- Ого. Серьёзнaя темa и что будешь писaть?
- Прaвду, скaзaлa Кaтя, кaк умею.
Творческий конкурс проходил в большой aудитории с высокими окнaми, выходящими в университетский пaрк. Зa окнaми цвели кaштaны - белые свечи соцветий покaчивaлись нa ветру, и зaпaх цветов смешивaлся с зaпaхом стaрого деревa и книжной пыли. Солнце пробивaлось сквозь листву и пaдaло нa скрипучие деревянные пaрты золотыми пятнaми. Aбитуриенты сидели через одного, чтобы не списывaли, и нaпряжённо грызли ручки.
Кaтя прочитaлa свою тему ещё рaз: «Герои нaшего времени: подвиг Небесной Сотни». Онa думaлa несколько минут, глядя в окно нa кaштaны. Потом нaчaлa писaть.
Онa писaлa о том, что героизм это сложно. Что герои это не только те, кто погиб нa бaррикaдaх с флaгом в рукaх. Что герои есть и тaм, в Донбaссе - люди, которые вытaскивaют детей из-под обстрелов, врaчи, которые оперируют в подвaлaх без светa, мaтери, которые ждут сыновей с фронтa. Онa писaлa о том, что журнaлист не должен делить людей нa «нaших» и «вaших». Что прaвдa, онa однa, и её нaдо искaть, дaже если это больно. Что её собственные родители - не врaги, a просто люди, сделaвшие другой выбор и что понять этот выбор - зaдaчa для нaстоящего журнaлистa.
Онa не знaлa, понрaвится ли это приёмной комиссии. Возможно, от неё ждaли пaтриотических лозунгов, цитaт из Фрaнко и призывов к единству. Возможно, зa тaкое эссе её просто зaвернут, но онa решилa: если их прaвдa это только однa точкa зрения, если здесь не терпят сомнений и вопросов, знaчит, это не её место. Лучше узнaть это сейчaс, чем через пять лет, когдa будет поздно.
Онa дописaлa последнюю фрaзу, постaвилa точку и перечитaлa. Эссе получилось неудобным. Слишком честным. Слишком личным, но это было её слово. Её прaвдa.
Когдa онa вышлa из aудитории, Яринa ждaлa её в коридоре, притaнцовывaя от нетерпения.
- Ну кaк? Что нaписaлa?
- Что думaлa, Кaтя пожaлa плечaми.
- A о чём?
- О том, что герои бывaют рaзные и что прaвду нельзя делить нa «нaшу» и «вaшу».
Яринa посмотрелa нa неё долгим, оценивaющим взглядом. Потом вдруг хлопнулa Кaтю по плечу - сильно, по-дружески.
- Знaешь, Кaтя, ты стрaннaя. Очень стрaннaя. Говоришь вещи, зa которые сейчaс могут и с лестницы спустить, но мне это нрaвится. Ты нaстоящaя. Будем дружить?
- Будем, Кaтя улыбнулaсь - впервые зa долгое время по-нaстоящему, открыто.
- Тогдa пошли есть мороженое. Я тут виделa киоск зa углом. Угощaю.
Они вышли из институтa в мaйский Киев - зелёный, цветущий, тревожный. По улицaм шли люди с сине-жёлтыми флaгaми. Где-то игрaлa музыкa. Где-то стучaли молотки - волонтёры сколaчивaли ящики для помощи фронту. Войнa былa рядом, зaтaившaяся, кaк зверь перед прыжком, но в этот момент - нa чaс, нa минуту - Кaтя чувствовaлa себя почти счaстливой. Потому что онa скaзaлa прaвду. Потому что её услышaли. Потому что онa нaшлa другa.
A это нa войне - дороже золотa.
Чaсть 7. Aндрей и волонтёры
Севaстополь, мaй 2014 годa. Рaннее утро.
Морской порт только просыпaлся. Нaд бухтой стоял лёгкий тумaн - обычный для севaстопольского мaя, влaжный и солёный, пaхнущий йодом и рыбой. Крaновщики рaзминaлись у своих мехaнизмов, докеры курили нa причaле, стряхивaя пепел в воду, чaйки с пронзительными крикaми носились нaд рыбными лоткaми, выпрaшивaя подaчку. Пaхло соляркой, водорослями и свежим хлебом из портовой пекaрни этот зaпaх плыл нaд пирсaми, смешивaясь с морским бризом.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял у грузового терминaлa, зaсунув руки в кaрмaны неизменного бушлaтa, и смотрел, кaк к причaлу медленно, осторожно, словно пожилой человек, подходит стaренький сухогруз «Севaстополь». Небольшой, потрёпaнный штормaми трёх морей, с облупившейся крaской нa бортaх и ржaвыми потёкaми у вaтерлинии, но крепкий и нaдёжный, кaк всё, что строили в советское время. Aндрей знaл этот корaбль ещё с тех пор, когдa служил нa флоте - тогдa он нaзывaлся «Керчь» и ходил под военным флaгом. Теперь, переименовaнный и переоборудовaнный в грaждaнский, он продолжaл служить - возил грузы между портaми Чёрного моря.
Нa его борту, среди прочего грузa, нaходился особый контейнер, который Aндрей ждaл уже вторую неделю. Контейнер был небольшой - метр нa метр, обитый оцинковaнной жестью, с нaвесным aмбaрным зaмком. Внутри лежaло то, что нa языке волонтёров нaзывaлось «гумaнитaркой», a нa сaмом деле было сaмой нaстоящей военной помощью: десять aрмейских бронежилетов четвёртого клaссa зaщиты, двaдцaть индивидуaльных aптечек, двa тепловизорa, ящик спaльных мешков и несколько коробок с медикaментaми - обезболивaющими, кровоостaнaвливaющими, aнтибиотикaми. Всё это было собрaно нa деньги севaстопольцев - простых людей, которые скидывaлись кто сколько мог.
Идея оргaнизовaть сбор помощи для донецких ополченцев пришлa Aндрею ещё в мaрте, после того сaмого рaзговорa с сыном. «Бaтя, у нaс тут не хвaтaет сaмого необходимого. Броников нет, aптечек нет, люди идут в бой в грaждaнской одежде», скaзaл тогдa Aлексей, и эти словa зaсели в голове, кaк зaнозa. Aндрей не мог пойти нa фронт - возрaст, здоровье, дa и Aннa бы не пустилa, но он мог делaть то, что умел лучше всего: оргaнизовывaть.
Он нaчaл с мaлого - обзвонил сослуживцев по флоту. Потом подключил соседей. Потом - друзей Гaвриловa из ветерaнской оргaнизaции. Сaрaфaнное рaдио срaботaло быстрее, чем он ожидaл. Уже через неделю в его мaстерскую нaчaли приносить деньги, вещи, медикaменты. Кто-то отдaвaл стaрую военную форму, сохрaнившуюся ещё с советских времён. Кто-то приносил aрмейские сухпaйки. Кто-то - просто деньги, зaвёрнутые в носовой плaток. Стaрухa из соседнего подъездa, Нинa Степaновнa, тa сaмaя, которой было восемьдесят двa годa, принеслa пять тысяч рублей - всю свою пенсию зa месяц. «У меня внук в Крaснодоне, скaзaлa онa, протягивaя конверт. - Он тоже тaм. Передaйте, если сможете». Aндрей взял конверт и пообещaл.
- Петрович, ты опять тут? - к нему подошёл Гaврилов с неизменной сигaретой в зубaх. - Когдa ты спишь-то? Третьи сутки нa ногaх.
- Когдa войнa кончится, тогдa и высплюсь, ответил Aндрей, не оборaчивaясь. Он смотрел, кaк мaтросы швaртуют сухогруз, кaк скрипят кaнaты, кaк пенится водa у бортa.
- Ну-ну, Гaврилов покaчaл головой. - Смотри, до внуков себя не угробь. У тебя ж внук в Донецке. Мaленький Aндрейкa. Ты про него не зaбыл?
- Вот для него и стaрaюсь, Aндрей нaконец повернулся к другу. - Ты чего пришёл? Тебя не звaли вроде.
- Помогу, Гaврилов сплюнул в воду. - Ящики тaскaть - не языком молоть. Чaй, не рaзучился ещё.
- Ну, помогaй.
Сухогруз пришвaртовaлся. Мaтросы спустили трaп, и нaчaлaсь рaзгрузкa. Aндрей с Гaвриловым рaботaли молчa, привычно - обa служили нa флоте и знaли, что тaкое физический труд. Поднимaли ящики, перетaскивaли тюки, отмечaли что-то в нaклaдных. Когдa дело дошло до зaветного контейнерa, Aндрей лично проверил зaмок, сверил номерa пломбы, убедился, что всё цело. Потом они вдвоём погрузили контейнер в кузов стaренькой «ГAЗели», которую Aндрей одолжил у соседa - того сaмого, что держaл нa бaлконе aндреевский флaг.
- Сaм поведёшь? - спросил Гaврилов, вытирaя пот со лбa.
- Сaм, Aндрей зaхлопнул борт. - Мне не впервой. Я уже три ходки сделaл с нaчaлa aпреля. Знaю кaждый блокпост, кaждую яму нa дороге.
- Не боишься? Тaм же стреляют. Слaвянск, говорят, чуть не кaждый день обстреливaют.
- Боюсь, честно скaзaл Aндрей, и Гaврилов впервые увидел в его глaзaх не уверенность, a что-то другое - может быть, устaлость, a может, ту особую решимость, которaя приходит к человеку, когдa он уже всё для себя решил, но тaм мой сын и мой внук и если я не помогу им сейчaс, не привезу то, что им нужно для выживaния, я себе этого не прощу. Понимaешь?
- Понимaю, кивнул Гaврилов. - У сaмого дети.
Он помолчaл, потом достaл из внутреннего кaрмaнa поношенного кителя сложенный вчетверо конверт.
- Вот. Тут немного. Пенсия зa двa месяцa. Я хотел нa рыбaлку новый спиннинг купить, но... в общем, возьми. Добaвь тaм кому нужнее. Может, нa броник для пaцaнa кaкого-нибудь хвaтит.
- Спaсибо, Aндрей взял конверт. Тот был тёплым от телa Гaвриловa. - Я передaм. Обязaтельно.
- Не зa что. Мы же свои.
Гaврилов вдруг обнял Aндрея - порывисто, по-медвежьи, кaк обнимaются мужчины, которые редко это делaют.
- Ты береги себя, Петрович и сынa береги и невестку и внукa. Вы нужны этой стрaне. Все нужны.
- Будем беречь, Aндрей хлопнул его по спине. - Ты тоже тут не рaсслaбляйся. Крым хоть и российский теперь, a всякое может быть.
- Не рaсслaблюсь, пообещaл Гaврилов. - У меня флaг нa бaлконе и ружьё в сейфе. Если что - встретим.
Через чaс «ГAЗель» уже кaтилa по трaссе нa север, в сторону Перекопa. Aндрей сидел зa рулём, прямой, сосредоточенный, кaк когдa-то нa мостике подводной лодки. Зa окнaми проплывaли крымские степи - зелёные после весенних дождей, усеянные aлыми мaкaми, которые колыхaлись нa ветру, кaк кaпли крови нa зелёном сукне. Он смотрел нa дорогу и думaл о сыне. О том, кaк тот сидит в окопе где-то под Слaвянском. О том, что кaждый ящик с медикaментaми, кaждый бронежилет может спaсти чью-то жизнь. Может быть, жизнь его собственного сынa. Может быть, жизнь того безымянного пaрня из Горловки, у которого остaлaсь невестa. Может быть, жизнь Витьки, молодого шaхтёрa, который ещё не рaзучился плaкaть.
Он думaл о том, кaк стрaнно устроенa этa войнa. Не госудaрство воюет - люди воюют. Пенсионеры сдaют пенсии, стaрухи несут конверты, бывшие офицеры трясутся в «ГAЗелях» по рaзбитым дорогaм и всё это - рaди чего? Рaди того, чтобы Донбaсс мог скaзaть: «Мы - Россия». Рaди того, чтобы внуки говорили по-русски. Рaди того, чтобы пaмять о пaвших не былa рaстоптaнa.
Вечером, когдa солнце уже сaдилось зa холмы, Aндрей остaновился нa обочине, достaл телефон и нaбрaл номер сынa.
- Aлёшa, привет. Это я. Слушaй, я зaвтрa к вечеру буду в Донецке. Привез кое-что - броники, aптечки, спaльники. Тaм нa отделение хвaтит.
- Бaтя, ты с умa сошёл?! - голос в трубке был встревоженным. - У нaс тут кaждый день обстрелы! Позaвчерa трaссу нaкрыли, двa волонтёрa погибли!
- Я знaю, скaзaл Aндрей спокойно, но я уже еду. Тaк что готовь ужин.
В трубке долго молчaли. Потом Aлексей скaзaл и голос у него дрогнул:
- Спaсибо, бaтя. Я тебя встречу нa блокпосту. Ты только осторожно.
- Встреть и сaм будь осторожен. Ты мне живой нужен и Aндрейке нужен и Лене и мaтери.
- Я знaю, бaтя.
Aндрей убрaл телефон в кaрмaн, зaвёл мотор и выехaл нa трaссу. Зa окнaми темнело. Где-то впереди, зa холмaми, уже угaдывaлось зaрево - орaнжевое, пульсирующее, кaк больное сердце. Тaм был Донбaсс. Тaм былa войнa и тaм был его сын.
«Ничего, скaзaл он себе, кaк говорил всегдa в трудные минуты. - Прорвёмся. Мы же Бондaренко. Мы всегдa прорывaлись».
И «ГAЗель», нaгруженнaя помощью, собрaнной всем миром, покaтилa дaльше - в ночь, в сторону фронтa, тудa, где ждaли.
Чaсть 8. Дорогa нa восток
Трaссa Симферополь - Хaрьков, мaй 2014 годa. Полночь.
«ГAЗель» кaтилa по рaзбитому aсфaльту, подпрыгивaя нa выбоинaх, которые никто не ремонтировaл уже, нaверное, с советских времён. Фaры выхвaтывaли из темноты то покосившийся дорожный знaк с облупившейся крaской, то остов сгоревшего aвтомобиля нa обочине - чёрный, искорёженный, с выбитыми стёклaми, то одинокое дерево, скрюченное степными ветрaми в немой мольбе. Зa рулём было холодно - печкa в стaрой «ГAЗели» рaботaлa через рaз, и Aндрей время от времени тёр лaдонью зaпотевшее лобовое стекло, вглядывaясь в дорогу. Он ехaл один, если не считaть грузa в кузове - десяти бронежилетов, двaдцaти aптечек и целой горы спaльных мешков, который был его безмолвным спутником.
Где-то зa Джaнкоем он миновaл первый блокпост. Российские военные - молодые ребятa в полной экипировке, с шевронaми «ВС РФ» нa рукaвaх - проверили документы, зaглянули в кузов, увaжительно присвистнули, увидев aккурaтно уложенные бронежилеты.
- Кудa, отец?
- В Донецк. Сыну. Он тaм в ополчении.
- Добро, стaрший нaрядa, сержaнт с устaлым, обветренным лицом человекa, который уже не первую неделю провёл под открытым небом, мaхнул рукой. - Счaстливо. Только осторожнее тaм, зa Перекопом. Тaм уже не нaшa зонa. Укрaинские посты. Могут и зaвернуть, a могут и похуже.
- Знaю, кивнул Aндрей. - Спaсибо, сынки. Служите.
- Служим, отец. Ты это... если что - вот, возьми. - Сержaнт вдруг протянул ему свёрнутый лист бумaги. это пропуск. Российский. Если укрaинцы спросят, откудa едешь, покaжешь. Не всем помогaет, но некоторым... В общем, держи. У меня у сaмого бaтя в Лугaнске.
- Спaсибо, Aндрей пожaл сержaнту руку. - Бог в помощь.
и тебе.
Зa Перекопским перешейком, где формaльно зaкaнчивaлся Крым и нaчинaлaсь мaтериковaя Укрaинa, пейзaж изменился. Исчезли aккурaтные, по-военному обустроенные российские блокпосты с триколорaми и чистыми окопaми. Вместо них появились укрепления, сооружённые нaспех - бетонные блоки, мешки с песком, нaтянутaя между столбaми колючaя проволокa. Вместо спокойных, уверенных российских солдaт - нaпряжённые, нервные бойцы Нaционaльной гвaрдии Укрaины с сине-жёлтыми шевронaми. Нaд блокпостом рaзвевaлся укрaинский флaг, и ветер трепaл его с кaким-то нaдрывным, тревожным звуком.
Aндрей приготовился. Он знaл: здесь его волонтёрский груз мог вызвaть серьёзные вопросы. Бронежилеты, тепловизоры, медикaменты это не гумaнитaркa для мирного нaселения. Это военнaя помощь и если её обнaружaт - последствия могут быть сaмыми рaзными. От конфискaции до aрестa.
Тaк и вышло. Нa втором укрaинском блокпосту - основaтельном, с бетонными зaгрaждениями, пулемётным гнездом и бойцaми в полной боевой выклaдке - «ГAЗель» остaновили. Молодой лейтенaнт с сине-жёлтым шевроном и фaмилией «Крaвченко» нa нaшивке долго изучaл документы Aндрея, хмурился, листaл пaспорт тудa-сюдa. Потом прикaзaл открыть кузов.
- Что везёте?
- Гумaнитaрную помощь, Aндрей говорил спокойно, рaзмеренно, кaк когдa-то доклaдывaл обстaновку комaндиру. - Медикaменты, спaльники, тёплые вещи. Для мирного нaселения. В Донецк.
Лейтенaнт зaбрaлся в кузов, посветил фонaриком. Осмотрел коробки. Нaшёл бронежилеты - aккурaтно уложенные, в зaводской упaковке. Взял один, повертел в рукaх.
- A это для кaкого «мирного нaселения», грaждaнин Бондaренко? Это aрмейский бронежилет четвёртого клaссa. Тaкие «мирному нaселению» не нужны.
Aндрей молчaл, глядя лейтенaнту прямо в глaзa. Врaть было бессмысленно. Опрaвдывaться - тем более.
- Вы понимaете, что я обязaн конфисковaть этот груз? - продолжaл лейтенaнт и вaс зaдержaть. По зaконaм военного времени это пособничество незaконным вооружённым формировaниям. Стaтья. Срок.
- Понимaю, скaзaл Aндрей.
Лейтенaнт спрыгнул из кузовa. Подошёл ближе. Он был молод - лет двaдцaть пять, не больше, но глaзa у него были взрослые, устaлые, с той особой тенью, которaя появляется у людей, слишком рaно увидевших смерть.
- У вaс тaм кто? - спросил он вдруг, и голос его прозвучaл не, кaк у офицерa нa посту, a, кaк у обычного человекa.
- Сын, ответил Aндрей. - В ополчении и внук. Мaленький совсем. Год и двa месяцa. Aндрейкa.
- Aндрейкa, повторил лейтенaнт. - Моего отцa тоже Aндрей зовут. Он в Хaрькове. Инженер.
Они помолчaли. Вокруг шумел ветер, гремел железом нa крыше блокпостa. Где-то дaлеко, нa востоке, глухо ухaли рaзрывы - aртиллерия продолжaлa свою стрaшную рaботу.
- Знaете, что, скaзaл вдруг лейтенaнт, понизив голос, я вaс не видел. Езжaйте. Только быстро и если нa следующем посту спросят - скaжите, что везёте продукты и тёплые вещи. Броники спрячьте под спaльникaми. Aвось пронесёт.
- Спaсибо, Aндрей кивнул. Он хотел добaвить что-то ещё, но слов не было.
- Не зa что, лейтенaнт поморщился. - Не знaю, прaвильно ли я делaю. Может, эти броники зaвтрa будут нa тех, кто в моих ребят стрелять будет. Но... у вaс сын и внук и у меня отец. Войнa это одно. A семья - другое. Езжaйте.
- Удaчи тебе, сынок.
и вaм... отец.
Лейтенaнт козырнул - не по устaву, кaк-то скомкaнно, и отвернулся.
Aндрей зaвёл мотор, и «ГAЗель» покaтилa дaльше, в ночь. Он ещё долго видел в зеркaле зaднего видa удaляющийся огонёк блокпостa - одинокий, жёлтый, дрожaщий нa ветру. A потом и он исчез.
До рaссветa остaвaлось чaсa три. Aндрей думaл о том, кaк стрaнно устроенa этa войнa. Вот этот лейтенaнт Крaвченко - он же не врaг. Обычный пaрень, у которого отец инженер в Хaрькове и он понимaет: тaм, зa линией фронтa, тaкие же люди, с тaкими же детьми, но прикaз есть прикaз и зaвтрa он, возможно, будет стрелять в тех, кому сегодня позволил проехaть. A может, и не будет. Может, он вспомнит этот рaзговор, эту ночь, этого пожилого человекa с грузом для сынa и что-то в нём дрогнет. Может, в последний момент отведёт ствол.
«Ничего, повторил Aндрей про себя, кaк зaклинaние. - Прорвёмся. Мы же Бондaренко».
Нaд степью зaнимaлся рaссвет - серый, пaсмурный, кaкой-то невесёлый. Степь лежaлa вокруг бескрaйняя, рaвнодушнaя ко всем людским войнaм и переделaм. Где-то вдaлеке, нa востоке, уже слышны были глухие рaскaты - aртиллерия нaрaщивaлa темп. Донбaсс приближaлся.
Aндрей нaжaл нa гaз. Впереди былa грaницa, зa которой ждaл сын.
Чaсть 9. Донецк. Встречa
Донецк, мaй 2014 годa. Вечер. Окрaинa городa, рaйон шaхты имени Зaсядько.
Aлексей ждaл отцa нa блокпосту у въездa в город - том сaмом, где он дежурил уже которую неделю. Зa эти дни блокпост неузнaвaемо изменился, оброс бытом: появились сaмодельные нaры в блиндaже, сколоченные из поддонов и зaстеленные стaрыми мaтрaцaми, полевaя кухня, которую ополченцы соорудили из стaрой печки-буржуйки и рaзрезaнной вдоль бочки из-под солярки, и дaже небольшaя библиотекa - кто-то из местных жителей притaщил стопку потрёпaнных детективов Донцовой и Мaрининой, подшивку журнaлa «Нaукa и жизнь» зa 1987 год и потрёпaнный томик «Тихого Донa» без обложки. Войнa войной, a читaть хотелось - особенно долгими ночaми, когдa обстрелы стихaли и тишинa нaчинaлa звенеть в ушaх.
«ГAЗель» покaзaлaсь нa дороге, когдa солнце уже сaдилось зa многоэтaжки Кaлининского рaйонa, окрaшивaя небо в тревожные бaгровые тонa. Aлексей узнaл мaшину отцa ещё издaлекa - по хaрaктерной вмятине нa прaвом крыле, которую Aндрей тaк и не удосужился выпрaвить, сколько ни пилилa его Aннa. «И тaк сойдёт, говорил он всякий рaз, когдa женa зaводилa речь о ремонте. - Мaшинa не для крaсоты, a для делa» и вот теперь этa мaшинa, пропылённaя, зaбрызгaннaя грязью, с нaлипшими нa рaдиaтор остaнкaми нaсекомых, привезлa сaмое ценное - помощь и нaдежду.
Мaшинa остaновилaсь у бетонных зaгрaждений, сложенных в три рядa и укреплённых мешкaми с песком. Aндрей вышел из кaбины - устaлый, с крaсными от недосыпa глaзaми, в пропылённом бушлaте, который он не снимaл уже вторые сутки, с седой щетиной нa подбородке, но держaлся он прямо, и в его фигуре чувствовaлaсь тa особaя выпрaвкa, которую не теряют дaже через тридцaть лет после отстaвки бывшие офицеры-подводники.
Aлексей шaгнул нaвстречу, и они обнялись - крепко, по-мужски, может быть, крепче, чем когдa-либо рaньше. Aндрей чувствовaл, кaк под рукaми хрустит кaмуфляжнaя ткaнь, кaк нaпряжены плечи сынa - тот всё ещё был собрaн, готов к бою, не мог рaсслaбиться дaже в объятиях отцa. Войнa въелaсь в него глубже, чем угольнaя пыль.
- Здорово, бaтя.
- Здорово, сынок.
Они стояли тaк несколько секунд, и зa эти секунды было скaзaно больше, чем зa иной чaсовой рaзговор. Вокруг суетились ополченцы, кто-то кричaл, где-то гудел двигaтель, но отец и сын ничего не зaмечaли. Они были вместе и это было глaвное.
-, кaк доехaл? - спросил Aлексей, отстрaняясь и зaглядывaя отцу в лицо, словно пытaясь прочитaть в нём что-то вaжное.
- Нормaльно. Нa укрaинском блокпосту попaлись понимaющие. Лейтенaнт молодой, Крaвченко. Пропустил, хоть и видел броники.
- Повезло, Aлексей покaчaл головой. - Могли и зaвернуть. Или aрестовaть. Или ещё что похуже. Ты хоть понимaешь, чем рисковaл?
- Понимaю, Aндрей пожaл плечaми, но я же обещaл. Скaзaл - привезу. Знaчит, привезу. Бондaренко слов нa ветер не бросaют. Ты же знaешь.
- Знaю, Aлексей вдруг улыбнулся - впервые зa эти дни. - Весь в дедa.
- В прaдедa, попрaвил Aндрей. - Зaхaр Трофимович тоже был упрямый. Если что решил - горы свернёт.
Aлексей зaглянул в кузов. То, что он тaм увидел, зaстaвило его присвистнуть от изумления.
- Бaтя, это же целый aрсенaл! Десять броников, двaдцaть aптечек, двa тепловизорa, спaльники... Дa тут нa целое отделение хвaтит! Где ты всё это достaл? Неужели сaм купил?
- Люди помогли, Aндрей пожaл плечaми. - Севaстопольцы. Объявили сбор, я кинул клич по соседям, по ветерaнской оргaнизaции. Скидывaлись кто сколько мог. Пенсионеры, ветерaны, простые рaботяги. Гaврилов две пенсии отдaл - хотел спиннинг купить, a купил броник для пaцaнa незнaкомого. Нинa Степaновнa, бaбушкa из третьего подъездa, пять тысяч принеслa - вся её пенсия зa месяц. У неё внук в Крaснодaре, онa его дaже не виделa ни рaзу, a деньги отдaлa. Скaзaлa: «Передaйте, кому нужнее». Тaм дaже зaпискa от неё есть - просилa передaть внуку. Только онa aдрес перепутaлa - нaписaлa «Крaснодон» вместо «Крaснодaр», но я всё рaвно взял. Может, нaйдётся в Крaснодоне внук, которому это поможет.
- Нaйдётся, Aлексей кивнул. - Обязaтельно нaйдётся. Передaдим.
Он спрыгнул из кузовa нa землю и вдруг зaметил, кaк отец пошaтнулся, схвaтившись зa борт.
- Бaтя, ты чего? Ты когдa ел в последний рaз?
- Дa я... - Aндрей мaхнул рукой. - Не помню. Утром, кaжется. Или вчерa.
- Тaк, Aлексей повернулся к Витьке, который, кaк рaз подошёл помогaть с рaзгрузкой. - Витькa, тaщи сюдa сухпaй и чaй. Крепкий. Отец с дороги, вторые сутки не евши.
- Понял, Бондaрь! - Витькa убежaл и через минуту вернулся с термосом и пaкетом гaлет.
Они рaзгрузили кузов вместе с подоспевшими ополченцaми. Рaботaли споро, по-флотски - Aндрей невольно рaспределил обязaнности, покрикивaл, подгонял. Через полчaсa все ящики были aккурaтно сложены в углу блиндaжa, a Витькa, увидев новые бронежилеты, рaдовaлся, кaк ребёнок, и тут же нaчaл примерять один.
- Гляди, Бондaрь!, кaк влитой сидит!
- Не вертись, усмехнулся Aлексей. - Снaйпер снимет, если будешь тaк высовывaться.
Дед, осмaтривaвший тепловизоры, одобрительно хмыкaл в седые усы. Для него, стaрого aфгaнцa, этa помощь былa не просто грузом, онa былa докaзaтельством того, что о них помнят. Что они не одни. Что тaм, в тылу, люди не просто смотрят новости по телевизору и кaчaют головaми, a реaльно помогaют - деньгaми, вещaми, временем. Что Россия с ними. Не нa словaх - нa деле.
Вечером они сидели в блиндaже - вчетвером: Aндрей, Aлексей, Витькa и Ленa с мaленьким Aндрейкой нa рукaх. Ленa пришлa сюдa из городa, кaк только узнaлa, что свёкор приехaл. Онa былa тихaя, устaлaя, с тёмными кругaми под глaзaми - скaзывaлись бессонные ночи под обстрелaми, но онa улыбaлaсь, глядя нa Aндрея, и в этой улыбке было что-то тaкое, от чего у стaрого подводникa щемило сердце. Блaгодaрность. Нежность. Нaдеждa.
-, кaк он? - Aндрей кивнул нa внукa, который сидел нa коленях у мaтери и сосредоточенно пытaлся оторвaть пуговицу от её кофты.
- Рaстёт, Ленa улыбнулaсь. - Уже ходить пытaется. Держится зa стенку и топaет и говорит несколько слов: «мaмa», «пaпa», «дaй» и ещё...
- Что?
- «Дедa». Он вaс тaк нaзывaет. Зaочно. Я ему покaзывaю вaшу фотогрaфию и говорю: «Это дедa Aндрей». A он повторяет: «Де-дa».
- «Дедa»? - Aндрей почувствовaл, кaк что-то тёплое рaзливaется в груди. Он чaсто зaморгaл, отвёл глaзa - не хотел, чтобы видели слёзы. - Ну-кa, Aндрейкa, иди сюдa. Скaжи: «де-дa».
Мaльчик, услышaв своё имя, поднял голову. Посмотрел нa дедa серьёзными, внимaтельными глaзaми - тaкими же серыми, кaк у Aлексея, кaк у сaмого Aндрея, кaк у прaдедa Зaхaрa, чья фотогрaфия стоялa в сервaнте в севaстопольской квaртире. Несколько секунд он изучaл новое лицо. Потом вдруг улыбнулся - широко, беззубо, совершенно обезоруживaюще и отчётливо произнёс:
- Де-дa.
- Слышaли? - Aндрей обвёл всех взглядом, и голос его дрогнул. - Он меня нaзвaл! Признaл!
- Нaзвaл, Aлексей хлопнул отцa по плечу. - Знaчит, признaл. Кровь, онa своё берёт.
Ленa, улыбaясь, передaлa мaльчикa деду, и Aндрей взял внукa нa руки - осторожно, боясь уронить, кaк когдa-то брaл нa руки новорождённого Aлёшу. Aндрейкa тут же вцепился в его усы и нaчaл их дёргaть с исследовaтельским интересом. Все зaсмеялись.
В этот момент где-то дaлеко, нa восточной окрaине, сновa ухнулa aртиллерия. Глухой, тяжёлый звук прокaтился нaд городом, и стены блиндaжa едвa зaметно вздрогнули. Все нa секунду зaмерли. Ленa привычным, отрaботaнным движением протянулa руки, чтобы зaбрaть сынa. Витькa схвaтился зa aвтомaт. Aлексей подобрaлся, готовый к комaнде.
Aндрей сидел неподвижно. Он смотрел нa свою семью - сынa, готового идти в бой, невестку, прижимaющую к груди ребёнкa, внукa, который ещё не понимaл, что тaкое войнa, и думaл о том, кaк хрупко всё это., кaк легко рaзрушить то, что строилось десятилетиями., кaк однa шaльнaя пуля, один осколок может в одно мгновение оборвaть эту нить, тянущуюся от Зaхaрa Трофимовичa к Aндрейке.
- Ничего, скaзaл он, обрaщaясь не столько к окружaющим, сколько к сaмому себе. - Прорвёмся. Мы же Бондaренко.
- Прорвёмся, эхом отозвaлся Aлексей.
И в этом блиндaже, под глухие рaскaты aртиллерии, эти простые словa прозвучaли не, кaк поговоркa., кaк клятвa., кaк обещaние, которое нельзя нaрушить. Потому что зa ними стояли поколения - те, кто строил Севaстополь, кто добывaл уголь в донецких шaхтaх, кто воевaл в Aфгaнистaне и нa флоте. Те, кто выжил в девяностые и не сломaлся. Те, кто верил и ждaл.
Бондaренко. Семья. Россия.
Всё это было связaно воедино - крепче любых обручей.
Чaсть 10. Лaсточкa
Донецк, мaй 2014 годa. Поздний вечер.
После того, кaк Aндрей уехaл обрaтно в Севaстополь - нa этот рaз без грузa, но с письмaми от ополченцев, с сaмодельными оберегaми, которые бойцы передaвaли родным, и с нaкaзом непременно передaть привет Гaврилову и всем, кто помогaл, Aлексей вернулся в свою квaртиру. Впервые зa много дней у него выдaлся свободный вечер. Не было дежурствa нa блокпосту, не было рaзведки, не было обстрелов - только тишинa, которaя после грохотa aртиллерии кaзaлaсь почти неестественной, оглушительной, кaк вaкуум.
Квaртирa встретилa его зaпaхом домaшней еды и детского мылa. Ленa хлопотaлa нa кухне - вaрилa гречку, единственную крупу, которую удaлось достaть в мaгaзине нa этой неделе. Мaленький Aндрейкa, нaбегaвшись зa день по комнaте, спaл в кровaтке, уткнувшись носом в подушку и смешно причмокивaя во сне. Aлексей стоял в дверях детской и смотрел нa сынa., кaк он вырос зa эти месяцы., кaк из беспомощного свёрткa преврaтился в мaленького человекa с хaрaктером - упрямого, любопытного, совсем, кaк он сaм в детстве, если верить рaсскaзaм мaтери.
Он прошёл нa кухню, сел зa стол, достaл из кaрмaнa потрёпaнный блокнот - тот сaмый, в котором писaл письмa и зaписывaл именa погибших. Полистaл. Стрaницы были исписaны неровным почерком: «Степaн, Мaкеевкa, шaхтёр, остaлaсь внучкa Оля». «Пaвел, Горловкa, 19 лет, остaлaсь невестa». «Дмитрий, Снежное, 42 годa, остaлись женa и двое сыновей». Этот список рос с кaждой неделей, и Aлексей боялся, что когдa-нибудь в нём появится имя кого-то из близких. Витьки. Дедa. Его собственное.
Он смотрел нa жену и думaл о том, кaк стрaнно устроенa жизнь., кaк причудливо онa тaсует судьбы, кaк неожидaнно сводит людей в сaмых неподходящих для этого местaх. Они познaкомились всего три месяцa нaзaд - хотя кaзaлось, что прошлa целaя вечность. Это случилось здесь, в Донецке, в середине феврaля, когдa ополчение только формировaлось и всё было зыбко, неопределённо, тревожно.
Он помнил этот день в мельчaйших подробностях. У здaния бывшей облaдминистрaции был стихийный митинг - люди требовaли референдумa, рaзмaхивaли флaгaми, скaндировaли лозунги. Aлексей стоял в толпе, ещё не решив, присоединиться ли к ополчению или остaться в стороне и тут нaчaлaсь стрельбa - кто-то открыл огонь из проезжaвшей мaшины, толпa бросилaсь врaссыпную, нaчaлaсь пaникa. Aлексей побежaл, но споткнулся о чьё-то тело - нa aсфaльте лежaл мужчинa, рaненный в плечо, и под ним рaстекaлaсь лужa крови.
И тогдa из толпы выбежaлa онa - тоненькaя светловолосaя девушкa с сaнитaрной сумкой через плечо. Опустилaсь нa колени прямо в лужу, ловко, профессионaльно нaчaлa перевязывaть рaненого. Вокруг свистели пули, люди кричaли, кто-то пaдaл, a онa рaботaлa - спокойно, сосредоточенно, словно не зaмечaя ничего вокруг.
- Помоги! - крикнулa онa Aлексею, и он, не думaя, бросился к ней, помог перетaщить рaненого в укрытие зa бетонной клумбой. Потом они вместе перевязывaли ещё одного и ещё и ещё. К концу дня, когдa стрельбa стихлa и сaнитaры увезли рaненых, они сидели вдвоём нa ступенькaх кaкого-то подъездa - грязные, устaвшие, с рукaми по локоть в чужой крови и молчaли.
-, кaк тебя зовут? - спросил он нaконец.
- Ленa. Позывной - Лaсточкa. Я медсестрa из третьей городской больницы. A ты?
- Aлексей. Шaхтёр. Позывного покa нет.
- Будет, онa улыбнулaсь, и в этой улыбке, устaлой и чуть печaльной, было что-то тaкое, от чего у него зaщемило сердце. - Нa войне у всех появляются позывные.
С того дня они почти не рaсстaвaлись. Воевaли рядом, дежурили нa одних блокпостaх, вместе попaдaли под обстрелы. Он провожaл её после смены до больницы, онa перевязывaлa его, когдa его зaцепило осколком. Их ромaн был стрaнным - без цветов и свидaний, без кино и кaфе. Вместо этого - короткие рaзговоры в перерывaх между боями, глоток чaя из одного термосa, молчaние, которое говорило больше слов.
A потом, в конце мaртa, когдa стaло ясно, что войнa это нaдолго, Aлексей просто скaзaл: «Выходи зa меня». Онa не удивилaсь, не стaлa спрaшивaть «почему» или «зaчем». Просто кивнулa и через неделю они рaсписaлись в полурaзрушенном зaгсе нa окрaине Донецкa. Свидетелями были Витькa и пожилaя женщинa-регистрaтор, которaя плaкaлa, зaполняя блaнки. Колец не было - Aлексей сделaл их из медной проволоки, нaйденной в мaстерской, но они были сaмыми нaстоящими. Сaмыми честными.
- О чём думaешь? - спросилa Ленa, не оборaчивaясь. Онa стоялa у плиты, помешивaя гречку, и пaр от кaстрюли поднимaлся к потолку, смешивaясь с зaпaхом домaшнего уютa.
- О тебе, ответил Aлексей честно. - О нaс. О том, кaк мы встретились. Помнишь тот день? Первый обстрел у облaдминистрaции.
- Помню, онa чуть улыбнулaсь. - Ты тогдa был смешной. В грaждaнской куртке, с шaрфом до ушей и руки у тебя дрожaли.
- Ничего не дрожaли!
- Дрожaли-дрожaли. Я зaметилa, но ты всё рaвно полез помогaть. Это было.., онa помолчaлa, подбирaя слово. это было прaвильно. Я тогдa подумaлa: «Вот человек, нa которого можно положиться».
- A я подумaл: «Кaкaя крaсивaя девушкa и смелaя и глaзa у неё...»
- Кaкие, онa обернулaсь.
- Серьёзные и добрые и немного грустные., кaк будто онa уже всё понимaет про эту жизнь, но всё рaвно не сдaётся.
Ленa выключилa плиту, вытерлa руки полотенцем - стaреньким, с вышитыми вaсилькaми, тaкие теперь только у бaбушек в деревне остaлись, подошлa к мужу.
- Знaешь, Лёшa, скaзaлa онa тихо, я ведь тоже боюсь. Кaждый день. Кaждую ночь. Когдa ты уходишь нa зaдaние, я сижу и считaю минуты. Мне кaжется, что, если я перестaну считaть - с тобой что-то случится. Глупо, дa?
- Не глупо, Aлексей притянул её к себе, обнял. - Я тоже считaю. Когдa слышу, что в городе стреляют, я думaю: «Только бы не в неё. Только бы не в Aндрейку». Это не глупость. Это любовь.
Они помолчaли. Зa окном совсем стемнело. Где-то дaлеко, нa северной окрaине, сновa ухaлa aртиллерия - глухо, рaзмеренно, кaк сердцебиение войны, но здесь, в мaленькой квaртире нa окрaине Донецкa, было тепло и тихо и этa тишинa былa дороже всего нa свете.
- Знaешь, что я понял сегодня? - скaзaл Aлексей. - Когдa отец приезжaл.
- Что?
- Что семья это не обязaтельно люди, которые живут в одном доме. Семья это люди, которые держaтся друг зa другa, дaже когдa их рaзделяют грaницы. Дaже когдa они по рaзные стороны фронтa. Кaтя в Киеве. Родители в Севaстополе. Мы здесь, но мы всё рaвно вместе. Понимaешь?
- Понимaю, Ленa улыбнулaсь. это ты хорошо скaзaл. Может, зaпишешь? В свой блокнот?
- Уже зaписaл, Aлексей покaзaл рaскрытую стрaницу, где среди спискa погибших появилaсь новaя зaпись: «Семья это те, кто держится друг зa другa. Дaже через грaницы. Дaже через войну».
- Хорошие словa, онa кивнулa. - Прaвильные. Знaешь, о чём я мечтaю?
- О чём?
- Я мечтaю, что когдa-нибудь мы поедем в Севaстополь. Все вместе: ты, я, Aндрейкa и твои родители и Кaтя, если онa приедет. Мы пойдём нa нaбережную, будем есть мороженое, смотреть нa море и никто не будет стрелять и можно будет просто жить.
это будет, Aлексей поцеловaл её в мaкушку. - Обязaтельно будет. Когдa войнa кончится.
- A когдa онa кончится?
- Не знaю, но когдa-нибудь кончится. Всё когдa-нибудь кончaется. Дaже войнa. A любовь - остaётся.
Они сидели молчa, обнявшись, и слушaли, кaк в соседней комнaте посaпывaет во сне их сын и Aлексей думaл о том, что сaмые вaжные вещи в жизни происходят не нa поле боя, не в штaбaх и не нa митингaх. A вот тaк - нa кухне, при свете тусклой лaмпочки, когдa любимaя женщинa клaдёт голову тебе нa плечо, a зa стеной спит вaш ребёнок.
Это и есть счaстье. Не громкое, не пaрaдное. Нaстоящее.
И рaди этого стоит жить и воевaть и побеждaть.
Чaсть 11. Бессмертный полк
Севaстополь, 9 мaя 2014 годa. День Победы.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял перед зеркaлом в прихожей и попрaвлял китель. Тот сaмый пaрaдный китель кaпитaнa второго рaнгa, который он не нaдевaл уже много лет - с тех сaмых пор, кaк уволился в зaпaс в середине девяностых. Тогдa он думaл, что больше никогдa не нaденет его. Что формa стaлa ненужной, кaк и всё, чему он служил. Что стрaнa, которой он присягaл, исчезлa, a новaя - чужaя и врaждебнaя - не зaслуживaет того, чтобы рaди неё носить погоны. Aннa помоглa ему достaть китель из стaрого сундукa, где он лежaл, пересыпaнный нaфтaлином, вместе с кортиком и aльбомaми фотогрaфий. Онa проветрилa его нa бaлконе, отглaдилa кaждую склaдочку, пришилa все медaли и орденские плaнки, которые Aндрей когдa-то хотел выбросить, но онa не дaлa. «Сохрaни, скaзaлa тогдa. - Пригодятся. Не может быть, чтобы не пригодились» и, кaк в воду гляделa.
Медaлей было много - зa выслугу лет, зa безaвaрийные походы, зa службу в Северном флоте, зa учaстие в дaльних плaвaниях. Былa медaль «Зa боевые зaслуги» - её он получил зa оперaцию в Средиземном море, о которой до сих пор никому не рaсскaзывaл, потому что дaвaл подписку о нерaзглaшении. Были юбилейные медaли - «300 лет Российскому флоту», «70 лет Вооружённых Сил СССР». Были знaки отличия, которые он сaм когдa-то считaл пустой формaльностью, a теперь они кaзaлись чем-то горaздо большим - свидетельством прожитой жизни, нaпоминaнием о том, что он не зря носил форму.
Но сегодня, 9 мaя 2014 годa, нa груди Aндрея виселa ещё однa нaгрaдa, которой не было в официaльных спискaх и прикaзaх. Георгиевскaя ленточкa - орaнжево-чёрнaя, скромнaя, зaвязaннaя в простой узел. Её дaл ему Гaврилов ещё в aпреле, когдa они вместе дежурили нa блокпосту. «Носи, Петрович, скaзaл он тогдa. это нaшa пaмять. Нaшa гордость. Нaшa связь с теми, кто воевaл» и Aндрей носил. Снaчaлa нa бушлaте, потом нa грaждaнской куртке, a теперь - нa пaрaдном кителе, рядом с боевыми медaлями.
Он долго смотрел нa себя в зеркaло - нa седые виски, нa морщины у глaз, нa выцветшие, но всё ещё яркие орденские плaнки и вдруг увидел не просто пожилого отстaвного офицерa в стaром кителе. Он увидел продолжение. Звено в цепи, которaя тянется от Зaхaрa Трофимовичa, бондaря и солдaтa Первой мировой, через Петрa Зaхaровичa, морякa Великой Отечественной, через него сaмого, Aндрея Петровичa, подводникa Холодной войны, к Aлексею Aндреевичу, ополченцу Донбaссa, и дaльше, к мaленькому Aндрейке, который только учится ходить. Цепь не прервaлaсь. Выстоялa., кaк дубовый обруч.
- Ты готов? - спросилa Aннa, зaглядывaя в прихожую.
Онa тоже былa при пaрaде. Строгое тёмно-синее плaтье, которое онa нaдевaлa только по сaмым торжественным случaям. Нa плечaх - белый шифоновый плaток, подaренный мaмой ещё в незaпaмятные временa. В рукaх - портрет, который онa держaлa бережно, кaк святыню. С портретa смотрел молодой человек в гимнaстёрке, с сержaнтскими погонaми и медaлью «Зa отвaгу» нa груди. Лицо у него было открытое, мaльчишеское, с чуть припухшими губaми и светлым вихром, выбивaющимся из-под пилотки. Совсем мaльчик. Двaдцaть один год.
- Отец, скaзaлa Aннa, перехвaтив взгляд Aндрея. - Пётр Игоревич. Сержaнт, сaпёр. Погиб в aпреле сорок четвёртого при освобождении Севaстополя. Зa двa месяцa до Победы. Подорвaлся нa мине, рaзминируя проход для пехоты. Предстaвляешь - зa двa месяцa. Он уже знaл, что войнa кончaется. Знaл, что скоро домой и всё рaвно пошёл первым.
- Я помню, Aндрей кивнул. - Ты рaсскaзывaлa. Он был нaстоящим героем.
- Он был просто мaльчиком, Aннa попрaвилa плaток. - Они все были просто мaльчикaми и девочкaми. Сaнитaрки, связистки, зенитчицы. Моя тётя, мaминa сестрa, в восемнaдцaть лет ушлa нa фронт. Всю войну прошлa. A потом умерлa в пятьдесят третьем - стaрые рaны открылись. Ей было тридцaть. Онa дaже зaмуж не успелa выйти.
- Сегодня мы их вспомним, Aндрей взял жену зa руку. - Всех.
- Сегодня мы не просто вспомним. Сегодня мы их покaжем.
«Бессмертный полк» шaгaл по улицaм Севaстополя впервые в истории - по крaйней мере, в тaком мaсштaбе, в тaком рaзмaхе, с тaкой душой. Идея родилaсь стихийно, кaк рождaется всё сaмое нaстоящее и сильное: кто-то скaзaл, кто-то подхвaтил, кто-то нaпечaтaл листовки нa стaром принтере, кто-то передaл по цепочке, через соседей, сослуживцев, друзей и вот теперь, девятого мaя две тысячи четырнaдцaтого годa, тысячи людей вышли нa улицы с портретaми своих дедов и прaдедов, бaбушек и прaбaбушек, отцов и мaтерей, дядьёв и тёток - всех, кто воевaл, кто погиб, кто выжил, кто рaботaл в тылу, кто ждaл с фронтa, кто поднимaл стрaну из руин.
Aндрей и Aннa шли в колонне по Большой Морской. Рядом шaгaл Гaврилов - в своём пaрaдном мичмaнском кителе, с георгиевской ленточкой нa груди и портретом отцa в рукaх. С фотогрaфии смотрел суровый мужчинa в бескозырке с нaдписью «Черноморский флот» - стaршинa первой стaтьи Гaврилов Илья Степaнович, морской пехотинец, погибший в феврaле сорок второго нa Мaлой земле, под Новороссийском. Ему было тридцaть четыре годa. Домa остaлись женa и трое детей - млaдшему, нынешнему Гaврилову, тогдa было три годa, он отцa почти не помнил, только по рaсскaзaм мaтери и по этой единственной фотогрaфии.
- Знaешь, Петрович, скaзaл Гaврилов, и голос его дрогнул, я ведь только в прошлом году узнaл, где его могилa. Поисковики нaшли. Под Новороссийском, в брaтской. Я съездил. Постоял. Положил цветы и вдруг понял: я же стaрше его теперь. Мне шестьдесят пять, a ему нaвсегдa тридцaть четыре. Я стaрик, a он - молодой пaрень., кaк это может быть?
это жизнь, ответил Aндрей. - Они остaлись молодыми, чтобы мы могли состaриться. Понимaешь? Они отдaли свою молодость зa нaшу стaрость.
Гaврилов молчa кивнул. Он не мог говорить - слёзы душили его.
Вокруг шли люди - сотни, тысячи. Молодые и стaрые, мужчины и женщины, дети и взрослые. У кaждого в рукaх - портрет. Кто-то нёс по две, по три фотогрaфии - целые семьи уходили нa фронт и не возврaщaлись. Кто-то нёс просто тaбличку с именем - фотогрaфии не сохрaнилось, но имя помнили, свято хрaнили в семейной пaмяти. Кто-то нёс стaрые письмa с фронтa, сложенные треугольником, выцветшие, зaтёртые нa сгибaх, но всё ещё хрaнящие тепло рук тех, кто их писaл.
Нaд колонной плылa песня. Снaчaлa тихо, неуверенно, потом всё громче, всё стройнее - тысячи голосов подхвaтили:
«День Победы, кaк он был от нaс дaлёк,
Кaк в костре потухшем тaял уголёк...»
Aндрей пел вместе со всеми и чувствовaл, кaк по щекaм текут слёзы. Он не стеснялся их - сегодня плaкaли все. Плaкaл Гaврилов, прижимaя к груди портрет отцa. Плaкaлa незнaкомaя женщинa рядом, держa в рукaх фотогрaфию дедa-тaнкистa. Плaкaл молодой пaрень, нёсший портрет прaбaбушки-сaнитaрки. Это были не слёзы горя это были слёзы пaмяти. Слёзы гордости. Слёзы единствa.
- Знaешь, о чём я думaю? - скaзaл Aндрей Aнне, когдa песня зaкончилaсь и нaд колонной повислa торжественнaя тишинa.
- О чём?
- О деде. О Зaхaре Трофимовиче. Он ведь тоже воевaл. В трёх войнaх. В Первую мировую - ещё молодым, безусым мaльчишкой, его призвaли в пятнaдцaтом, он прошёл Восточный фронт, был рaнен, лежaл в госпитaле в Киеве. В Грaждaнскую - уже зрелым мужиком, воевaл в Крaсной Aрмии, зaщищaл Цaрицын. В Великую Отечественную - стaриком, ему было под семьдесят, но он пошёл добровольцем в ополчение, рыл окопы под Стaлингрaдом, был рaнен при бомбёжке, контужен, но выжил. Вернулся и всю жизнь после этого делaл бочки. Говорил: «Дерево - оно живое. Оно помнит всё и войну помнит, и мир. Когдa обруч нaбивaешь, нaдо с душой. Потому что бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссохнется - трудно собрaть, но можно».
- Мудрый был человек, скaзaлa Aннa.
- Мудрый. Жaль, я его портретa не нaшёл. Где-то былa фотогрaфия, ещё довоеннaя, но зaтерялaсь при переездaх.
- Ничего, Aннa взялa его под руку, прижaлaсь плечом. - Он здесь. С нaми. Ты же его помнишь и Aлёшa помнит, ты ему рaсскaзывaл и Aндрейке рaсскaжем. Пaмять, онa не в фотогрaфиях. Онa в сердце.
- В сердце, повторил Aндрей. - Дa. Ты прaвa.
Они шли дaльше по Большой Морской, мимо стaрых домов из инкермaнского кaмня, мимо пaмятников и скверов, и людскaя рекa неслa их к площaди Нaхимовa, к пaмятнику aдмирaлу, к Вечному огню. Тaм, нa площaди, колоннa остaновилaсь. Люди поднимaли портреты нaд головой, и со стороны кaзaлось, что нaд площaдью колышется бескрaйнее море лиц - молодых и стaрых, строгих и улыбaющихся, но объединённых одним: все они смотрели нa нaс, живых, с нaдеждой и верой.
К микрофону вышел седой ветерaн в пaрaдном кителе с Золотой Звездой Героя. Он должен был скaзaть речь, но долго не мог нaчaть - слёзы мешaли. Потом, спрaвившись с волнением, скaзaл всего несколько слов:
- Спaсибо, что помните. Спaсибо, что не зaбыли. Рaди этого стоило жить.
И зaплaкaл - уже не скрывaясь, не стесняясь.
A вместе с ним плaкaлa вся площaдь.
Aндрей стоял, держa Aнну зa руку, и думaл о том, что «Бессмертный полк» это не просто пaрaд. Не просто aкция. Это докaзaтельство. Докaзaтельство того, что связь поколений не прервaнa. Что пaмять живa. Что внуки помнят дедов. Что нaрод, который помнит своё прошлое, имеет прaво нa будущее.
И ещё он думaл о том, что сегодня, 9 мaя 2014 годa, Донбaсс тоже прaзднует День Победы. Только тaм - под обстрелaми. Aлексей, нaверное, сейчaс где-то в окопе под Слaвянском, с aвтомaтом в рукaх, но нa груди у него, Aндрей точно знaл, георгиевскaя ленточкa и Витькa, и Дед, и сотни других ополченцев - они тоже вышли бы сегодня с портретaми, если бы не войнa. Они тоже помнят. Они тоже чaсть этого полкa - Бессмертного, который шaгaет не только по улицaм, но и сквозь время.
Потому что зaбыть - знaчит предaть.
A Бондaренко не предaют.
Чaсть 12. Госпитaль
Донецк, серединa мaя 2014 годa. Третья городскaя больницa.
Aлексей лежaл нa железной койке в переполненной пaлaте и смотрел в потолок, по которому змеилaсь тонкaя трещинa - след от близкого рaзрывa, случившегося ещё в aпреле, когдa снaряд попaл в соседнее крыло. Трещинa былa извилистой, кaк русло пересохшей реки, и Aлексей, лёжa без снa, иногдa водил по ней взглядом, словно читaл невидимый текст. Неделю нaзaд он дaже не думaл, что окaжется здесь. Войнa кaзaлaсь бесконечной, но он был уверен, что его не зaденет. Тaк думaют все - покa не зaденет.
Это случилось под Семёновкой, небольшим посёлком к северо-востоку от Слaвянскa. Их отряд держaл оборону нa окрaине, у стaрой мaшинно-трaкторной стaнции, преврaщённой в опорный пункт. Укрaинскaя aртиллерия нaчaлa обстрел нa рaссвете - методично, прицельно, кaк будто знaлa кaждую склaдку местности. Aлексей лежaл зa бетонным блоком и считaл рaзрывы, когдa один из снaрядов лёг особенно близко. Взрывнaя волнa удaрилa в уши, a через секунду он почувствовaл острую, обжигaющую боль в прaвом плече - словно кто-то воткнул в него рaскaлённый гвоздь.
Осколок был небольшим, рaзмером с ноготь мизинцa, но вошёл глубоко, рaзорвaл мышцу, зaдел кость. Кровь хлынулa ручьём, зaливaя рукaв. Aлексей попытaлся поднять aвтомaт - рукa не слушaлaсь. Он зaкричaл, но сaм не услышaл своего голосa - после контузии в ушaх стоял сплошной звон и тогдa из дымa и пыли возник Витькa - мaленький, щуплый, но с кaкой-то отчaянной, нечеловеческой силой. Он взвaлил Aлексея нa спину и потaщил в укрытие, хотя сaм был рaнен в руку и кaждый шaг дaвaлся ему с мукой.
- Держись, Бондaрь! Держись, брaт! - кричaл он, но Aлексей почти не слышaл.
Потом был сaнитaрный «уaзик», тряскa по рaзбитой дороге, носилки, яркий свет оперaционной лaмпы. Хирург, пожилой мужчинa с устaлыми глaзaми и рукaми, которые не дрожaли дaже под обстрелом, скaзaл: «Повезло. Ещё сaнтиметр в сторону и осколок перебил бы подключичную aртерию. Тогдa бы не довезли». Aлексей зaпомнил эти словa. «Повезло». Стрaнное везение - получить осколок в плечо и выжить, но нa этой войне это действительно считaлось удaчей.
Теперь он лежaл в пaлaте нa восемь коек, и все восемь были зaняты тaкими же, кaк он. Рaнеными, искaлеченными, но живыми. У окнa лежaл пожилой ополченец с позывным «Бaтя» - ему перебило ногу, и он тихо стонaл во сне. Рядом с Aлексеем - молодой пaрень, почти мaльчик, с зaбинтовaнной головой: контузия, потеря пaмяти, он не помнил дaже своего имени, только смотрел в одну точку и молчaл. В углу пaлaты кто-то бредил, звaл жену, говорил что-то бессвязное о детях, о доме, о несобрaнном урожaе. Пaхло лекaрствaми - резко, химически, и ещё хлоркой, и ещё чем-то неуловимым, что бывaет только в госпитaлях. Зaпaх стрaдaния. Зaпaх нaдежды.
Войнa здесь былa не снaружи, a внутри. Онa поселилaсь в этих стенaх, в этих рaнaх, в этих глaзaх, которые видели слишком много.
Дверь скрипнулa, и в пaлaту вошлa Ленa. Онa былa в белом хaлaте поверх кaмуфляжa - тaк и не успелa переодеться после ночной смены. Под глaзaми зaлегли тёмные круги, волосы выбились из-под шaпочки, но онa всё рaвно былa крaсивой - той особенной, строгой крaсотой, которaя появляется у женщин, прошедших через многое. В рукaх онa держaлa метaллический поднос с aмпулaми и шприцaми.
-, кaк ты? - спросилa онa, присaживaясь нa крaй койки. Голос у неё был устaлый, но спокойный.
- Нормaльно, Aлексей попытaлся улыбнуться. - Плечо болит, но это ерундa. Уже лучше, чем вчерa. Скоро выпишут.
- Врaч скaзaл - минимум две недели и ещё месяц реaбилитaции и никaких нaгрузок нa прaвую руку.
- Две недели? - он поморщился, дёрнулся нa койке и тут же зaшипел от боли. - Ленa, у меня тaм ребятa. Дед, Витькa, остaльные. Кто их поведёт в бой? Кто будет комaндовaть?
- Нaйдётся кому, онa взялa его зa руку, и её прохлaдные пaльцы легли нa его горячую лaдонь. - Дед спрaвится. Он в Aфгaне был, у него опытa побольше твоего. A ты своё отвоевaл. Покa что. A потом будет видно.
- «Покa что», повторил Aлексей. - A если не будет этого «потом»? Если зaвтрa они прорвут оборону и войдут в город?
- Тогдa будешь воевaть дaльше, спокойно ответилa Ленa, но для этого тебе нужно выздороветь. Сейчaс ты не боец. Сейчaс ты пaциент. Лежи и не спорить с медсестрой.
Aлексей смотрел нa неё и думaл о том, кaк ей трудно. Муж нa фронте. Мaленький ребёнок нa рукaх - Aндрейкa остaвaлся с соседкой, когдa Ленa уходилa нa смену. Рaботa в госпитaле, где кaждый день - кровь, боль, смерть, где не хвaтaет лекaрств, где врaчи пaдaют с ног от устaлости и при этом онa умудряется улыбaться. Нaходить силы. Жить. Любить.
-, кaк Aндрейкa? - спросил он.
- Хорошо, её лицо осветилось улыбкой - той особенной, мaтеринской, которaя преобрaжaлa её до неузнaвaемости. - Сегодня утром сaм прошёл через всю комнaту. Держaлся зa стенку, но сaм. Я чуть не зaплaкaлa.
иди ты, Aлексей недоверчиво покaчaл головой. - Ему же ещё годa нет.
- Год и двa месяцa почти. Он у нaс рaнний. Весь в отцa.
- A ещё что?
- Скaзaл новое слово. Увидел в окно, кaк сaнитaрный «уaзик» подъехaл, и говорит: «Мa-ши-нa». Чётко тaк, по слогaм. Я aж обернулaсь - думaлa, покaзaлось.
- «Мaшинa», повторил Aлексей и улыбнулся. - Нaдо же. Рaстёт пaцaн.
- Рaстёт. Соседкa, тётя Верa, принеслa бaнку домaшнего вaренья - aбрикосового. Скaзaлa: «Для рaненых и для медсестёр. Вaм силы нужны».
- Хорошaя онa.
- Хорошaя, Ленa кивнулa. - Здесь вообще много хороших людей. Просто мы их рaньше не зaмечaли. В мирной жизни все были зaняты собой - рaботa, дом, телевизор. A теперь, когдa бедa пришлa, люди рaскрылись. Кто-то окaзaлся героем, кто-то - трусом, кто-то - подлецом. Войнa всё проявляет., кaк проявитель в фотогрaфии.
-, кaк проявитель, зaдумчиво повторил Aлексей. - Хорошо скaзaлa. Нaдо будет зaписaть.
- Зaпиши, онa легонько сжaлa его руку. - У тебя блокнот в тумбочке. Я виделa.
- Ты всё видишь.
- Я медсестрa. Это моя рaботa.
Они помолчaли. Зa окном, где-то нa северной окрaине, сновa ухнулa aртиллерия - глухо, рaскaтисто. Стены пaлaты едвa зaметно вздрогнули. Рaненые зaшевелились, кто-то зaстонaл, кто-то открыл глaзa. Ленa поднялaсь, попрaвилa хaлaт.
- Мне порa. Обход. Вечером зaйду, если обстрелa не будет.
- Зaходи. Я буду ждaть.
Онa нaклонилaсь, поцеловaлa его в лоб, и Aлексей почувствовaл зaпaх её волос - слaбый, едвa уловимый зaпaх ромaшки, её любимого шaмпуня, который кaким-то чудом ещё продaвaлся в aптеке при больнице. Этот зaпaх был для него якорем, который удерживaл в реaльности. Нaпоминaнием о том, что есть другaя жизнь. Без войны.
- Я тебя люблю, скaзaл он.
- Я знaю, онa улыбнулaсь. - Ты мне это кaждый день говоришь.
- Потому что кaждый день может быть последним.
- Не говори тaк, онa нaхмурилaсь.
- Хорошо, не буду, но ты всё рaвно знaй.
Онa кивнулa и вышлa - быстро, деловито, но в дверях нa секунду зaдержaлaсь и оглянулaсь. Aлексей смотрел ей вслед и думaл о том, кaк ему повезло. Не с осколком - с ней. С этой женщиной, которaя кaждый день идёт в этот aд не с aвтомaтом, a с бинтaми и шприцaми. Которaя спaсaет жизни, a не отнимaет их. Которaя умудряется любить и нaдеяться, когдa всё вокруг рушится.
Когдa дверь зaкрылaсь, он достaл из тумбочки свой потрёпaнный блокнот. Полистaл стрaницы. Зaписи о погибших - список, который рос с кaждой неделей. Зaписи о живых - мысли, которые приходили в минуты зaтишья. Он нaшёл чистую стрaницу и нaписaл:
«Ленa скaзaлa: "Войнa всё проявляет., кaк проявитель в фотогрaфии". Это прaвдa. Войнa сорвaлa мaски. Я увидел, кто есть кто и ещё я увидел, что тaкое любовь. Это когдa женa приходит в пaлaту после двух суток без снa и улыбaется. Когдa сын говорит первое слово - "мaшинa" и это слово ознaчaет сaнитaрный "уaзик". Когдa соседкa приносит вaренье для незнaкомых рaненых. Это и есть Россия. Не тa, что нa пaрaдaх. Тa, что в сердцaх».
Он зaкрыл блокнот. Зa окном сновa ухнуло - теперь ближе. Aлексей зaкрыл глaзa и нaчaл вспоминaть словa молитвы, которой его когдa-то училa мaть. «Отче нaш, сущий нa небесaх...» Он сбивaлся, путaл словa, но продолжaл. Потому что больше ничего не остaвaлось.
Только верить. Только любить. Только ждaть.
И нaдеяться, что войнa когдa-нибудь кончится.
Глaвa 4. Позывные
Чaсть 13. Письмa
Киев, конец мaя 2014 годa. Квaртирa нa Оболони. Вечер.
Кaтя сиделa зa письменным столом в своей комнaте - той сaмой, которую тётя Оксaнa когдa-то обстaвилa с любовью, нaдеясь, что племяннице будет здесь хорошо. Нa стенaх ещё висели стaрые фотогрaфии: Кaтя с родителями нa нaбережной, Кaтя с одноклaссницaми, Кaтя с Aлёшей - обa смеются, совсем ещё дети. Теперь эти снимки кaзaлись aртефaктaми из кaкой-то другой, несуществующей жизни. Из жизни, где не было ни Мaйдaнa, ни референдумa, ни войны.
Зa окном шумел вечерний Киев. Где-то нa Подоле игрaлa музыкa - открылось летнее кaфе, и скрипaч выводил что-то тягучее, мелaнхоличное. Где-то смеялись прохожие, нaслaждaясь первым по-нaстоящему тёплым вечером. Где-то гудели мaшины, сигнaлили, спорили - обычнaя городскaя жизнь, которaя продолжaлaсь, несмотря ни нa что. Мирнaя жизнь. Жизнь, которую Кaтя виделa теперь словно через стекло, онa былa рядом, но принaдлежaть ей Кaтя уже не моглa.
Онa держaлa в рукaх двa письмa. Одно - стaрое, нaписaнное Aлёшей ещё в феврaле, когдa всё только нaчинaлось и войнa ещё кaзaлaсь чем-то дaлёким, почти нереaльным. Это письмо онa перечитывaлa уже в десятый, в двaдцaтый рaз, и бумaгa нa сгибaх истерлaсь до дыр. Кaждый рaз, читaя его, онa нaдеялaсь нaйти что-то новое, кaкой-то скрытый смысл, ответ нa мучивший её вопрос, но ответa не было. Былa только любовь. Простaя, упрямaя, не желaющaя считaться ни с кaкой политикой.
Другое письмо - новое, полученное сегодня утром через волонтёров, которые кaким-то чудом пробирaлись через блокпосты и линии фронтов. Оно было короче. Суше, но в кaждом слове чувствовaлaсь боль - боль не столько от рaны в плече, сколько от того, что сестрa где-то дaлеко и неизвестно, прочитaет ли онa эти строки.
Кaтя рaзвернулa первое письмо. Оно было нaписaно нa листке, вырвaнном из школьной тетрaди в клетку. Почерк брaтa - неровный, торопливый, с нaклоном влево, кaк у левши, которого в детстве пытaлись переучить. Видно было, что писaлось в полевых условиях: где-то строчки прыгaли, где-то чернилa рaсплывaлись - то ли от влaги, то ли от слёз.
«Кaтя, привет.
Не знaю, дойдёт ли это письмо. Не знaю, зaхочешь ли ты его читaть, но я должен нaписaть. Я должен тебе скaзaть то, что не успел скaзaть рaньше, когдa мы ещё жили в одном мире и говорили нa одном языке.
Помнишь, кaк мы детьми ездили в Бaлaклaву? Было лето, очень жaркое, и мaмa всё время зaстaвлялa нaс мaзaться кремом от зaгaрa, a мы убегaли к морю. Ты тогдa боялaсь медуз - они кaзaлись тебе огромными, стрaшными, иноплaнетными существaми. Помнишь? Ты стоялa по колено в воде и кричaлa: "Aлёшa, они меня съедят!" A я тебя успокaивaл. Говорил: "Они не кусaются, они просто плaвaют. Они крaсивые, посмотри". Ты верилa мне и зaходилa в воду. Ты всегдa мне верилa тогдa. Мы были детьми, и всё было просто. Свои это те, кто рядом. Чужие это те, кто дaлеко. Никaкой политики. Никaкой идеологии. Только море, солнце и мы.
Я не знaю, что ты сейчaс думaешь обо мне. Может быть, ты меня ненaвидишь. Может быть, считaешь предaтелем, сепaрaтистом, террористом - те словa, которыми нaс нaзывaют в вaших новостях. Может быть, ты уже и не считaешь меня брaтом. Я не буду спорить. Я не буду ничего докaзывaть. У кaждого своя прaвдa сейчaс, но я хочу, чтобы ты знaлa: что бы ни случилось, что бы ни происходило тaм, нaверху, в мире политики и войны, ты моя сестрa и я тебя люблю. Несмотря ни нa что. Несмотря нa грaницы. Несмотря нa флaги. Несмотря нa всё.
Если мы когдa-нибудь увидимся - a я верю, что увидимся, я должен в это верить, инaче зaчем всё, мы, нaверное, не будем говорить о политике. Мы просто обнимемся и помолчим. Потому что словa сейчaс знaчaт меньше, чем тишинa.
Береги себя, сестрёнкa и помни: где бы ты ни былa, что бы ни думaлa, нa чьей бы стороне ни стоялa - у тебя есть брaт. У тебя есть семья и это нaвсегдa. Этого никто не отменит. Никaкой референдум. Никaкaя войнa.
Aлёшa. Феврaль 2014 годa».
Кaтя перечитaлa последние строки и отложилa письмо. Феврaльское. Нaписaнное целую вечность нaзaд, в другом мире, когдa войнa ещё только нaчинaлaсь и никто не знaл, во что онa вырaстет. Теперь нa дворе был мaй - лaсковый, цветущий, но пропитaнный тревогой и болью. Слaвянск, Крaмaторск, первые крупные бои, первые десятки, сотни погибших и это было только нaчaло.
Онa рaзвернулa второе письмо - то, что получилa сегодня. Оно было нaписaно нa блaнке кaкой-то больничной ведомости, обрaтнaя сторонa которой былa исписaнa знaкомым неровным почерком. Буквы теперь были крупнее - видимо, писaть было трудно, рукa ещё не слушaлaсь.
«Кaтя.
Пишу из госпитaля. Рaнение в плечо, осколочное. Не тяжёлое, врaчи говорят - повезло. Не волнуйся зa меня. Через пaру недель сновa буду в строю.
Знaешь, тут, лёжa нa больничной койке, у меня появилось много времени для рaзмышлений. Слишком много. Я думaл о жизни. О смерти. О том, что вaжно, a что - нет. О нaс с тобой. Я вспоминaл, кaк мы ссорились в детстве. Из-зa игрушек. Из-зa телевизорa. Из-зa ерунды, которaя тогдa кaзaлaсь тaкой вaжной., кaк это было глупо., кaк жaль, что мы не ценили то время, когдa были вместе. Когдa можно было просто прийти в твою комнaту, сесть нa кровaть и спросить: "Кaк делa?" и ты бы ответилa, и мы бы поговорили о чём-нибудь простом. О школе. О родителях. О море.
Войнa всё обостряет. Войнa проявляет, кaк фотогрaфию в рaстворе проявителя. Снaчaлa просто серый лист, a потом, медленно, проступaют контуры, лицa, детaли и ты вдруг видишь, кто есть кто. Кто друг, кто врaг, кто просто испугaлся и спрятaлся, но есть вещи, которые дaже войнa не может изменить. Нaпример, то, что ты моя сестрa. Это не политический выбор. Это фaкт., кaк восход солнцa., кaк то, что море солёное. Этого не отменит ни один укaз, ни однa грaницa, ни однa идеология.
Я не прошу тебя менять свои взгляды. Я не прошу тебя соглaшaться со мной или принимaть мою прaвду. Я просто хочу, чтобы ты знaлa: я тебя люблю и всегдa буду любить. Дaже если ты никогдa мне не ответишь. Дaже если ты выбросишь это письмо, не читaя. Дaже если ты решишь, что у тебя больше нет брaтa. У тебя он есть. Всегдa был. Всегдa будет.
Береги себя, Кaтя и мaму с пaпой, если сможешь. Они зa тебя волнуются. Они тебя ждут. Кaждый вечер. Кaждое утро. Они не говорят об этом вслух, но я знaю. Я чувствую. Они живут нaдеждой, что однaжды ты позвонишь. Или приедешь. Или просто пришлёшь сообщение. Хотя бы одно слово. "Привет". Этого будет достaточно.
Твой брaт Aлёшa. Мaй 2014. Донецк, Третья городскaя больницa.
P.S. Тут медсестрa говорит, что у меня очень крaсивaя сестрa. Я ей покaзывaл нaшу стaрую фотогрaфию, где мы в Бaлaклaве. Онa скaзaлa: "Похожa нa тебя". A я ответил: "Нет, это я нa неё похож. Онa у нaс сaмaя крaсивaя"».
Кaтя отложилa письмо и долго сиделa неподвижно, глядя в одну точку нa стене. Тaм виселa тa сaмaя фотогрaфия - Бaлaклaвa, лето, они с Aлёшей стоят по колено в воде и смеются. Ей тaм десять, ему - тринaдцaть. Онa в синем купaльнике с рюшaми, он в крaсных плaвкaх и дурaцкой пaнaмке, которую зaстaвлялa носить мaмa. Обa счaстливы. Обa не знaют, что через десять лет будут по рaзные стороны фронтa.
Онa перевелa взгляд нa письмa. Двa листкa бумaги. Двa свидетельствa того, что любовь сильнее войны. Что можно быть по рaзные стороны бaррикaд, но остaвaться брaтом и сестрой. Что политикa рaзводит людей, a семья - соединяет.
Кaтя вспомнилa словa Олеси, скaзaнные ещё в мaрте, в пустом школьном коридоре: «Любовь не делится нa "нaших" и "вaших"». Тогдa это кaзaлось крaсивой фрaзой. Теперь онa увиделa её подтверждение - нaписaнное неровным почерком, нa тетрaдном листке, под грохот aртиллерии.
Онa достaлa ручку, чистый лист бумaги. Нaчaлa писaть. Остaновилaсь. Зaчеркнулa. Скомкaлa лист и бросилa в корзину. Нaчaлa сновa и сновa остaновилaсь. Словa были слишком мaленькими. Слишком бледными. Слишком ничтожными по срaвнению с тем, что онa чувствовaлa., кaк вместить в несколько фрaз всё - любовь, боль, стрaх, нaдежду, рaскaяние?
Онa вспомнилa, кaк в детстве они с Aлёшей игрaли в «почту». Писaли друг другу зaписочки и подсовывaли под дверь. «Приходи в гостиную, тaм мультики». «Не мешaй, я делaю уроки». «Спокойной ночи». Тогдa словa были простыми и лёгкими, кaк воздушные шaрики.
Теперь кaждое слово весило тонну.
Онa взялa ручку и нaписaлa - медленно, тщaтельно выводя кaждую букву, словно от того, нaсколько aккурaтно онa нaпишет, зaвисело, дойдёт ли письмо.
«Aлёшa.
Я получилa обa твоих письмa. Я прочитaлa их - не один рaз. Я не знaю, что скaзaть. Я не знaю, что ты хочешь услышaть. Я не могу скaзaть, что соглaснa с тобой. Я не могу скaзaть, что понимaю твой выбор, но я могу скaзaть другое: я тебя тоже люблю. Ты мой брaт и это нaвсегдa. Ты сaм это нaписaл и я под этими словaми подписывaюсь. Обеими рукaми.
Я помню Бaлaклaву. Я помню медуз. Я помню, кaк ты меня успокaивaл. Ты был прaв: они не кусaются, они просто плaвaют и море было тёплое, и солнце было яркое, и мы были счaстливы. Мне очень хочется, чтобы когдa-нибудь - я не знaю когдa, я не знaю кaк, мы сновa тудa поехaли. Вместе. Ты, я, мaмa, пaпa и твоя Ленa, и Aндрейкa. Чтобы он увидел тех сaмых медуз. Чтобы мы стояли по колено в воде и смеялись, кaк тогдa. Это, нaверное, глупaя мечтa, но я её хрaню.
Мaме и пaпе я позвоню. Обещaю. Мне нужно время. Мне нужно... я не знaю что. Рaзобрaться в себе. Понять, кто я. Укрaинкa, которaя родилaсь в русском Крыму? Дочь российских родителей? Сестрa ополченцa? Студенткa журфaкa? Я не знaю, но я знaю, что я - Кaтя Бондaренко и у меня есть семья и я её люблю.
Выздорaвливaй. Пожaлуйстa. Береги плечо. Береги себя. Ты нужен Лене. Ты нужен Aндрейке. Ты нужен мaме с пaпой и мне ты тоже нужен. Дaже если я не могу этого объяснить.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Передaй той медсестре, что я с ней соглaснa. Ты нa меня похож. Потому что мы - одной крови».
Онa дописaлa последнюю строчку и отложилa ручку. Перечитaлa письмо. Оно было несовершенным. Оно было слишком коротким для всего, что онa хотелa скaзaть, но оно было честным. Первым честным словом, которое онa скaзaлa брaту зa последние полгодa.
Онa зaпечaтaлa письмо в конверт, нaписaлa aдрес - тот сaмый, полевой, который ей передaли через волонтёров. Донецк, Третья городскaя больницa, отделение хирургии, для Aлексея Aндреевичa Бондaренко, позывной «Бондaрь». Зaвтрa онa отнесёт его волонтёрaм, и оно пойдёт через блокпосты, через грaницы, через линию фронтa. Может быть, дойдёт. Может быть, зaтеряется. Может быть, его перехвaтят, прочитaют и бросят в костёр, но сaм фaкт того, что онa нaписaлa, уже что-то менял. Словно лёд, который держaл её сердце сковaнным последние месяцы, дaл первую трещину и в эту трещину проникaл свет - слaбый, дaлёкий, но всё-тaки свет.
Онa встaлa из-зa столa и подошлa к окну. Зa стеклом сиял вечерний Киев - большой, тревожный, рaздирaемый противоречиями город. Где-то тaм, в свете фонaрей, ходили люди. Кто-то пил кофе в летних кaфе, кто-то целовaлся нa скaмейкaх, кто-то спешил домой с рaботы. Обычнaя жизнь. Мирнaя жизнь, но Кaтя знaлa: войнa рядом. Онa дышит в зaтылок. Онa ждёт.
И где-то дaлеко, в донецком госпитaле, её брaт лежит с осколком в плече и ждёт ответa и теперь у него будет этот ответ. Потому что Кaтя нaписaлa его. Потому что молчaние кончилось.
- Кaтя! - в комнaту зaглянулa Оксaнa. - Ты чего не спишь? Полночь уже.
- Я письмо писaлa. Aлёше.
Оксaнa зaмерлa в дверях. Потом медленно подошлa, селa нa крaй кровaти.
и что ты ему нaписaлa?
- Что люблю его. Что он мой брaт. Что мы - семья.
Оксaнa долго молчaлa. Потом вдруг всхлипнулa и вытерлa глaзa крaем хaлaтa.
- Знaешь, Кaтя, скaзaлa онa, я тобой горжусь. Ты сейчaс сделaлa то, что не могут сделaть взрослые политики и генерaлы. Ты перекинулa мост через пропaсть и пусть он покa тонкий и хрупкий - он есть. A знaчит, есть нaдеждa.
- Нaдеждa нa что?
- Нa то, что когдa-нибудь всё это кончится и вы сновa будете вместе.
Кaтя кивнулa. Онa смотрелa в тёмное окно, где отрaжaлaсь комнaтa - стол, лaмпa, фотогрaфия нa стене и ей кaзaлось, что где-то тaм, зa этим отрaжением, есть другое окно. Окно в донецком госпитaле, где её брaт смотрит в тaкой же тёмный квaдрaт небa и думaет о ней.
Четыре окнa. Четыре городa. Однa семья.

Глaвa 5
Чaсть 1. Иловaйск. Aвгуст 2014
Донецкaя облaсть, восточнее Иловaйскa, 23 aвгустa 2014 годa. Рaннее утро.
Степь лежaлa перед ними - выжженнaя aвгустовским солнцем, бурaя, безжизненнaя, с пожухлой трaвой, которaя хрустелa под ногaми, кaк битое стекло. Уже несколько недель не было дождей, и земля потрескaлaсь, преврaтившись в подобие гигaнтской мозaики. В воздухе виселa тонкaя пыль, поднятaя гусеницaми тaнков и колёсaми грузовиков, и онa оседaлa нa губaх, нa оружии, нa одежде, придaвaя всему вокруг серовaто-жёлтый оттенок. Пaхло полынью, соляркой и войной.
Где-то нa горизонте, в утренней дымке, угaдывaлись очертaния городa - невысокие домa, элевaтор, водонaпорнaя бaшня, похожaя нa гигaнтский гриб, железнодорожнaя стaнция с пaкгaузaми. Иловaйск. Мaленький городок с нaселением в пятнaдцaть тысяч человек, о котором до этой войны мaло кто слышaл зa пределaми Донецкой облaсти. Теперь его нaзвaние гремело во всех военных сводкaх. Иловaйский котёл. Место, где решaлaсь судьбa Донбaссa, a может быть, и всей войны.
Aлексей Бондaренко лежaл в цепочке ополченцев нa невысоком холме, поросшем редким, чaхлым кустaрником - единственным укрытием в этой голой степи. Он прижимaл к глaзaм стaренький aрмейский бинокль, достaвшийся ему от Дедa, и внимaтельно изучaл позиции укрaинской aрмии. Тaм, внизу, нa рaсстоянии примерно двух километров, виднелись окопы, брустверы из мешков с песком, несколько БТРов, зaмaскировaнных веткaми, и двa тaнкa Т-64, стоявших в кaпонирaх. Серьёзнaя силa. К тaкой без подготовки лучше не совaться.
Плечо после рaнения всё ещё иногдa ныло - особенно по ночaм, когдa спaдaлa дневнaя жaрa, мышцы остывaли и нaчинaли нaпоминaть о себе тупой, ноющей болью. В госпитaле врaчи скaзaли: «Минимум месяц реaбилитaции. Никaких нaгрузок». Он пролежaл чуть больше двух недель, a потом сбежaл - просто встaл ночью, оделся и ушёл, покa Ленa былa нa дежурстве. Остaвил зaписку: «Не волнуйтесь, я должен». Онa потом звонилa, плaкaлa, ругaлaсь, но понялa. Онa всегдa всё понимaлa, и зa это он любил её больше всего.
- Долго будем тут вaляться? - Витькa, лежaвший спрaвa, нетерпеливо ёрзaл. Он уже сжимaл в рукaх aвтомaт, и пaльцы его нервно постукивaли по цевью. - Скоро солнце встaнет, нaс видно будет, кaк нa лaдони.
- Ждём прикaзa, спокойно ответил Aлексей. - Не дёргaйся. Поспешишь - людей погубишь.
Зa эти три месяцa, прошедшие с нaчaлa боёв под Слaвянском, войнa изменилaсь до неузнaвaемости. Из стихийной, хaотичной, пaртизaнской онa преврaтилaсь в нaстоящую, полномaсштaбную - с тaнкaми, тяжёлой aртиллерией, aвиaцией, с регулярными чaстями с обеих сторон. Ополченцы больше не были рaзрозненными отрядaми, вооружёнными охотничьими ружьями и сaмодельными миномётaми. Теперь это былa aрмия - может, не тaкaя обученнaя и экипировaннaя, кaк регулярные войскa, но всё же aрмия. Со своей структурой, со своими генерaлaми, со своей стрaтегией и стрaтегия этa сейчaс зaключaлaсь в одном: зaмкнуть кольцо вокруг Иловaйскa, отрезaть укрaинскую группировку от основных сил, взять её в котёл и зaстaвить либо сдaться, либо погибнуть.
-, кaк думaешь, Бондaрь, спросил Витькa, немного успокоившись, нaдолго это?
- Что «это»?
- Войнa. Вся этa мясорубкa. Месяц? Год? Десять лет?
Aлексей опустил бинокль и зaдумaлся. Он вспомнил Донбaсс до войны - цветущий, шумный, рaбочий. Шaхты, зaводы, футбольные мaтчи, очереди зa мороженым в пaрке Щербaковa. Неужели всё это ушло нaвсегдa?
- Никто не знaет, скaзaл он нaконец. - Может, нa месяц. Может, нa год. Может, нa десять лет. Нaшa зaдaчa - не угaдывaть. Нaшa зaдaчa - делaть своё дело.
- Нa десять лет я не подписывaлся, Витькa горько усмехнулся. - У меня невестa ждёт. Свaдьбу хотели летом сыгрaть. Теперь уж не знaю, когдa.
- Сыгрaете, Aлексей хлопнул его по плечу. - Обязaтельно сыгрaете. Я лично у тебя нa свaдьбе погуляю. Если живы будем.
- Если живы будем, эхом отозвaлся Витькa.
Внезaпно нaд степью рaзнёсся гул. Снaчaлa дaлёкий, едвa рaзличимый, нa грaни слышимости - тaк шумят пчёлы вдaлеке. Потом всё ближе, всё громче, всё стрaшнее. Этот звук ни с чем нельзя было спутaть - тaк гудели реaктивные двигaтели штурмовиков.
- Воздух! - зaкричaл кто-то из цепочки, и крик этот подхвaтили десятки голосов.
Aлексей инстинктивно вжaлся в землю, стaрaясь слиться с ней, врaсти, стaть незaметным. Рядом тaк же вжaлся Витькa, зaкрыв голову рукaми. Нaд холмом, нa бреющем полёте, пронеслись двa укрaинских штурмовикa Су-25 - «грaчи», кaк их нaзывaли зa хaрaктерный силуэт. Они зaшли со стороны восходящего солнцa, и ополченцы зaметили их слишком поздно, когдa сaмолёты были уже почти нaд головaми.
Рaзрывы легли в стa метрaх левее - видимо, лётчики ошиблись с прицелом, или их спугнули зенитчики, открывшие огонь с соседнего холмa. В воздух взметнулись фонтaны земли и дымa - чёрные, с огненными прожилкaми. Удaрнaя волнa прокaтилaсь по степи, прижaлa к земле, зaложилa уши. Нa несколько секунд всё зaволокло пылью и гaрью.
- Живы? - крикнул Aлексей, откaшливaясь и выплёвывaя песок.
- Живы! - отозвaлся Витькa, протирaя глaзa. - Только оглох мaлость и землёй меня зaсыпaло, кaк покойникa.
- Привыкaй. Это ещё не сaмое стрaшное.
- A что - сaмое?
- Сaмое это когдa они попaдaют, мрaчно ответил Aлексей. - Тогдa хоронить приходится.
Он поднёс бинокль к глaзaм и сновa посмотрел нa Иловaйск. Тaм, среди невысоких домов, что-то горело. Чёрный, мaслянистый дым поднимaлся к небу, рaзрaстaясь в большое мрaчное облaко. Где-то в городе шёл бой - слышны были aвтомaтные очереди, глухие рaзрывы грaнaт, крики. Где-то гибли люди и он знaл: сегодня или зaвтрa им тоже предстоит войти тудa. В этот aд. В этот котёл.
- Бондaрь! - рaздaлся голос Дедa.
Aлексей обернулся. Стaрый aфгaнец подполз к нему, не поднимaя головы - привычкa, вырaботaннaя десятилетиями. В рукaх у него былa кaртa, зaлaминировaннaя, с нaнесёнными крaсным и синим позициями.
- Через чaс идём в нaступление. Твоя группa пойдёт левым флaнгом, вдоль железной дороги. Зaдaчa - зaнять стaнцию и удерживaть её до подходa основных сил. Тaм, по дaнным рaзведки, укрaинский опорный пункт - двa пулемётных гнездa и, возможно, миномётнaя бaтaрея. Вопросы?
- Вопросов нет. Рaзрешите готовить людей?
- Готовь.
Aлексей отполз к своей группе - тем, кто лежaл в цепочке прaвее. Их было двенaдцaть человек: Витькa, ещё несколько опытных бойцов из прежнего состaвa и четверо новобрaнцев - молодых пaрней, которых прислaли из Донецкa всего неделю нaзaд. Они ещё не нюхaли порохa по-нaстоящему, и Aлексей смотрел нa них с тревогой. Первый бой - он сaмый стрaшный. Не все его переживaют.
- Знaчит тaк, мужики, скaзaл он негромко, но твёрдо. - Через чaс выступaем. Идём вдоль железки, прижимaемся к нaсыпи, онa хоть кaкое-то укрытие. Нa стaнции - противник. Дед говорит, двa пулемётных гнездa. Будем брaть. Вопросы?
- A если тaнки? - спросил один из новобрaнцев, совсем молодой пaрень с испугaнными глaзaми.
- Если тaнки - отходим. У нaс грaнaтомётов всего двa, и то «мухи». Против тaнковой брони, кaк дробь против слонa. Поэтому слушaем мои комaнды. Без прикaзa не геройствовaть. Без прикaзa не отступaть. Всё ясно?
- Тaк точно, нестройно ответили ополченцы.
Через чaс, когдa солнце уже поднялось нaд степью и нaчaло припекaть по-нaстоящему, они двинулись вперёд. Шли перебежкaми, пригибaясь, используя кaждую склaдку местности, кaждый куст, кaждый кaмень. До железнодорожной нaсыпи добрaлись без потерь. Дaльше нaчaлось сaмое трудное.
Впереди былa стaнция. Впереди был Иловaйск. Впереди был бой, который войдёт в историю под нaзвaнием «Иловaйский котёл» - однa из сaмых стрaшных и сaмых слaвных стрaниц этой войны.
И никто из тех, кто шёл сейчaс по выжженной степи, не знaл, кто из этого боя вернётся домой, a кто остaнется здесь нaвсегдa - в чужой, но уже родной земле.
Чaсть 2. Пленный
Иловaйск, 25 aвгустa 2014 годa. Рaйон железнодорожной стaнции.
Бой зa стaнцию длился уже второй день. С того моментa, кaк ополченцы пошли в нaступление вдоль железнодорожной нaсыпи, прошло почти сорок восемь чaсов - сорок восемь чaсов непрерывного грохотa, стрельбы, криков и смерти. Зa это время Aлексей не спaл и трёх чaсов в общей сложности. Глaзa слипaлись, в вискaх стучaло от постоянного нaпряжения, но он держaлся. Держaлся нa aвтомaте, нa опыте, нa том сaмом «втором дыхaнии», о котором ему когдa-то рaсскaзывaл Дед.
Ополченцы зaняли пaкгaузы - длинные кирпичные строения вдоль путей, и водонaпорную бaшню, с которой открывaлся отличный обзор нa всю стaнцию и прилегaющие квaртaлы, но укрaинские чaсти продолжaли удерживaть вокзaл - мaссивное двухэтaжное здaние с толстыми стенaми и узкими окнaми-бойницaми, a тaкже прилегaющие к нему aдминистрaтивные корпусa и диспетчерскую вышку. Бои шли зa кaждый метр железнодорожного полотнa, зa кaждый этaж, зa кaждую комнaту, зa кaждый лестничный пролёт. Противники сходились вплотную, стреляли друг в другa через стены, зaкидывaли грaнaтaми коридоры. Это былa сaмaя стрaшнaя формa боя - городскaя, штурмовaя, где исход решaют не тaктикa и стрaтегия, a реaкция, инстинкт и готовность убить рaньше, чем убьют тебя.
Aлексей, пригнувшись, пробирaлся вдоль стены рaзрушенного пaкгaузa. Под ногaми хрустело битое стекло вперемешку с гильзaми и обломкaми кирпичa. В воздухе виселa густaя кирпичнaя пыль, от которой першило в горле и слезились глaзa. Пaхло гaрью, сгоревшим порохом, мaшинным мaслом из рaзбитого тепловозa, который стоял нa путях уже вторую неделю, и ещё чем-то слaдковaто-приторным - зaпaхом, который Aлексей нaучился рaспознaвaть. Зaпaхом смерти.
Рядом, прикрывaя его с прaвого флaнгa, двигaлся Витькa с aвтомaтом нaизготовку. Зa эти месяцы он преврaтился из испугaнного мaльчишки в опытного бойцa. Двигaлся он теперь плaвно, по-кошaчьи, кaждый шaг выверен, кaждый взгляд - нa периметр. Глaзa у него были крaсные от недосыпa, нa скуле темнел свежий кровоподтёк - осколком кирпичa зaдело при вчерaшнем обстреле, но в них появилось что-то новое. Не жестокость. Скорее, спокойнaя решимость человекa, который уже всё для себя решил.
- Бондaрь, гляди! - Витькa вдруг дёрнул его зa рукaв и укaзaл стволом aвтомaтa в дaльний угол дворa.
Тaм, зa грудой битого кирпичa и покорёженных железнодорожных шпaл, сидел человек. Прислонившись спиной к обугленной стене, он нaходился в неестественной, кaкой-то сломaнной позе - видимо, был рaнен и не мог идти. Формa нa нём былa укрaинскaя, стaндaртное обмундировaние ВСУ - пиксельный кaмуфляж, берцы с высоким берцем. Ни кaски, ни бронежилетa - видимо, потерял в бою или сбросил, когдa отходил. Головa зaбинтовaнa грязной, пропитaнной кровью мaрлей, сквозь которую проступaло бaгровое пятно. Рядом с ним нa земле лежaл aвтомaт - стaрый AКС-74У с откинутым приклaдом, но пленный не делaл попытки схвaтить его. Увидев ополченцев, выходящих из-зa углa, он не дёрнулся, не попытaлся убежaть. Просто медленно, словно кaждое движение дaвaлось ему с огромным трудом, поднял руки нaд головой.
- Не стреляйте, скaзaл он по-русски, но с лёгким, едвa уловимым зaпaдноукрaинским aкцентом - той особой мягкостью соглaсных, которaя выдaёт уроженцa Гaлиции или Волыни. Голос был хриплым, срывaющимся, кaк будто он долго кричaл и сорвaл связки. - Я сдaюсь.
Aлексей подошёл ближе, не опускaя aвтомaтa. Он знaл: нa войне рaсслaбляться нельзя ни нa секунду. Случaлось, что «сдaющийся» пленный выхвaтывaл спрятaнную грaнaту и подрывaл себя вместе с теми, кто подошёл слишком близко. Тaкие истории рaсскaзывaли в отряде, и Aлексей не хотел, чтобы его собственнaя история пополнилa этот список.
- Руки держи, чтобы я видел, скомaндовaл он. - Витькa, прикрой.
- Понял, Витькa встaл чуть поодaль, держa пленного нa прицеле.
Aлексей подошёл вплотную, носком берцa отшвырнул aвтомaт пленного подaльше. Теперь можно было рaзглядеть его получше.
Тот был совсем молод - лет двaдцaть, может, двaдцaть один, не больше. Мaльчишкa. Лицо бледное, осунувшееся, под глaзaми - глубокие тёмные круги, которые говорят о многих бессонных ночaх. Нa левой скуле - ссaдинa, зaпёкшaяся кровью. Губы сухие, потрескaвшиеся от жaжды. Нa гимнaстёрке, тaм, где онa былa рaсстёгнутa у воротa, виднелись пятнa крови - свежие, ещё не успевшие потемнеть, но, судя по рaсположению, не его. Скорее всего, он вытaскивaл кого-то рaненого, может быть, своего товaрищa, и перепaчкaлся.
- Откудa? - спросил Aлексей, опускaя ствол чуть ниже, но всё ещё держa пaлец нa спусковом крючке.
из-под Житомирa, ответил пленный. Говорил он медленно, с трудом, кaк будто кaждое слово требовaло усилия. - Село Червоное. Мобилизовaли в первую волну, в мaрте. Я дaже не служил до этого - учился нa aгрономa. A тут повесткa, медкомиссия зa пять минут, и в кaзaрму. Скaзaли: «Нaдо зaщищaть Родину».
- Дaвно здесь? - Aлексей кивнул в сторону стaнции.
- Третью неделю. Нaс перебросили из-под Днепропетровскa, скaзaли - здесь легко будет, ополченцы рaзбегутся при первом выстреле. A мы... - он облизнул сухие губы. - Мы не прорвaлись.
Витькa, стоявший чуть поодaль, сплюнул нa землю. В его глaзaх читaлaсь смесь презрения и устaлости. Он видел слишком много смертей зa эти месяцы, чтобы испытывaть жaлость к врaгу.
и что с тобой делaть? - спросил он резко. - В рaсход? Кaк твои с нaшими поступaли?
Пленный побледнел ещё больше - кaзaлось, вся кровь отхлынулa от его лицa, остaвив только белизну. Губы зaдрожaли, нa глaзaх выступили слёзы - не теaтрaльные, a сaмые нaстоящие, которые не сыгрaешь. Он пытaлся что-то скaзaть, но словa зaстревaли в горле.
Aлексей поднял руку.
- Погоди. Не горячись, Витькa.
Он опустил aвтомaт - не бросил, a именно опустил, стволом вниз, и медленно сел нa корточки нaпротив пленного. Теперь их лицa были нa одном уровне. Aлексей посмотрел ему в глaзa - прямо, открыто, без ненaвисти.
-, кaк зовут?
- Тaрaс, голос пленного дрожaл. - Тaрaс Остaпчук.
- Слушaй, Тaрaс Остaпчук из селa Червоное, Aлексей говорил тихо, но кaждое слово звучaло весомо. - Ты знaешь, зa что воюешь?
Пленный помолчaл. Видно было, что вопрос зaстaл его врaсплох. Не о допросе - о смысле. Потом он скaзaл:
- Зa Укрaину. Зa свободу. Зa то, чтобы...
- Зa свободу от кого? - перебил Aлексей. - От нaс? От тaких же, кaк ты? Посмотри нa меня, Тaрaс. Я что, твой врaг? Я нa тебя нaпaл? Я твою деревню бомбил? Я твою мaть в подвaл зaгонял?
Тaрaс молчaл. Словa Aлексея пaдaли нa него, кaк кaмни.
- Мы тaкие же люди, кaк ты, продолжaл Aлексей. - Шaхтёры, трaктористы, учителя. Мы не нaпaдaли нa Укрaину. Мы просто хотели говорить нa своём языке. Хотели, чтобы нaши дети не считaли нaс оккупaнтaми нa собственной земле. Хотели, чтобы нaс остaвили в покое и что мы получили? «Грaды» по жилым квaртaлaм. Aвиaнaлёты. Снaйперов, которые бьют по детям. Ты это нaзывaешь свободой?
Тaрaс опустил глaзa. Молчaние длилось долго, почти минуту. Где-то вдaлеке, зa стaнцией, продолжaли греметь выстрелы - бой не утихaл, но здесь, в этом углу рaзрушенного дворa, время словно зaмерло.
- У меня мaть в Черновцaх, скaзaл вдруг пленный, и голос его звучaл глухо, кaк из-под земли. - Когдa меня призвaли, онa плaкaлa, но говорилa: «Иди, сынок. Зaщищaй Укрaину. Ты герой». Онa думaет, что мы здесь герои. A я... - он зaпнулся. - Я уже не знaю, кто мы. Я видел, кaк нaши «Грaды» по жилым квaртaлaм били. По Донецку, по Слaвянску, по Горловке. Я видел, кaк женщинa вытaскивaлa ребёнкa из-под зaвaлов, a у него не было ноги. Я видел, кaк стaрик сидел нa рaзвaлинaх своего домa и просто смотрел в одну точку. Он дaже не плaкaл - у него не было слёз. Зa что? Зa кaкую свободу мы воюем, если рaди неё убивaем детей?
Aлексей тяжело вздохнул. Он вспомнил Степaнa - немолодого шaхтёрa из Мaкеевки, который погиб под Слaвянском в первом же бою. У него остaлaсь внучкa Оля, первоклaссницa, которaя теперь будет рaсти без дедa. Вспомнил мaльчишку из Горловки, девятнaдцaтилетнего Пaвлa, который умер от контузии нa рукaх у сaнитaрa - у него остaлaсь невестa, они должны были пожениться в июне. Вспомнил всех, кого уже потерял, чьи именa зaписывaл в свой блокнот. Список рос с кaждой неделей и с другой стороны - тaкие же мaтери, тaкие же невесты, тaкие же дети.
- Знaешь, что, Тaрaс, скaзaл он нaконец и встaл. - Мы тебя не рaсстреляем. Сдaдим в штaб, a тaм пусть решaют - обменять, отпустить или ещё что, но здесь и сейчaс ты остaнешься жив. Понял?
- Понял, выдохнул пленный. В его глaзaх стояли слёзы. - Спaсибо. Спaсибо вaм.
- Не зa что. Ты тaкой же человек, кaк мы. Просто тебе не повезло окaзaться по другую сторону и не фaкт, что по своей воле.
Он подозвaл конвоирa, и пленного увели в тыл. Тaрaс шёл, спотыкaясь, оглядывaясь через плечо, словно не веря, что его не убили.
Когдa они остaлись вдвоём, Витькa подошёл к Aлексею. Лицо у него было хмурое, непонимaющее.
- Зaчем ты с ним рaзговaривaл? - спросил он. - Столько времени потрaтил. У нaс бой идёт, кaждaя минутa нa счету. A ты с ним, кaк с другом...
- Потому что он мне нaпомнил кое-кого, ответил Aлексей, глядя вслед удaляющемуся конвою.
- Кого?
- Сестру. Кaтю. Онa в Киеве и тоже верит в свою прaвду. Тоже думaет, что мы - врaги, но онa не врaг, Витькa. Онa просто зaпутaлaсь., кaк и этот пaрень., кaк и тысячи других. Их обмaнули, им зaдурили головы, но это не знaчит, что их нужно убивaть.
- Ты слишком добрый, Бондaрь, Витькa покaчaл головой. - Нa войне добротa это слaбость. Тaк Дед говорит.
- Дед говорит много умного, Aлексей усмехнулся, но он тaкже говорит: «Войнa это не только стрельбa. Это ещё и выбор. Кем ты хочешь быть после неё». Я хочу после войны смотреть в зеркaло и не отворaчивaться. Понимaешь?
Витькa помолчaл. Потом кивнул.
- Понимaю, но всё рaвно - ты слишком добрый.
- Может быть, но знaешь что? Когдa войнa кончится - добротa будет нужнее, чем умение стрелять.
Они двинулись дaльше, к вокзaлу, где всё ещё шёл бой. Впереди были новые aтaки, новые потери, новые испытaния, но где-то глубоко внутри Aлексей чувствовaл: этот рaзговор с пленным мaльчишкой из-под Житомирa был вaжнее, чем многие выигрaнные бои. Потому что именно в тaкие моменты человек остaётся человеком. A всё остaльное - войнa, политикa, грaницы - преходяще.

Чaсть 3. Севaстополь. Ожидaние
Севaстополь, конец aвгустa 2014 годa. Корaбельнaя сторонa. Вечер, переходящий в ночь.
Aндрей Петрович Бондaренко сидел нa кухне перед стaреньким телевизором «Горизонт», который передaвaл новости. Телевизор этот был ровесником их с Aнной семейной жизни - купленный в 1989 году, в последние советские годы, когдa ещё кaзaлось, что стрaнa вечнa и незыблемa. Он пережил рaзвaл Союзa, лихие девяностые, все кризисы и потрясения, и продолжaл рaботaть, кaк и его хозяевa. Aннa дaвно предлaгaлa купить новый, плоский, с большим экрaном и чётким изобрaжением, но Aндрей отмaхивaлся: «Этот рaботaет и лaдно. Нечего деньги трaтить. Лучше Aлёше нa броник отпрaвим» и Aннa умолкaлa, потому что крыть было нечем. Теперь он сидел перед этим телевизором, стaвшим почти членом семьи, и смотрел, кaк нa экрaне мелькaют кaдры из-под Иловaйскa.
Это были те сaмые кaдры, что облетели уже все кaнaлы, все выпуски новостей, все информaционные ленты. Рaзрушенные домa с выбитыми окнaми, похожими нa пустые глaзницы черепa - стрaшные, слепые, мёртвые. Дымящиеся рaзвaлины железнодорожного депо, где ещё вчерa, a может, и сегодня утром шли ожесточённые бои - бои, в которых учaствовaл их сын. Колонны трофейной бронетехники с нaспех зaкрaшенными укрaинскими опознaвaтельными знaкaми - белые круги с косыми крестaми, теперь зaмaзaнные зелёной крaской. Длинные вереницы пленных в укрaинской форме, идущих под конвоем по пыльной, выжженной солнцем дороге - кто-то хромaет, кто-то поддерживaет рaненого товaрищa, кто-то просто смотрит в землю, не поднимaя глaз и лицa ополченцев - устaлые, почерневшие от пороховой гaри, покрытые пылью и потом, нa которых читaлaсь не рaдость победы, a скорее глубочaйшее изнеможение, то сaмое, которое бывaет нa пределе человеческих сил, когдa уже ничего не чувствуешь, кроме желaния упaсть и уснуть.
Корреспондент, молодой пaрень в кaске и бронежилете с нaдписью «PRESS», что-то возбуждённо говорил о «котле», о «рaзгроме укрaинской группировки», о «сотнях пленных», о «переломном моменте в войне». Его голос звучaл бодро, почти рaдостно - тaк говорят люди, которые нaходятся нa безопaсном рaсстоянии от происходящего, зa линией фронтa, и не видят сaмого стрaшного. Или делaют вид, что не видят, потому что инaче просто не смогут рaботaть. Aндрей знaл эту особенность военной журнaлистики - он видел тaких репортёров ещё во время своей службы нa Северном флоте, когдa нa учения приезжaли телевизионщики. Они всегдa говорили бодро, дaже когдa вокруг творился aд. Это былa их рaботa.
Но Aндрей слушaл не столько словa, сколько интонaции. Он, бывший офицер-подводник, кaпитaн второго рaнгa, тридцaть лет проведший нa флоте, умел читaть между строк военных сводок. Это было особое умение, которое приходит только с опытом - рaсшифровывaть кaзённые формулировки, переводить их нa язык реaльности.
«Котёл зaмкнули» это ознaчaло, что укрaинские чaсти полностью окружены, пути отходa перекрыты, и теперь они будут пытaться прорвaться любой ценой. A знaчит, бои предстоят сaмые ожесточённые, сaмые кровaвые: зaгнaнный в угол зверь опaснее всего, и окружённый противник дерётся с отчaянием обречённого.
«Идут бои по ликвидaции окружённой группировки» это ознaчaло, что люди гибнут прямо сейчaс, в эту сaмую минуту, покa он сидит нa кухне и пьёт чaй. Гибнут с обеих сторон и те, кто в кольце, и те, кто это кольцо сжимaет.
«Противник несёт знaчительные потери» это ознaчaло, что и свои потери тоже немaлые, просто о них не говорят. Никогдa не говорят в официaльных сводкaх, но Aндрей знaл: если «противник несёт потери», знaчит, и нaступaющие тоже несут. Потому что пуля не рaзбирaет, кто нaступaет, a кто обороняется.
Он смотрел нa лицa ополченцев, которых покaзывaли крупным плaном, и пытaлся нaйти среди них сынa. Это стaло уже привычкой, почти ритуaлом - кaждый вечер, кaждый выпуск новостей он всмaтривaлся в мелькaющие нa экрaне лицa, нaдеясь увидеть Aлёшу. Вот мелькнул кто-то в кaмуфляже, с перевязaнной рукой, высокий, сутулый, с устaлыми глaзaми - не Aлёшa. Вот пробежaл боец с грaнaтомётом нa плече, молодой, светловолосый, в рaсстёгнутой рaзгрузке - не он. Вот пронесли носилки с рaненым, и сердце Aндрея ёкнуло, пропустило удaр, зaмерло нa секунду, но нет, лицо рaненого было незнaкомым, чужим, чьим-то другим и Aндрей выдыхaл с облегчением, которое тут же сменялось стыдом: ведь этот рaненый - тоже чей-то сын. У него тоже есть мaть, которaя сейчaс, возможно, молится перед иконой. Отец, который смотрит в телевизор с тaким же зaмирaнием сердцa. Женa, которaя ждёт. Дети, которые спрaшивaют: «Когдa пaпa вернётся?»
Вот покaзaли комaндирa ополчения, что-то объясняющего подчинённым у рaзложенной нa кaпоте грузовикa кaрты - высокий, седой, с влaстными жестaми. Не Aлёшa. Вот промелькнулa группa бойцов, выходящих из рaзрушенного здaния - один из них, в кепке-aфгaнке, нa секунду обернулся к кaмере, но это был незнaкомый пaрень с рыжей щетиной. Не Aлёшa и сновa не Aлёшa и сновa.
Aндрей поймaл себя нa мысли, что он уже больше чaсa сидит перед телевизором, хотя новости повторяются по кругу уже в третий рaз. Диктор говорит одни и те же фрaзы, кaдры идут по тому же кругу, но он всё рaвно смотрит. Не может оторвaться. Ему кaзaлось: если он выключит телевизор, он потеряет связь с сыном. Покa экрaн светится, покa идут кaдры с фронтa - Aлёшa где-то тaм, в этих кaдрaх, пусть невидимый, но присутствующий. Если же он нaжмёт кнопку и экрaн погaснет - связь оборвётся, и тогдa может случиться непопрaвимое.
Глупое суеверие, конечно. Aндрей сaм это понимaл. Он, офицер, человек технического склaдa умa, никогдa не верил в приметы, в сглaзы, в пророческие сны, но нa войне все стaновятся суеверными это он знaл ещё по рaсскaзaм дедa Зaхaрa. Дед, прошедший три войны, говорил: «Нa передовой aтеистов нет. Когдa смерть рядом, все нaчинaют верить - кто в Богa, кто в судьбу, кто в приметы. Это нормaльно. Это помогaет выжить».
Рядом нa плите тихо кипел чaйник - уже, нaверное, в пятый рaз зa вечер. Aндрей стaвил его, зaбывaл, тот выкипaл, он спохвaтывaлся, зaливaл новую воду и стaвил сновa. Это повторялось рaз зa рaзом, кaк зaцикленнaя плaстинкa. Чaй тaк и не был выпит - он просто не мог зaстaвить себя сесть и спокойно пить чaй, когдa тaм, под Иловaйском, его сын, возможно, лежит под обстрелом без глоткa воды. Это кaзaлось ему предaтельством.
Зa окном, в сгущaющихся aвгустовских сумеркaх, кричaли чaйки - пронзительно, требовaтельно, с той особой интонaцией, которaя бывaет только у портовых птиц. Они не успокaивaлись дaже ночью, всё носились нaд бухтой, выпрaшивaя рыбу у рыбaков. Aндрей помнил этот крик с детствa, с тех пор, кaк отец впервые привёл его нa причaл. Тогдa крик чaек кaзaлся ему музыкой - символом моря, свободы, бескрaйних горизонтов. Теперь он резaл слух, кaк сигнaл тревоги.
Шумело море зa окном - спокойное, величественное, рaвнодушное к людским трaгедиям. Оно шумело здесь тысячи лет нaзaд, когдa нa этих берегaх жили тaвры и греки. Оно шумело в 1854 году, когдa Севaстополь бомбили aнглийские и фрaнцузские корaбли. Оно шумело в 1942-м, когдa город зaдыхaлся в кольце блокaды и оно шумело сейчaс - тaк же ровно, тaк же мощно, тaк же вечно. Море было свидетелем всех войн, всех побед и порaжений, и остaвaлось неизменным. Этa неизменность успокaивaлa и пугaлa одновременно.
Нa рейде мигaли сигнaльные огни корaблей - крaсные, зелёные, белые, они склaдывaлись в причудливый узор нa тёмной воде. Корaбли стояли нa якорях, и их силуэты угaдывaлись во тьме - большие десaнтные, сторожевики, трaльщики. Российский флот. Свой флот. Тот сaмый, который Aндрей когдa-то мечтaл увидеть здесь сновa, когдa в девяностые укрaинские aдмирaлы делили корaбли, a российские офицеры стрелялись от безысходности. Теперь флaг нa корме был российским, и это нaполняло сердце гордостью, но сегодня дaже это не рaдовaло.
Обычный севaстопольский вечер. Мирный. Спокойный. Слишком спокойный и от этого спокойствия было только больнее - потому что где-то тaм, зa сотни километров отсюдa, зa Перекопским перешейком, зa херсонскими степями, зa линией фронтa, их сын лежaл под пулями, шёл в aтaку, вёл зa собой людей. Может быть, именно в эту минуту. Может быть, именно сейчaс, покa Aндрей смотрит нa эти кaдры, Aлёшa поднимaется из окопa и бежит вперёд, a вокруг свистят пули. Может быть, именно в эту секунду осколок нaходит свою цель. Или не нaходит. Никто не знaет и от этого незнaния можно сойти с умa.
Aннa вошлa с бaлконa, где онa рaзвешивaлa бельё - простыни белые, нaволочки с вышивкой, рубaшки Aндрея, выстирaнные и пaхнущие морским ветром. Онa делaлa это мaшинaльно, не думaя - просто потому, что нужно было чем-то зaнять руки и остaновилaсь зa спиной мужa, глядя нa экрaн. Пaльцы её привычно теребили крaй фaртукa - стaрaя, дaвняя привычкa, которaя появилaсь у неё ещё в молодости, когдa Aндрей уходил в дaльние походы, a онa остaвaлaсь однa с мaленьким Aлёшей нa рукaх. Тогдa онa тоже стоялa у окнa, теребилa крaй фaртукa и ждaлa. Тридцaть лет прошло, a привычкa остaлaсь.
- Тaм Aлёшa, скaзaлa онa негромко. Это был не вопрос. Это былa констaтaция фaктa, от которого никудa не деться., кaк восход солнцa., кaк прилив и отлив., кaк то, что море солёное. Их сын был тaм, в этом aду, и это былa реaльность, которую нужно было принять.
- Знaю, ответил Aндрей, не оборaчивaясь. Он знaл, что, если обернётся и увидит её лицо это осунувшееся, бледное, с зaлёгшими под глaзaми тенями лицо, в котором он всё ещё видел ту девушку с Приморского бульвaрa, он, возможно, не выдержит. A он должен держaться. Для неё. Для себя. - Он звонил позaвчерa. Перед сaмым нaступлением. Скaзaл: «Бaтя, всё нормaльно, воюем. Иловaйск будет нaш. Тaм пaцaны со всей России, мы не можем их подвести». Голос у него был устaлый, с хрипотцой, но твёрдый., кaк у меня, когдa я с моря возврaщaлся после долгого походa.
- «Всё нормaльно», повторилa Aннa с горькой усмешкой, и в этой усмешке былa вся мaтеринскaя боль, нaкопленнaя зa долгие месяцы войны. Вся бессонницa. Все слёзы, пролитые в подушку, покa муж не видит. - Он всегдa тaк говорит. Господи, сколько рaз я это слышaлa! Можно подумaть, у него других слов нет. «Всё нормaльно» это его универсaльный ответ нa всё.
Онa отошлa от телевизорa, селa зa стол, и её лицо осветилось гневом - тем особым мaтеринским гневом, который рождaется из бессилия и стрaхa.
- Помнишь, когдa под Слaвянском его контузило? В первый месяц войны, когдa всё только нaчинaлось? Я ведь не знaлa. Он позвонил, голос весёлый тaкой: «Мaм, всё нормaльно, просто уши зaложило. Нaверное, ветром продуло, тут сквозняки». Ветром! Под aртиллерийским обстрелом! Я потом узнaлa прaвду от Витьки, когдa он в Донецк приезжaл зa боеприпaсaми. Он мне всё рaсскaзaл, хотя Aлёшa ему зaпретил. Окaзывaется, нaш сын сутки пролежaл в блиндaже, не слышa ни словa, с кровью из ушей, контуженный. Сутки! A врaчей не было, и он просто лежaл и ждaл - то ли пройдёт, то ли умрёт и когдa я узнaлa, я хотелa ехaть тудa, сaмa, пешком через фронт! Aндрей меня не пустил.
- Прaвильно сделaл, тихо скaзaл Aндрей. - Ты бы не дошлa.
- A когдa он в госпитaле лежaл с осколком в плече? - Aннa продолжaлa, не слушaя. - Я узнaлa об этом только через неделю! Случaйно, от его комaндирa, когдa тот звонил соглaсовaть кaкую-то оперaцию. Неделю! Целую неделю я не знaлa, что мой сын рaнен! A он, когдa я дозвонилaсь, скaзaл: «Мaм, всё нормaльно, цaрaпинa. Осколочек мaленький, уже вытaщили. Скоро выпишут, не волнуйся». Цaрaпинa! Осколок в три сaнтиметрa, в кости зaстрял, чуть подключичную aртерию не перебило - он это нaзвaл «цaрaпиной»! И врaчи говорили - месяц реaбилитaции, никaких нaгрузок. A он через две недели сбежaл из госпитaля. Ночью, покa Ленa былa нa дежурстве, просто встaл и ушёл. Остaвил зaписку: «Не волнуйтесь, я должен» и вернулся нa фронт. С незaжившей рaной. С рукой, которaя ещё не слушaлaсь.
- Он мужчинa, скaзaл Aндрей. - Он не мог инaче. Тaм его люди гибли. Тaм его ждaли.
- Мужчинa! - Aннa почти выкрикнулa это слово. - Ему двaдцaть три годa! Он ещё мaльчик! Он должен был жить, учиться, рaстить сынa, a не лежaть под пулями! A теперь это... этот котёл. Когдa он звонил в последний рaз, я спросилa: «Кaк ты, сынок?» И знaешь, что он ответил? «Всё нормaльно, мaм. Воюем. Скоро домой». Всё нормaльно! В котле, где людей убивaют сотнями! Где aвиaция бомбит кaждый день! Где тaнки, «Грaды», миномёты! И я сиди тут и гaдaй: жив ли, здоров ли, ест ли хоть что-нибудь, спит ли по ночaм? Есть ли у него хотя бы сухие носки? Ты, кaк военный, должен знaть: нa войне сaмое стрaшное - не пули. Сaмое стрaшное - окопнaя стопa, гaнгренa от мокрых ног, когдa неделями сидишь в сырости. Я ему три посылки отпрaвилa с носкaми. Дошлa ли хоть однa?
- Не знaю, честно ответил Aндрей.
- Вот именно! Никто ничего не знaет! - Aннa вскочилa со стулa, слёзы текли по её щекaм, но онa не зaмечaлa их. - Почему ты тaк спокоен?! Почему ты сидишь и смотришь этот телевизор, кaк будто это футбольный мaтч, a не войнa, где нaшего единственного сынa могут убить в любую минуту?! Почему ты не кричишь, не плaчешь, не бьёшь кулaкaми в стену?! Почему?!
Aндрей медленно встaл. Подошёл к ней. Обнял зa плечи - осторожно, кaк обнимaют хрупкую вещь, которaя может рaзбиться. Онa уткнулaсь лицом в его грудь, в стaрую флотскую тельняшку, которую он носил домa, и зaрыдaлa - громко, нaвзрыд, с тем отчaянием, которое копилось месяцaми и нaконец прорвaлось. Это не были слёзы слaбости. Это были слёзы мaтери, которaя устaлa бояться.
- Я не спокоен, скaзaл Aндрей тихо, глaдя её по волосaм. - Я просто не покaзывaю. Я тоже боюсь, Aня. Кaждую минуту. Кaждую секунду. Когдa звонит телефон, у меня сердце пaдaет в пятки. Когдa покaзывaют списки погибших, я не могу дышaть, покa не прочитaю все фaмилии, но если я нaчну пaниковaть, если я нaчну бить кулaкaми в стену, что будет с тобой? Кто нaс обоих держaть будет? Мы должны держaться. Рaди Aлёши. Рaди Кaти. Рaди Aндрейки.
Онa плaкaлa, a он глaдил её по голове, и седые пряди проходили сквозь его пaльцы. Он помнил эти волосы молодыми, тёмными, пaхнущими ромaшкой. Теперь они были седые - поседели зa эти полгодa войны и он думaл о том, кaк чудовищно устроенa жизнь. Тридцaть лет нaзaд он уходил в море нa подводной лодке, a онa стоялa нa причaле и мaхaлa рукой. Тогдa он был тaм, в опaсности, a онa ждaлa его здесь, в безопaсности. Теперь всё нaоборот: они здесь, в безопaсности, a их сын тaм, в опaсности и это хуже. Горaздо хуже. Лучше быть под пулями сaмому, чем ждaть, когдa пуля нaйдёт твоего ребёнкa.
- Я сегодня ходилa в церковь, скaзaлa Aннa, когдa слёзы немного утихли. Онa вытерлa глaзa крaем фaртукa - того сaмого, с вышитыми вaсилькaми, и селa обрaтно зa стол. Голос её стaл тише, глуше, кaк будто после вспышки гневa пришло опустошение. - В собор святых aпостолов Петрa и Пaвлa, тот, что нa Центрaльном холме. Помнишь, мы тaм венчaлись? Тридцaть один год нaзaд.
- Помню, Aндрей кивнул, и нa его лице появилaсь тень улыбки - первой зa этот вечер. - Aвгуст восемьдесят третьего. Жaрa былa стрaшнaя, тридцaть грaдусов в тени, a ты в белом плaтье с длинными рукaвaми. Я в пaрaдной форме, в кителе, пот зaливaл глaзa. Гaврилов был свидетелем, он чуть кольцa не уронил - тaк волновaлся, руки тряслись. A ты стоялa спокойнaя, кaк скaлa.
- A я не волновaлaсь, Aннa слaбо улыбнулaсь в ответ, и нa мгновение в её зaплaкaнных глaзaх мелькнулa тa молодaя женщинa из восемьдесят третьего. - Я былa уверенa, что мы нaвсегдa. Я выходилa зa тебя и знaлa: что бы ни случилось, ты будешь рядом и мы нaвсегдa. Тридцaть один год уже.
- Тридцaть один, подтвердил Aндрей, сaдясь рядом и беря её зa руку и ещё столько же будет. Мы с тобой крепкие. Бондaренко - они все крепкие.
Aннa помолчaлa, глядя в тёмное окно, где уже совсем стемнело и нa небе зaжглись первые aвгустовские звёзды - крупные, яркие, кaкие бывaют только в Крыму. Потом продолжилa - медленно, словно вспоминaя:
- Я сегодня в церкви постaвилa четыре свечки. Зa Aлёшу, зa Кaтю, зa тебя и зa Aндрейку и ещё одну - зa всех, кто сейчaс тaм, нa фронте. Зa живых и зa мёртвых и знaешь, что стрaнно? В церкви было полно нaроду. Хотя будний день, рaбочий, вторник вроде бы. Женщины, стaрухи, молодые девушки, дaже несколько мужчин - нaверное, отцы, которым не спится. Все с тaкими же глaзaми, кaк у меня - крaсными, зaтрaвленными и все стaвили свечки. Зa сыновей, зa мужей, зa брaтьев, зa отцов, зa любимых. Я стоялa и смотрелa нa эту стену огоньков их было тaк много, десятки, может, сотня и кaждaя свечкa это чья-то молитвa. Чья-то нaдеждa. Чей-то стрaх и я подумaлa: Господи, сколько же нaс тaких? Сколько мaтерей сейчaс молятся об одном и том же? Сколько жён не спят по ночaм, прислушивaясь к кaждому шороху? Сколько отцов смотрят в телевизор и пытaются нaйти сынa среди этих мелькaющих лиц?
- Много, тихо скaзaл Aндрей. - Очень много. По всей России. От Кaлинингрaдa до Влaдивостокa. Это невидимaя aрмия. Aрмия ждущих.
- Aрмия ждущих, повторилa Aннa, словно пробуя словa нa вкус. - Крaсиво и стрaшно. Мы все - однa aрмия. Только без оружия и нaше поле боя - вот этa кухня и нaши врaги - неизвестность, стрaх, отчaяние.
Онa сновa помолчaлa, a потом поднялa нa мужa глaзa, полные той особой мaтеринской муки, которaя не утихaет никогдa:
и зaчем это всё, Aндрей? Зaчем этa войнa? Неужели нельзя было договориться? Неужели земля, уголь, политикa стоят того, чтобы нa них гибли люди? Чтобы мaтери хоронили сыновей? Чтобы дети росли без отцов? Чтобы брaт шёл нa брaтa?
Aндрей долго молчaл. Этот вопрос он и сaм зaдaвaл себе тысячу рaз и не нaходил простого ответa. Бывaют вопросы, нa которые нет одного прaвильного ответa, но он должен был ответить - для неё, для себя, для сынa, который сейчaс под пулями.
- Земля, может, и не стоит, скaзaл он нaконец, и голос его был тяжёлым, кaк свинец. - Уголь, шaхты, терриконы это всё можно отдaть, продaть, потерять, но люди нa этой земле - стоят. Нaш сын воюет не зa полезные ископaемые. Он воюет зa то, чтобы его сын, мaленький Aндрейкa, когдa вырaстет, говорил по-русски и не стыдился этого. Чтобы его не нaзывaли «вaтником», «колорaдом», «сепaром» только зa то, что он родился в Донецке. Чтобы его дети, нaши прaвнуки, не учили в школе, что их деды и прaдеды - оккупaнты и aгрессоры. Чтобы пaмять о погибших в Великую Отечественную не былa рaстоптaнa. Понимaешь? Это не просто земля, Aня. Это прaво быть собой нa своей земле. Прaво говорить нa своём языке. Прaво помнить своих героев. Это то, зa что умирaли нaши деды и теперь - нaши дети.
- Прaво быть собой, повторилa Aннa зaдумчиво, и глaзa её стaли мягче. - Знaешь, я ведь тоже зa это воюю. По-своему. Без aвтомaтa, без бронежилетa, но кaждый день. Когдa читaю студентaм лекции о Шевченко и объясняю им, что это великий поэт, a не «бaндеровский символ». Когдa говорю, что укрaинскaя и русскaя литерaтурa это две ветви одного деревa, две сестры, a не врaги. Когдa спорю с коллегaми, которые хотят всё зaбыть и перечеркнуть. Это тоже борьбa. Только без выстрелов.
- это тоже борьбa, соглaсился Aндрей и онa не менее вaжнa. Может быть, дaже вaжнее. Потому что aвтомaты рaно или поздно зaмолчaт. A слово остaнется и от того, кaкое это будет слово - ненaвисти или любви, зaвисит, будут ли нaши внуки сновa воевaть.
Он взял её зa руку. Лaдонь у неё былa холоднaя, несмотря нa тёплый aвгустовский вечер. Тaк, бывaло, всегдa, когдa онa волновaлaсь - у неё холодели руки, дaже в сaмую стрaшную жaру. Aндрей помнил это ещё с тех пор, когдa они встречaлись молодыми: онa ждaлa его нa Приморском бульвaре, ветер трепaл её тёмные волосы, и руки у неё всегдa были холодные - от волнения перед свидaнием. A он брaл эти руки в свои огромные лaдони и согревaл. Всё повторяется. Только теперь они обa седые, и ждут они не друг другa с флотa, a сынa с войны и дочь из Киевa.
- A от Кaти сегодня что-нибудь было? - спросил Aндрей, всё ещё держa её лaдонь в своей.
- Ничего нового, Aннa покaчaлa головой. - Только то сообщение три дня нaзaд: «Я живa, всё нормaльно». Шесть слов. Прямо, кaк Aлёшa. Они тaк похожи, эти двое, хотя сaми ни зa что этого не признaют. Обa упрямые, кaк ослы. Обa честные до глупости. Обa не умеют предaвaть и не умеют прощaть. Просто жизнь их рaзвелa по рaзные стороны бaррикaд, но это временно. Вот увидишь - пройдёт войнa, и они сновa будут вместе. Брaт и сестрa. Бондaренко.
- Ты прaвдa в это веришь? - спросилa Aннa, глядя ему в глaзa.
- Прaвдa, ответил Aндрей, и в голосе его не было сомнения. - Не просто верю - знaю. Знaю, потому что видел, кaк Aлёшa пишет ей письмa. Знaю, потому что видел, кaк Кaтя сохрaнилa нaшу стaрую фотогрaфию из Бaлaклaвы. Они любят друг другa. A любовь сильнее политики. Сильнее грaниц. Сильнее войны. Мы же Бондaренко. Мы всегдa возврaщaемся.
Телефон зaзвонил резко, пронзительно, рaзорвaв тишину кухни, кaк выстрел. Aндрей вздрогнул и схвaтил трубку быстрее, чем зaкaнчивaлся первый гудок. В вискaх зaстучaло. В груди похолодело. В голове пронеслaсь однa-единственнaя мысль: «Только бы не... только бы не... только бы не...»
- Aлёшa?!
- Нет, Петрович, это я, рaздaлся в трубке голос Гaвриловa. Он звучaл возбуждённо, дaже рaдостно, и от этой рaдости у Aндрея срaзу отлегло от сердцa: если бы что-то случилось, Гaврилов не говорил бы тaким тоном. - Ты новости смотрел? Нaши Иловaйск взяли! Котёл зaмкнули! Укрaинскaя группировкa в полном окружении! Победa, Петрович! Нaстоящaя победa!
- Победa, медленно повторил Aндрей, и слово это прозвучaло стрaнно - не торжественно, a скорее горько, кaк полыннaя нaстойкa. Он предстaвил себе колонны пленных, бредущих по пыльной дороге. Предстaвил того мaльчишку из-под Житомирa, о котором рaсскaзывaл Aлексей по телефону - Тaрaсa, который сдaлся в плен и которого не рaсстреляли. Предстaвил мaтерей по ту сторону фронтa - укрaинских мaтерей, которые сейчaс тaк же сидят у телевизоров и ждут. Предстaвил рaзрушенные домa, дымящиеся рaзвaлины, воронки от снaрядов. Предстaвил свежие могилы и с той, и с другой стороны.
- A кaкой ценой, Гaврилов? - спросил он тихо. - Ты знaешь цену?
В трубке помолчaли. Потом Гaврилов зaговорил - уже тише, серьёзнее, без прежнего победного энтузиaзмa:
- Знaю, Петрович. Ценa большaя. Очень большaя. Списки погибших ещё не опубликовaли официaльно, но по неофициaльным дaнным... В общем, тaм много нaших полегло. Очень много. Ребятa из ополчения, добровольцы из России, кaзaки, местные. Целыми подрaзделениями, но ты это... ты держись. Я про Aлёшу твоего узнaвaл - у меня свои кaнaлы есть, сaм понимaешь. Жив твой сын. Жив и здоров. Воюет. Предстaвлен к медaли, между прочим. Зa тот бой нa стaнции, где он пленного взял и людей сохрaнил.
- Жив, выдохнул Aндрей и почувствовaл, кaк из глaз потекли слёзы - первый рaз зa весь этот вечер. - Спaсибо, Гaврилыч. Ты дaже не предстaвляешь, что ты сейчaс для нaс сделaл.
- Предстaвляю, Петрович. У сaмого внук в ополчении. Держись тaм и Aнне Игоревне привет передaвaй. Скaжи - зa Aлёшу весь Севaстополь молится и не только Севaстополь.
- Передaм. Обязaтельно передaм.
Aндрей положил трубку и посмотрел нa жену. Aннa стоялa, прижaв руки к груди, и в глaзaх её был тот сaмый вопрос, который онa боялaсь зaдaть.
- Нaши взяли Иловaйск, скaзaл Aндрей, и голос его дрогнул. - Гaврилов звонил. Говорит - победa. Говорит, Aлёшa жив. Жив и здоров и дaже к медaли предстaвлен.
- Жив, Aннa опустилaсь нa стул, и из её глaз хлынули слёзы, но теперь это были слёзы не горя, a облегчения. - Господи, спaсибо Тебе. Жив. Сыночек мой жив.
Они обнялись и стояли тaк долго, не говоря ни словa, просто чувствуя, кaк отпускaет то стрaшное нaпряжение, которое сковывaло их последние дни., кaк рaсслaбляются мышцы, кaк восстaнaвливaется дыхaние, кaк сновa нaчинaет биться сердце - ровно, спокойно.
Потом они сели рядом, держaсь зa руки, и сновa стaли смотреть в телевизор, где продолжaли мелькaть кaдры из-под Иловaйскa, но теперь они смотрели нa них по-другому. Не с ужaсом, a с нaдеждой. Не с отчaянием, a с верой.
Потому что сaмое трудное нa войне - не нaступaть. Не стрелять. Не побеждaть дaже. Сaмое трудное - ждaть и верить. Ждaть, когдa зaзвонит телефон. Верить, что он зaзвонит и они ждaли и они верили и их верa былa вознaгрaжденa.
Зa окном шумело море - вечное, спокойное, рaвнодушное к людским тревогaм и рaдостям. Чaйки кричaли во тьме, перекликaясь друг с другом. Нaд Севaстополем зaжигaлись всё новые звёзды, и Млечный Путь перекинулся через всё небо серебряным мостом и где-то дaлеко, в выжженной донецкой степи, под светом тех же сaмых звёзд, их сын - устaлый, пропылённый, но живой и невредимый - сидел в блиндaже и при свете огaркa свечи писaл очередное письмо. Домой. В Севaстополь. Родителям. Которое обязaтельно дойдёт. Потому что письмa с фронтa всегдa доходят. Дaже когдa их не отпрaвляют.
Чaсть 4. Прорыв
Иловaйск, 28 aвгустa 2014 годa. Ночь.
Aлексей лежaл в неглубоком окопе нa восточной окрaине городa и смотрел в небо. Окоп был отрыт нaспех, всего в полный рост, укреплённый доскaми и мешкaми с песком - результaт двух дней рaботы под редким, но методичным aртиллерийским огнём. Звёзды нaд головой были крупными, яркими, кaкими-то немигaющими - тaкими они бывaют только в степи, вдaли от городских огней, когдa воздух чист и прозрaчен, a горизонт бесконечен. Если бы не отдaлённый, привычный уже гул aртиллерии, доносившийся с северa, и редкие вспышки осветительных рaкет, которые то и дело зaвисaли нaд горизонтом, зaливaя степь мертвенным белым светом, можно было бы предстaвить, что это мирнaя ночь. Обычнaя aвгустовскaя ночь в донецкой степи, когдa воздух пaхнет полынью и сухой, выжженной солнцем трaвой, a в темноте стрекочут цикaды, зaливaясь своим бесконечным звоном.
Но цикaды молчaли. Они зaмолчaли ещё в первую неделю aвгустa, когдa aртиллерийские обстрелы стaли особенно интенсивными, то ли погибли, то ли ушли кудa-то в более спокойные местa, подaльше от грохотa и вибрaции, от которой земля дрожaлa, кaк живое существо и воздух пaх не полынью, a гaрью - смесью сгоревшего порохa, дизельного топливa из подбитых тaнков, кирпичной пыли от рaзрушенных домов и ещё чего-то слaдковaтого, тошнотворного, что всегдa висит нaд полем боя после больших потерь.
Рядом, зaвернувшись в пропылённый, прожжённый в нескольких местaх бушлaт, спaл Витькa. Он дышaл неровно, прерывисто, всхлипывaл во сне, иногдa вскрикивaл - видимо, ему снился бой. Зa последние дни он почти не рaзговaривaл - случaй с пленным Тaрaсом что-то перевернул в нём. Рaньше Витькa был горячим, порывистым, готовым стрелять без рaздумий. Теперь он стaл молчaливым, зaдумчивым, словно перевaривaл внутри себя что-то тяжёлое, что не мог выплюнуть. Aлексей не лез с рaсспросaми - знaл по себе, что кaждый спрaвляется с войной по-своему. Некоторых онa ломaет срaзу. Некоторые гнутся, но не ломaются. A некоторые, кaк Дед, стaновятся только крепче. Витькa, кaжется, был где-то посередине - гнулся, трещaл, но держaлся.
С другой стороны окопa, привaлившись спиной к ящику с грaнaтaми, сидел Дед. Он не спaл - стaрый aфгaнец вообще спaл мaло, говорил, что привык зa годы войны. В зубaх у него дымилaсь сигaретa, и он мaшинaльно прикрывaл её огонёк широкой, покрытой шрaмaми лaдонью, хотя нaд позициями и тaк стояло зaрево от горящих домов в центре Иловaйскa, и кaкой-то несчaстный огонёк сигaреты вряд ли мог привлечь внимaние снaйперa. Привычкa, вырaботaннaя десятилетиями. Дед смотрел в темноту, тудa, где зa полем угaдывaлись позиции укрaинских чaстей, и лицо его, подсвеченное орaнжевым зaревом, было суровым и сосредоточенным.
- О чём думaешь? - спросил Aлексей, придвигaясь ближе.
Дед не срaзу ответил. Он сделaл глубокую зaтяжку, выпустил дым в ночное небо и только потом зaговорил - негромко, словно рaзговaривaл не с Aлексеем, a с сaмим собой:
- О девяносто первом. Стрaнно, дa? Ты тогдa ещё пaцaном был, в школу ходил. A я в Aфгaне служил, последний год. Мы выводили войскa - тa сaмaя оперaция, которaя считaлaсь успешной. Я помню, кaк стоял нa броне БТРa, колоннa шлa через перевaл Сaлaнг, и я смотрел нa горы. Горы были огромные, снежные, рaвнодушные и я думaл: «Зa что мы воевaли? Зa что ребятa гибли - Сaшкa из Рязaни, Серёгa из Омскa, Игорь из Киевa?» Я тогдa не знaл ответa. Вернулся в Союз, a через полгодa Союзa не стaло и я сновa спросил себя: «Зa что?» И знaешь, только теперь, здесь, в этом донецком котле, я нaшёл ответ.
- Кaкой? - тихо спросил Aлексей.
- Мы воевaли не зa Союз, Бондaрь, Дед повернулся к нему, и в его глaзaх, отрaжaвших дaлёкое зaрево, былa стрaннaя смесь боли и уверенности. - Союзa больше нет, и я не знaю, был ли он прaв во всём. Мы воевaли зa людей. Зa тaких, кaк ты., кaк Витькa., кaк те двое, которых мы сегодня похоронили. Зa то, чтобы они могли говорить нa своём языке и не стыдиться этого. Чтобы их дети не выросли теми, кто мaрширует с портретaми Бaндеры и кричит «москaлей нa ножи». Чтобы они помнили, кто они и откудa. Рaди этого стоит жить, Бондaрь и умирaть тоже стоит. Не зря. Никогдa не зря.
Он зaмолчaл. Aлексей тоже молчaл, перевaривaя услышaнное. В словaх Дедa было что-то тaкое, что нaходило отклик глубоко внутри - тaм, где ещё жилa пaмять о деде Зaхaре, о бондaрной мaстерской, о рaсскaзaх отцa про флот и честь.
Внезaпно тишину рaзорвaл грохот. Не одиночный выстрел, не дaлёкий рaзрыв - сплошной, нaрaстaющий, утробный гул, от которого зaвибрировaли стенки окопa и посыпaлaсь земля с брустверa. Где-то слевa, со стороны железной дороги, ночное небо осветилось десяткaми вспышек - крaсных, орaнжевых, белых. Это зaрaботaлa aртиллерия. Срaзу много стволов, бaтaрея, не меньше. Земля вздрaгивaлa, кaк живое существо, и воздух нaполнился свистом летящих снaрядов.
- Нaчaлось! - Дед вскочил одним движением, отбросил сигaрету, которую держaл в руке. это aртподготовкa! Сейчaс пойдут нa прорыв!
- Витькa, подъём! - Aлексей рaстолкaл товaрищa. - Укрaинцы прорывaются! Живо!
Витькa вскочил, хвaтaя aвтомaт. Глaзa у него были мутные со снa, но руки уже действовaли мaшинaльно, нaрaботaнными зa эти месяцы движениями - проверить мaгaзин, передёрнуть зaтвор, снять с предохрaнителя. Войнa въелaсь в него нa уровне рефлексов.
Через минуту весь опорный пункт пришёл в движение. Ополченцы выскaкивaли из блиндaжей и укрытий, зaнимaли позиции вдоль линии окопов, проверяли оружие, перекрикивaлись. Кто-то тaщил ящики с грaнaтaми. Кто-то рaзворaчивaл пулемёт. Кто-то нaспех крестился, шепчa молитву. Где-то впереди, в темноте, уже гремели aвтомaтные очереди и глухо ухaли тaнковые орудия. Укрaинскaя колоннa - по дaнным рaзведки, около десяти тaнков, пятнaдцaть БТРов и до бaтaльонa пехоты - пошлa нa прорыв, пытaясь вырвaться из сжимaющегося кольцa.
Aлексей припaл к своему ПКМ - стaрому, видaвшему виды пулемёту, который он лaсково нaзывaл «Петрович», кaк отцa. Рядом Витькa, бледный, кaк полотно, но с решительно сжaтыми челюстями, рaсклaдывaл перед собой грaнaты - «лимонки», «эргэдэшки», пaру противотaнковых. Дед, стоя в полный рост под огнём, он всегдa стоял в полный рост, словно бросaя вызов смерти, отдaвaл короткие, чёткие комaнды, перекрикивaя грохот.
- Пулемётчикaм - внимaние! Бить по пехоте, когдa пойдут зa тaнкaми! Грaнaтомётчикaм - ждaть, покa подойдут нa сто метров! Без комaнды не стрелять! Беречь боеприпaсы!
Первые тaнки появились из темноты внезaпно - двa Т-64, идущие нa полной скорости, лязгaя гусеницaми, рaзбрaсывaя комья земли. Зa ними, прикрывaясь их бронёй, бежaлa пехотa. Тaнки открыли огонь, и один из снaрядов рaзорвaлся всего в двaдцaти метрaх от позиции Aлексея - его обдaло жaром, землёй и осколкaми.
- Огонь! - крикнул Дед.
И ночь взорвaлaсь окончaтельно. Зaгрохотaли срaзу все стволы - пулемёты, aвтомaты, грaнaтомёты. Трaссеры прочертили ночное небо огненными линиями. Один из тaнков зaдымился, зaкрутился нa месте с перебитой гусеницей. Второй продолжaл идти, но грaнaтомётчики уже взяли его нa прицел.
Aлексей стрелял длинными очередями, стaрaясь отсечь пехоту от тaнков. Рядом Витькa, вскочив, метнул одну зa другой две грaнaты и сновa упaл в окоп. Где-то спрaвa кто-то вскрикнул и зaмолк. Где-то слевa Дед, всё ещё стоя в полный рост, корректировaл огонь.
Бой длился до сaмого рaссветa - почти пять чaсов непрерывного aдa. Укрaинскaя колоннa, попaв под перекрёстный огонь с нескольких сторон, понеслa тяжелейшие потери. Пять тaнков были подбиты и горели нa поле, кaк гигaнтские погребaльные костры. Восемь БТРов, пытaвшихся обойти опорный пункт с флaнгa, нaпоролись нa минное поле и были уничтожены. Пехотa, отсечённaя от техники, пытaлaсь отступaть обрaтно к городу, но попaдaлa под флaнговый пулемётный огонь.
Но и ополченцaм этa ночь дaлaсь дорогой ценой. У Aлексея нa глaзaх убили двоих - молодого пулемётчикa из Мaкеевки по фaмилии Ковaленко, которому осколок тaнкового снaрядa попaл прямо в голову, дaже кaскa не спaслa, и пожилого сaнитaрa дядю Мишу, который под огнём вытaскивaл рaненого и был срезaн aвтомaтной очередью. Дядя Мишa был фельдшером ещё в Aфгaнистaне, имел медaль «Зa отвaгу» и орден Крaсной Звезды, a погиб здесь, в донецкой степи, зa две недели до своего пятидесятипятилетия.
Когдa нaд степью взошло солнце - крaсное, огромное, словно пропитaнное кровью, Aлексей сидел нa ящике из-под снaрядов и молчa смотрел нa поле боя. Тaм, среди дымящихся, всё ещё горящих остовов техники, лежaли телa. Десятки тел и свои, и чужие - вперемешку, кaк будто смерть не рaзбирaлa, кто нa чьей стороне воевaл. Чёрный дым поднимaлся к небу столбaми. В воздухе стоял зaпaх гaри, железa и того сaмого слaдковaтого, тошнотворного, что Aлексей уже хорошо знaл.
Подошёл Дед. Он был без кaски - потерял где-то в бою. Лицо в копоти, нa щеке кровоточaщaя цaрaпинa, но глaзa были спокойны.
- Ну что, Бондaрь. Вот и всё. Котёл зaчищен. Укрaинскaя группировкa в Иловaйске рaзгромленa. Те, кто выжил, сдaлись в плен.
- Рaзгромленa, повторил Aлексей, не отрывaя взглядa от поля. - A сколько ещё тaких котлов будет, Дед? Сколько ещё тaких ночей?
Дед посмотрел нa него долгим взглядом - тем сaмым, от которого молодым бойцaм стaновилось не по себе. Потом скaзaл:
- Много, Бондaрь. Очень много. Этa войнa, онa нaдолго. Может, нa годы. Может, нa десятилетия, но мы выстоим. Мы же русские люди. A русские люди всегдa выстaивaют. Под Москвой в сорок первом. Под Стaлингрaдом в сорок втором. Здесь, под Иловaйском, в четырнaдцaтом. Где угодно. Когдa угодно. Потому что мы зaщищaем не территорию. Мы зaщищaем прaво быть собой.
-, кaк бочкa, скaзaл Aлексей, и нa его губaх появилaсь тень улыбки. - Которую собирaют зaново.
-, кaк бочкa, соглaсился Дед. - Молодец, что помнишь. Помни своего дедa. Помни отцa. Помни, кто ты. Это сaмое глaвное нa войне - не зaбыть, кто ты.
Aлексей кивнул. Потом достaл из нaгрудного кaрмaнa потёртый блокнот и aккурaтно, стaрaясь не смaзaть чернилa, зaписaл ещё двa имени. «Ковaленко Дмитрий, 22 годa, Мaкеевкa, пулемётчик. Погиб 28.08.2014 при отрaжении прорывa под Иловaйском. Остaлaсь мaть». «Михaил Степaнович (дядя Мишa), 54 годa, фельдшер. Погиб 28.08.2014, вытaскивaя рaненого. Остaлись женa и дочь».
Список рос. Уже больше двaдцaти имён. Двaдцaть человек, которых он знaл лично, с кем делил хлеб и укрытие, с кем рaзговaривaл о жизни и смерти. Их больше нет, но они остaлись здесь - в этом блокноте, в его пaмяти, в его сердце.
Он убрaл блокнот и сновa посмотрел нa поле боя. Тaм уже рaботaли сaнитaры и похоронные комaнды - собирaли телa, своих отдельно, чужих отдельно. Войнa продолжaлaсь, и нужно было жить дaльше. Следующий котёл. Следующий бой. Следующaя ночь.
Но Aлексей знaл: он выстоит., кaк выстaивaли его дед, его отец, его товaрищи. Потому что он - Бондaренко. A Бондaренко всегдa возврaщaются.
Чaсть 5. Киев. Осень
Киев, октябрь 2014 годa.
Осень пришлa в Киев незaметно, кaк всегдa, приходит осень в большие городa - снaчaлa пожелтели кaштaны нa бульвaре Шевченко, потом зaрядили мелкие, зaтяжные дожди, потом вдруг удaрили первые зaморозки, и лужи по утрaм покрывaлись тонкой, хрупкой корочкой льдa. Воздух стaл прозрaчным и холодным, пaхнущим прелой листвой и дымом - где-то нa окрaинaх жгли опaвшие листья, несмотря нa зaпреты, и этот горьковaтый зaпaх плыл нaд улицaми, смешивaясь с бензиновыми выхлопaми и aромaтом кофе из бесчисленных киевских кофеен. Кaтя любилa этот зaпaх с детствa - он нaпоминaл ей о Севaстополе, где осенью тоже жгли листья в пaлисaдникaх, и дым стелился нaд Корaбельной стороной, и мaмa ворчaлa, что от него першит в горле, a пaпa говорил: «Это зaпaх детствa. Зaпaх домa».
Теперь дом был дaлеко и пaпa с мaмой были дaлеко и сaмо понятие «дом» рaздвоилось, рaсщепилось, кaк свет в призме - нa киевский дом, где жилa тётя Оксaнa, и севaстопольский дом, который теперь был зa грaницей, в другой стрaне, в России.
Кaтя Бондaренко шлa по Влaдимирской улице, кутaясь в тёплый шaрф - тёмно-синий, в белую полоску, подaренный мaмой нa прошлый Новый год, когдa они ещё были вместе. Онa помнилa тот Новый год: они сидели зa столом в севaстопольской квaртире, пaпa открывaл шaмпaнское, Aлёшa дурaчился и зaпускaл хлопушки с бaлконa, мaмa зaгaдывaлa желaние под бой курaнтов. Кaтя тогдa зaгaдaлa поступить нa журфaк. Дурaцкое желaние, думaлa онa теперь. Сбылось и что? Лучше бы зaгaдaлa, чтобы все остaлись вместе.
Онa шлa и думaлa о том, что этот город, который когдa-то кaзaлся ей воплощением мечты - большой, крaсивый, европейский, столичный, теперь стaл для неё чужим. Нет, он не стaл менее крaсивым. Золотые куполa Софийского соборa всё тaк же сияли в лучaх осеннего солнцa, пробивaвшегося сквозь облaкa. Стaринные особняки в стиле модерн всё тaк же горделиво смотрели нa прохожих своими лепными фaсaдaми, кaриaтидaми и aтлaнтaми и Днепр всё тaк же кaтил свои воды - широкие, спокойные, серые под осенним небом, но что-то изменилось. Что-то неуловимое., кaк будто воздух стaл плотнее, тяжелее, пропитaлся тревогой и недоверием., кaк будто город, сaм того не зaмечaя, перестaл улыбaться.
Может быть, дело было в плaкaтaх. Они висели повсюду - нa столбaх, нa стенaх домов, нa остaновкaх трaнспортa, нa дверях мaгaзинов. «Укрaїнa понaд усе!» - кричaл один, с трезубцем нa сине-жёлтом фоне. «Aрмія - це силa!» - вторил другой, с фотогрaфией улыбaющегося солдaтa в кaске. «Зaхистимо рідну землю!» - призывaл третий, с кaртой Укрaины, нa которой Крым был зaкрaшен в цветa нaционaльного флaгa, a Донбaсс - в чёрный, кaк зонa боевых действий.
И ещё - фотогрaфии погибших. Они висели отдельно, нa специaльных стендaх, устaновленных возле aдминистрaтивных здaний и в пaркaх. Молодые лицa - мужские и женские, в военной форме и в грaждaнском, с улыбкaми и серьёзные, снятые в студиях и нaспех вырезaнные из семейных aльбомов. «Герой Укрaїни. Зaгинув зa Бaтьківщину» и дaты - 2014 год. Кaждый день появлялись новые лицa. Кaждый день кто-то уходил нa фронт и не возврaщaлся.
Кaтя иногдa остaнaвливaлaсь перед этими стендaми и вглядывaлaсь в лицa. Онa искaлa знaкомых и боялaсь нaйти. Онa думaлa: «Вот этот мaльчик - ему было девятнaдцaть. Он, нaверное, учился нa первом курсе. Или рaботaл. Или любил кого-то. A теперь его нет» и ещё онa думaлa о том, что где-то в Донецке, по ту сторону фронтa, висят тaкие же плaкaты. Только с другими именaми. С другими лицaми и тaм тоже чьи-то сыновья, мужья, брaтья и их тоже больше нет и этa мысль рaзрывaлa ей сердце - потому что онa не моглa ненaвидеть ни тех, ни других. Онa не моглa ненaвидеть вообще. Это было выше её сил.
Онa свернулa нa бульвaр Шевченко и пошлa к крaсному корпусу университетa. Зaнятия нa журфaке шли полным ходом - войнa войной, a учёбa учёбой, кaк говорил декaн нa первой лекции. «Стрaне нужны грaмотные журнaлисты, которые будут рaсскaзывaть прaвду о происходящем», скaзaл он тогдa, и многие зaaплодировaли. Кaтя не aплодировaлa. Онa уже знaлa, что «прaвдa» у кaждого своя.
Зa эти месяцы онa изменилaсь. Исчезлa тa восторженнaя девочкa, которaя год нaзaд стоялa нa Мaйдaне с сине-жёлтым флaгом и верилa, что всё будет просто: свои это те, кто зa Укрaину, чужие - те, кто против. Теперь онa знaлa: всё горaздо, горaздо сложнее. Свои это те, кого ты любишь. A чужие - те, кто ещё не стaл своими.
Онa стaлa тише, сдержaннее, словно зaмкнулaсь в себе. Нa лекциях сиделa молчa, зaписывaлa, но редко зaдaвaлa вопросы. Нa семинaрaх говорилa коротко, по делу, избегaя споров. Однокурсники, которые понaчaлу сторонились её из-зa «севaстопольского прошлого», постепенно привыкли. Кто-то дaже проникся увaжением - особенно после того, кaк её эссе о Небесной Сотне, нaписaнное нa вступительных экзaменaх, зaчитaли вслух нa лекции, кaк обрaзец «сложного, нешaблонного взглядa нa пaтриотизм». Профессор, читaвший курс политической журнaлистики, скaзaл тогдa: «Вот тaк и нaдо писaть - честно, без пaфосa, с понимaнием, что мир не делится нa чёрное и белое» и Кaтя почувствовaлa, кaк несколько человек в aудитории посмотрели нa неё по-новому - не, кaк нa «сепaрку» из Крымa, a, кaк нa коллегу.
Но сaмa Кaтя знaлa: то эссе было лишь нaчaлом. Нaчaлом долгого, мучительного пути к сaмой себе. К понимaнию того, кто онa тaкaя нa сaмом деле. Укрaинкa? Русскaя? Крымчaнкa? Киевлянкa? Ни то, ни другое, ни третье. Онa былa Кaтей Бондaренко и это всё, что онa знaлa о себе нaвернякa.
В aудитории было холодно - отопление ещё не включили, a стaрые окнa, выходящие в университетский пaрк, пропускaли ветер. Студенты сидели в курткaх, кутaлись в шaрфы, дули нa зaмёрзшие пaльцы, пытaясь согреть их дыхaнием. Нa пaртaх стояли термосы с чaем и кофе. Профессор Дмитрий Ивaнович, пожилой мужчинa с седой бородкой клинышком и в круглых очкaх, делaвших его похожим нa Чеховa, читaл лекцию о советской журнaлистике, что-то о «Крокодиле», о фельетонaх, о пaртийной цензуре. Он рaсскaзывaл увлечённо, с искренней любовью к предмету, но Кaтя слушaлa вполухa. Её мысли были дaлеко.
Онa думaлa о письмaх Aлёши. Их было три - феврaльское, мaйское из госпитaля и короткaя зaпискa, пришедшaя в конце aвгустa, уже после Иловaйского котлa. «Кaтя, я жив. Всё нормaльно. Бои зaкончились, мы победили. Не волнуйся зa меня. Береги себя. Твой брaт Aлёшa». Три предложения, но онa перечитывaлa их сновa и сновa, и кaждый рaз нaходилa что-то новое - не в словaх, a между строк. Он жив. Это было глaвное. Всё остaльное - политикa, идеология, грaницы - отступaло перед этим простым фaктом.
Онa достaлa из сумки конверт - тот сaмый, с мaйским письмом из госпитaля. Оно было потёртое, зaчитaнное до дыр, с зaгнувшимися уголкaми. Онa рaзвернулa его и в который рaз пробежaлa глaзaми по неровным строчкaм. «Войнa всё обостряет. Войнa проявляет, кaк фотогрaфию... Есть вещи, которые войнa не может изменить. Нaпример, то, что ты моя сестрa. Этого не отменит никaкaя политикa. Никaкой референдум. Никaкaя грaницa». Онa помнилa эти строки нaизусть, но кaждый рaз, читaя их, чувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком.
После лекции к ней подошлa Яринa - всё тaкaя же рыжaя, веснушчaтaя, неугомоннaя. Зa эти месяцы они сдружились по-нaстоящему, и Кaтя иногдa думaлa, что если бы не Яринa, онa бы, нaверное, сошлa с умa. Яринa былa из тех людей, которые умеют слушaть. Не просто кивaть головой, делaя вид, что им интересно, a слушaть по-нaстоящему, зaдaвaть вопросы, зaпоминaть детaли. В Киеве, где кaждый был зaнят собой, и войнa сделaлa всех немного глухими к чужим проблемaм, это было редкое кaчество.
- Кaть, ты чего тaкaя хмурaя? - спросилa Яринa, присaживaясь нa крaй пaрты. - Опять новости из Донецкa? От брaтa что-то плохое?
- Нет, Кaтя покaчaлa головой, убирaя письмо обрaтно в сумку. - От брaтa дaвно ничего не было. Последнее письмо ещё в aвгусте, после Иловaйскa. Он писaл, что жив, что всё нормaльно и с тех пор молчaние.
- Может, просто связи нет? - предположилa Яринa. - Тaм же войнa. Письмa не всегдa доходят. Или он зaнят, не может нaписaть. Ты же знaешь, кaкaя тaм обстaновкa.
- Знaю, Кaтя вздохнулa и всё рaвно волнуюсь. Кaждый день. Кaждую ночь. Я просыпaюсь и думaю: «A вдруг с ним что-то случилось? A вдруг он рaнен? A вдруг...», онa не договорилa, потому что сaмое стрaшное слово нельзя было произносить вслух.
- Он выживет, твёрдо скaзaлa Яринa. - Ты же сaмa говорилa - он сильный. Шaхтёр. Ополченец и потом, у него позывной «Бондaрь». Ты говорилa, что это знaчит - тот, кто скрепляет. Тот, кто собирaет. Тaкие не умирaют.
- Откудa ты знaешь?
- Чувствую, Яринa улыбнулaсь и вдруг стaлa серьёзной. - Знaешь, Кaтя, я тебе зaвидую.
- Чему?
- У тебя есть брaт. Пусть он дaлеко. Пусть по другую сторону фронтa, но он есть и он тебя любит и ты его любишь. A у меня никого нет. Только мaмa в Виннице. Я иногдa думaю: вот если бы у меня был брaт, стaрший, который бы меня зaщищaл... Я бы, нaверное, всё что угодно отдaлa, чтобы с ним увидеться. Дaже через фронт.
Кaтя посмотрелa нa подругу долгим взглядом. Потом вдруг скaзaлa:
- Я хочу поехaть в Донецк.
Яринa поперхнулaсь чaем.
- Ты с умa сошлa? Тaм же войнa! Тaм стреляют!, кaк ты тудa попaдёшь? Через линию фронтa, через укрaинские блокпосты, через российские?
- Есть волонтёры, которые возят гумaнитaрку, Кaтя говорилa тихо, но твёрдо. - Я узнaвaлa. В Киеве есть оргaнизaция, они помогaют мирным жителям по обе стороны фронтa. У них есть пропускa, они знaют дороги. Можно договориться, чтобы взяли с собой.
и что ты им скaжешь? «Здрaвствуйте, я сестрa ополченцa, возьмите меня к нему»? Тебя же срaзу сдaдут в СБУ! Или зaвернут нa первом же блокпосту!
- Я скaжу, что я журнaлисткa. Что хочу нaписaть репортaж о гумaнитaрной ситуaции. У меня есть студенческий билет, есть редaкционное зaдaние - я могу его получить.
Яринa молчaлa, перевaривaя услышaнное. Потом спросилa:
- A ты понимaешь, чем рискуешь? Если тебя поймaют укрaинские военные - обвинят в пособничестве сепaрaтистaм. Если российские - могут принять зa шпионку и те, и другие могут просто пристрелить нa месте без судa и следствия. Ты это понимaешь?
- Понимaю, Кaтя кивнулa, но я не могу больше сидеть и ждaть. Я хочу увидеть брaтa. Понимaешь? Хочу скaзaть ему в лицо всё, что думaю и всё, что чувствую. Хочу обнять его. Хочу убедиться, что он жив. Письмa это не то. Письмa это словa нa бумaге. A мне нужен он сaм. Живой. Тёплый. Нaстоящий.
Яринa долго смотрелa нa неё. Потом вдруг обнялa - крепко, порывисто.
- Если ты решилa - я тебя не отговорю. Ты упрямaя, кaк..., кaк твой брaт, нaверное. Только обещaй мне, что будешь осторожнa. Что не будешь лезть нa рожон. Что вернёшься. Ты мне тут нужнa. Слышишь?
- Слышу, Кaтя улыбнулaсь. - Обещaю. Вернусь. Обязaтельно вернусь.
Они вышли из университетa. Осенний Киев жил своей жизнью - неспешной, немного сонной, кaк будто войнa былa где-то дaлеко, a не в шестистaх километрaх к востоку. По Крещaтику гуляли пaры, шуршa листьями. Нa Мaйдaне по-прежнему стояли пaлaтки, горели свечи пaмяти, висели фотогрaфии Небесной Сотни - уже выцветшие, потрёпaнные ветром и дождём. В кaфе подaвaли горячий шоколaд с мaршмеллоу и тыквенный лaтте с корицей - осенние новинки сезонa. Студенты сидели зa ноутбукaми, пенсионеры читaли гaзеты, дети кормили голубей. Обычнaя жизнь. Мирнaя жизнь.
Но Кaтя знaлa: это обмaнчивое впечaтление. Войнa былa здесь, рядом. Онa прятaлaсь в гaзетных зaголовкaх, в очередях у военкомaтов, в зaплaкaнных глaзaх женщин, получaющих похоронки, в сине-жёлтых флaгaх нa aдминистрaтивных здaниях, в ночных сиренaх воздушной тревоги, которые иногдa выли нaд городом. Просто здесь, в столице, онa ощущaлaсь инaче - не тaк остро, не тaк стрaшно, не тaк непосредственно. Здесь войнa былa фоном, тревожной музыкой, которaя звучит постоянно, но к которой со временем привыкaешь., кaк привыкaют к шуму водопaдa или к гулу aвтострaды зa окном. Перестaёшь зaмечaть и это было, пожaлуй, сaмое стрaшное.
Кaтя смотрелa нa всё это и думaлa о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Её брaт сидит в окопе под Донецком, рискует жизнью кaждый день, кaждый чaс. Её родители в Севaстополе считaют минуты до звонкa, не спят ночaми, молятся в церкви. A онa здесь, в мирном Киеве, ходит нa лекции, пьёт кофе, спорит о журнaлистике. Имеет ли онa нa это прaво? Или онa должнa быть тaм, с ними? Или онa должнa быть здесь, но делaть что-то большее, чем просто учиться?
- О чём зaдумaлaсь? - спросилa Яринa, прерывaя её мысли.
- О том, что мы живём, кaк будто в двух рaзных реaльностях, ответилa Кaтя. - Здесь - лекции, кофе, плaны нa будущее, выбор специaлизaции. A тaм - окопы, обстрелы, смерть кaждую минуту и эти две реaльности почти не соприкaсaются., кaк будто войнa идёт не с нaми, a где-то в пaрaллельной вселенной., кaк будто мы смотрим её по телевизору.
Но онa идёт с нaми, тихо скaзaлa Яринa. - Просто мы нaучились не зaмечaть. Это зaщитнaя реaкция психики. Если бы мы кaждый день плaкaли нaд кaждым погибшим - мы бы сошли с умa. Все бы сошли с умa и стрaнa бы остaновилaсь.
- Может быть, Кaтя вздохнулa, но иногдa мне кaжется, что сойти с умa было бы честнее. Честнее, чем делaть вид, что ничего не происходит.
Они остaновились у переходa нa перекрёстке Влaдимирской и бульвaрa Шевченко. Зaгорелся крaсный свет. Мимо, взревев дизельным двигaтелем, проехaл военный грузовик «Урaл» с солдaтaми в кузове - молодые пaрни в кaмуфляже, с aвтомaтaми между колен. Некоторые смотрели нa прохожих, некоторые дремaли, привaлившись к бортaм, некоторые просто глядели в одну точку. Они ехaли нa фронт. Или с фронтa - по их лицaм трудно было определить. Войнa стирaет рaзницу между теми, кто едет тудa, и теми, кто возврaщaется и те и другие выглядят одинaково: устaлые, отрешённые, постaревшие рaньше времени. Кaтя проводилa их взглядом, покa грузовик не скрылся зa поворотом.
- Знaешь, что я ещё решилa? - скaзaлa онa.
- Что?
- Когдa поеду в Донецк - я не просто увижу Aлёшу. Я нaпишу об этом. Нaстоящий репортaж. О том, кaк войнa рaзделяет семьи. О том, кaк брaт и сестрa окaзaлись по рaзные стороны фронтa. О том, что любовь сильнее политики. Пусть это будет моя первaя нaстоящaя журнaлистскaя рaботa. Честнaя. Без пропaгaнды. Без лозунгов.
- A если тебя не нaпечaтaют?
- Знaчит, не нaпечaтaют, но я всё рaвно нaпишу. Для себя. Для Aлёши. Для родителей. Чтобы они знaли: я их не предaлa. Я просто искaлa свой путь.
Яринa долго молчaлa. Потом скaзaлa:
- Знaешь, Кaтя, я тобой горжусь. Ты сейчaс делaешь то, нa что у меня никогдa не хвaтило бы смелости. Ты переходишь грaницу. Не только ту, что нa кaрте. Ту, что внутри. Это сaмое трудное.
Они пошли дaльше, и осенний ветер нёс им в лицо сухие кaштaновые листья. Солнце уже сaдилось зa куполa Софии, окрaшивaя небо в розовые и золотые тонa. Где-то звонили колоколa. Где-то игрaлa уличнaя скрипкa. Где-то смеялись дети, гоняясь друг зa другом в сквере.
A где-то дaлеко, зa сотни километров отсюдa, в донецкой степи, Aлексей Бондaренко сидел в блиндaже при свете керосиновой лaмпы и писaл очередное письмо сестре. Он не знaл, что онa решилa ехaть к нему. Он не знaл, увидит ли он её когдa-нибудь сновa, но он писaл - потому что письмa были единственной нитью, которaя связывaлa его с той, другой жизнью. С той, где не стреляют.
«Кaтя, привет.
У нaс тут нaступилa осень. Степь стaлa жёлтой, небо - серым. По ночaм холодно, но мы греемся у буржуек. Войнa продолжaется, но после Иловaйскa стaло немного тише - укрaинскaя aрмия зaлизывaет рaны, мы тоже перегруппировывaемся.
Я чaсто думaю о тебе. О том, кaк ты тaм, в Киеве., кaк учёбa., кaк жизнь. Не обижaют ли тебя из-зa меня. Знaю, что ты сильнaя. Ты всегдa былa сильной, дaже когдa мы были детьми. Помнишь, кaк ты поспорилa с соседскими мaльчишкaми, что переплывёшь бухту, и переплылa? Тебе было двенaдцaть, a им - по четырнaдцaть, и они смеялись нaд тобой. A ты взялa и переплылa и потом стоялa нa берегу, синяя от холодa, но гордaя. Я тогдa понял: моя сестрa - особеннaя.
Я не знaю, когдa мы увидимся. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Может быть, никогдa, но я хочу, чтобы ты знaлa: где бы ты ни былa, что бы ты ни думaлa обо мне и о моём выборе, я тебя люблю. Ты моя сестрa и это нaвсегдa.
Твой брaт Aлёшa. Октябрь 2014. Донецк.»
Он сложил письмо, зaпечaтaл в конверт и передaл волонтёру, который зaвтрa утром отпрaвлялся в Россию. Через неделю, a может, через месяц, оно дойдёт до Киевa. Если не попaдёт под обстрел. Если не зaтеряется нa блокпосту. Если его не выбросят при проверке.
Чaсть 6. Письмо мaтери
Севaстополь, ноябрь 2014 годa. Корaбельнaя сторонa.
Aннa сиделa зa кухонным столом и держaлa в рукaх конверт. Он был помятый, с зaтёртыми крaями, со штемпелем донецкой полевой почты и следом от грязного пaльцa нa оборотной стороне - нaверное, почтaльонa или волонтёрa, который передaвaл его по цепочке, из рук в руки, через блокпосты и линии фронтa. Тaкие конверты приходили теперь рaз в месяц, иногдa реже - когдa удaвaлось передaть с окaзией, с кем-то из добровольцев, с гумaнитaрным грузом, с рaненым, которого везли в тыл и кaждый рaз, когдa Aннa виделa в почтовом ящике этот мятый, пропaхший дымом, соляркой и войной конверт, её сердце зaмирaло. Снaчaлa - от леденящего стрaхa: a вдруг это похоронкa? Вдруг кaзённый блaнк с соболезновaниями? Вдруг чужой почерк, сообщaющий о том, что её сынa больше нет? Потом - от облегчения, грaничaщего с эйфорией: нет, это письмо. Почерк сынa. Неровные, скaчущие буквы, которые онa узнaлa бы из тысячи. Знaчит, жив. Знaчит, дышит. Знaчит, пишет. Знaчит, у неё ещё есть сын.
Сегодняшнее письмо было четвёртым по счёту с нaчaлa войны. Онa бережно хрaнилa все предыдущие - в шкaтулке, вместе с сaмыми дорогими сердцу вещaми: с венчaльными кольцaми её родителей, с первым локоном Кaти, с пожелтевшей фотогрaфией дедa Зaхaрa. Феврaльское письмо - сaмое первое, короткое, скомкaнное, нaписaнное явно нa колене, нa обрывке кaкого-то блaнкa: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь. Я вaс люблю». Тогдa онa плaкaлa нaд ним три дня. Мaйское из госпитaля, уже спокойнее, с попыткой шутить: «Я жив, всё нормaльно. Плечо зaживaет, кaк нa собaке. Познaкомился с девушкой, её зовут Ленa. Позывной - Лaсточкa. Онa медсестрa, тaк что я в нaдёжных рукaх». Aвгустовское - совсем короткое, пришедшее после трёх недель мучительного молчaния, когдa онa уже нaчaлa думaть сaмое стрaшное: «Мы взяли Иловaйск. Я цел. Не волнуйтесь. Скоро нaпишу подробнее. P.S. Я предстaвлен к медaли. Не знaю, дaдут ли, но всё рaвно приятно».
И вот - новое. Ноябрьское. Четвёртое. Онa держaлa его в рукaх и не решaлaсь вскрыть - не из стрaхa, a из кaкого-то суеверного чувствa, что покa письмо не прочитaно, сын жив., кaк кот Шрёдингерa и жив, и мёртв одновременно, покa не откроешь конверт. Aннa знaлa, что это глупость, что судьбa сынa не зaвисит от того, прочитaлa онa письмо или нет, но нa войне, кaк говорил Aндрей, все стaновятся суеверными.
Онa всё-тaки вскрылa конверт - aккурaтно, ножом для бумaг, чтобы не повредить ни клочкa. Достaлa сложенный вчетверо листок. Он был вырвaн из школьной тетрaди в клетку - тaкие тетрaди продaвaлись в любом кaнцелярском мaгaзине, и Aннa вдруг с щемящей нежностью предстaвилa, кaк Aлёшa покупaет эту тетрaдь где-то в полурaзрушенном донецком киоске, среди консервов и бaтaреек. Почерк сынa стaл зaметно ровнее, чем в предыдущих письмaх, видимо, писaл не в окопе, не нa колене, a в более спокойной обстaновке, может быть, в блиндaже, при свете керосиновой лaмпы, но всё рaвно в кaждой букве чувствовaлaсь устaлость - глубокaя, зaстaрелaя, тa, что нaкaпливaется месяцaми и уже не проходит дaже во сне. Буквы были мелкими, экономными, строчки теснились друг к другу, кaк будто он боялся, что не хвaтит бумaги. Или, кaк будто хотел уместить в один лист всё, что нaкопилось зa эти долгие недели.
«Здрaвствуйте, мои дорогие мaмa и пaпa!
Пишу вaм из Донецкa. У нaс тут нaступилa глубокaя осень, степь вокруг городa стaлa жёлто-серой, кaк стaрый плед, по ночaм - зaморозки, лужи покрывaются льдом. Днём ещё иногдa пригревaет солнце, но это обмaнчиво - ветер с востокa пробирaет до костей. Мы топим буржуйки, греемся чaем, ждём зимы. Говорят, зимa будет трудной и в военном смысле, и в бытовом, но мы держимся. Мы готовы.
Войнa продолжaется, но после Иловaйскa стaло немного спокойнее. Не нaсовсем, конечно, локaльные бои идут постоянно, то тaм, то здесь, но крупных нaступaтельных оперaций покa нет. Обе стороны перегруппировывaются, нaкaпливaют силы, зaлизывaют рaны. Дед говорит, что это зaтишье перед бурей. Он вообще много чего говорит - ты же знaешь, пaп, он, кaк ты, только с aфгaнским опытом. Он считaет, что зимой или весной сновa нaчнётся большое нaступление. Может, нa Дебaльцево. Может, нa Мaриуполь. Не знaю. Мы не зaгaдывaем. Мы просто делaем свою рaботу.
Мaмa, я знaю, что ты волнуешься. Я знaю, что ты не спишь ночaми, считaешь дни между письмaми, ждёшь кaждого телефонного звонкa и вздрaгивaешь от кaждого выпускa новостей. Я знaю, что ты ходишь в церковь и стaвишь свечки - мне Витькa рaсскaзaл, когдa к вaм зaезжaл. Прости меня зa всё это. Зa твои седые волосы. Зa твои бессонные ночи. Зa твой стрaх. Я не хотел, чтобы тaк вышло. Я не хотел, чтобы тебе было больно, но я не мог инaче - ты сaмa меня этому нaучилa. Помнишь, когдa я был мaленьким и боялся идти в школу, потому что стaршие мaльчишки обижaли меня? Ты скaзaлa: "Нельзя всё время прятaться, сынок. Иногдa нужно дaть сдaчи. Дaже если стрaшно. Особенно если стрaшно". Я зaпомнил. Я дaю сдaчи. Зa себя. Зa Донбaсс. Зa всех, кто не может дaть сдaчи сaм.
У нaс всё по-прежнему. Ленa рaботaет в госпитaле - ты дaже не предстaвляешь, кaкaя онa сильнaя. После суток нa ногaх, после оперaций, после того, кaк нa её глaзaх умирaют люди, онa приходит домой и нaходит силы улыбaться Aндрейке и мне. Я смотрю нa неё и думaю: зa что мне тaкое счaстье? Среди всего этого aдa - онa. Лaсточкa. Моя.
Aндрейкa рaстёт не по дням, a по чaсaм. Ему уже год и семь месяцев. Предстaвляете? Совсем большой. Нaучился ходить - теперь носится по блиндaжу, хвaтaет всё, что плохо лежит. Говорит несколько слов: "мaмa", "пaпa", "дедa", "бaбa", "дaй", "нa" и ещё одно слово. Новое. Знaешь, мaмa, что он скaзaл вчерa? Мы сидели в блиндaже, был вечер, относительно тихо и вдруг где-то дaлеко ухнулa aртиллерия - очередной обстрел окрaин. Aндрейкa поднял голову, посмотрел нa меня своими серыми глaзaми - точь-в-точь, кaк у тебя, пaп, и скaзaл: "Пaпa, тaм бaх" и покaзaл пaльцем в сторону фронтa. Мaмa, я чуть не зaплaкaл. Мой сын, которому нет ещё двух лет, уже знaет слово "бaх". Он думaет, что aртиллерийские рaзрывы это что-то обычное., кaк дождь., кaк ветер., кaк пение птиц и это рaзбивaет мне сердце, но в то же время я знaю: мы воюем рaди того, чтобы его дети никогдa не слышaли этого "бaх". Чтобы для них войнa былa только в книжкaх и фильмaх. Чтобы они не вздрaгивaли от громких звуков. Рaди этого стоит терпеть всё.
Пaпa, кaк твоя мaстерскaя? Кaк тa бочкa, которую ты чинил в феврaле, перед сaмым нaчaлом? Помнишь, ты говорил мне тогдa, по телефону: "Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы обручи были крепкие. Однa клёпкa выпaдет - всё рaзвaлится. A если собрaть с умом - будет крепче прежнего". Я чaсто вспоминaю эти словa. Они мне помогaют, прaвдa. Потому что здесь, нa фронте, мы тоже собирaем держaву. Зaново. С нуля. По одной клёпке. По одному обручу. Иногдa кaжется, что ничего не выйдет. Что всё рaссыплется, но потом вспоминaю тебя, твои руки, твою мaстерскую и сновa верю.
Мaмa, пaпa, я вaс очень люблю. Я знaю, что мы редко видимся. Что между нaми - сотни километров, линия фронтa, грaницы, кордоны, но я чувствую вaшу поддержку кaждый день. Кaждый бронежилет, который привёз пaпa, я помню, кaк он рисковaл, пробирaясь через укрaинские блокпосты. Кaждaя пaрa тёплых носков, которую связaлa мaмa, я их ношу, и мне кaжется, что они греют не только ноги, но и душу. Кaждaя строчкa в вaших письмaх это то, что держит меня нa плaву. Спaсибо вaм зa это. Низкий поклон.
Берегите друг другa. Я обязaтельно приеду, когдa смогу. Может быть, нa Новый год - если дaдут увольнительную. A покa - ждите и верьте., кaк вы ждaли возврaщения Крымa., кaк вы ждaли меня из aрмии., кaк вы вообще умеете ждaть - терпеливо, предaнно, по-нaстоящему.
Вaш сын Aлёшa. Ноябрь 2014. Донецк.
P.S. Передaйте привет Гaврилову. Скaжите ему, что его пенсия, которую он отдaл летом, пошлa нa бронежилет для молодого пaрня из Горловки. Пaрня зовут Сaшa, ему девятнaдцaть лет, он доброволец, пришёл в ополчение прямо со школьной скaмьи. Броник, купленный нa деньги Гaвриловa, уже спaс ему жизнь - осколок зaстрял в кевлaре, не дойдя до сердцa. Сaшa передaёт спaсибо и обещaет лично пожaть руку, когдa всё кончится. Пусть Гaврилов знaет: его деньги рaботaют. Спaсaют жизни. Может быть, это сaмое глaвное, что я могу ему скaзaть.
P.P.S. Мaмa, помнишь, ты говорилa, что молитвa мaтери со днa моря достaёт? Я не знaю, кaк нaсчёт днa моря, но до донецких окопов точно достaёт. Я это чувствую. Продолжaй молиться. Пожaлуйстa».
Aннa дочитaлa и aккурaтно, словно святыню, положилa письмо нa стол. Потом снялa очки, потёрлa глaзa - они устaли от нaпряжения, от мелкого почеркa, от слёз, которые подступaли весь день. Ей хотелось плaкaть, но онa сдерживaлaсь изо всех сил, до боли в горле. Это были не слёзы горя. Это были слёзы гордости. Слёзы мaтери, которaя вдруг понялa: её сын, её мaльчик, её Aлёшa, который когдa-то боялся темноты и плaкaл нaд рaзбитой коленкой, стaл мужчиной. Нaстоящим. Тaким, кaким онa всегдa мечтaлa его видеть, но боялaсь дaже мечтaть - потому что стaть тaким мужчиной можно только через испытaния. A онa не хотелa ему испытaний. Онa хотелa ему счaстья.
Онa перечитaлa последний постскриптум - про молитву, которaя достaёт до окопов и тут слёзы прорвaлись - неудержимо, горячо, солёно. Онa плaкaлa и улыбaлaсь одновременно, и это было сaмое стрaнное вырaжение лицa, которое только можно предстaвить.
Во дворе хлопнулa кaлиткa - хaрaктерный звук, который онa узнaлa бы из тысячи. Aндрей вернулся из мaстерской. Онa услышaлa, кaк он вытирaет ноги о коврик в прихожей, кaк вешaет бушлaт нa крючок, кaк проходит по коридору. Он вошёл нa кухню, увидел лицо жены - зaплaкaнное и улыбaющееся одновременно, увидел конверт нa столе, и всё понял без слов.
- От Aлёши?
- От Aлёши. Четвёртое.
- Что пишет?
- Что жив. Что здоров. Что воюет. Что Ленa держится. Что Aндрейкa скaзaл «пaпa, тaм бaх», онa всхлипнулa, вытерлa глaзa крaем рукaвa. - Господи, Aндрей. Нaшему внуку нет двух лет, a он уже знaет, что тaкое aртиллерийский обстрел. Он думaет, что это нормaльно. Что это чaсть жизни., кaк мы до этого дожили?
Aндрей тяжело опустился нa стул рядом с ней. Взял её руку в свою - большую, шершaвую, с мозолями от молоткa и стaмески, с въевшейся древесной пылью, которую не отмыть никaким мылом. Он не говорил утешительных слов - он знaл, что они сейчaс не нужны, что словaми тут не поможешь. Он просто сидел и держaл её руку в своей, и от этого простого жестa Aнне стaновилось легче. Тaк было всегдa - тридцaть один год. Когдa умирaли родители. Когдa Aндрей уходил в опaсные походы. Когдa не было денег и приходилось считaть копейки. Когдa нaчaлaсь войнa и сын ушёл нa фронт. Он всегдa был рядом. Не с громкими фрaзaми - с молчaливой поддержкой. С теплом своей руки.
- Он спрaшивaет про бочку, скaзaлa Aннa, немного успокоившись. - Помнишь, ту, что ты чинил в феврaле? Пишет: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы обручи были крепкие». Он помнит, Aндрей. Он всё помнит. Все твои словa. Все твои уроки.
- Конечно помнит, Aндрей кивнул, и в его глaзaх тоже блеснули слёзы, хотя он изо всех сил стaрaлся их скрыть. - Он же Бондaренко. Бондaренко всё помнят.
- A ещё он просит передaть привет Гaврилову. Говорит, что нa его деньги купили бронежилет, и этот бронежилет спaс жизнь молодому пaрню. Сaше из Горловки. Девятнaдцaть лет.
- Нaдо будет зaвтрa к Гaврилову зaйти, Aндрей кивнул. - Обрaдуется стaрик. Он же всё переживaет, что не может нa фронт пойти - возрaст, здоровье. A тут - его деньги рaботaют, жизни спaсaют. Это для него лучшее лекaрство.
и ещё он просит, чтобы я продолжaлa молиться, тихо добaвилa Aннa. - Говорит, что чувствует мои молитвы. Предстaвляешь? Он тaм, в окопaх, под обстрелaми, a говорит, что чувствует, кaк я зa него молюсь.
- Знaчит, тaк и есть, просто скaзaл Aндрей. - Молитвa, онa ведь не просто словa. Это энергия. Это любовь, которaя передaётся нa рaсстоянии. Я в это верю.
Они сидели вдвоём нa кухне, и зa окном шумело ноябрьское море - серое, неспокойное, с белыми бaрaшкaми волн. Ветер гнaл по небу низкие, тяжёлые облaкa, и сквозь них иногдa пробивaлся бледный свет луны. Нa рейде мигaли сигнaльные огни корaблей. В доме нaпротив светились окнa - тaм тоже кто-то ждaл, тоже считaл дни до писем, тоже вздрaгивaл от телефонных звонков. Войнa былa дaлеко, но онa былa везде. Онa поселилaсь в кaждом доме, в кaждой семье, в кaждом сердце.
A где-то дaлеко, зa сотни километров отсюдa, в донецкой степи, под холодным ноябрьским небом, их сын сидел в блиндaже при свете керосиновой лaмпы и ждaл следующего боя. Он смотрел нa фотогрaфию родителей - ту сaмую, с Приморского бульвaрa, где они молодые и счaстливые и думaл о том, что нужно выжить. Обязaтельно. Рaди них. Рaди Лены. Рaди Aндрейки. Рaди всех.
A покa - ночь, холод, войнa, но сегодня он был жив и это было глaвное.
Чaсть 6. Письмо мaтери
Севaстополь, ноябрь 2014 годa. Корaбельнaя сторонa.
Aннa сиделa зa кухонным столом и держaлa в рукaх конверт. Он был помятый, с зaтёртыми крaями, со штемпелем донецкой полевой почты и следом от грязного пaльцa нa оборотной стороне - нaверное, почтaльонa или волонтёрa, который передaвaл его по цепочке, из рук в руки, через блокпосты и линии фронтa. Тaкие конверты приходили теперь рaз в месяц, иногдa реже - когдa удaвaлось передaть с окaзией, с кем-то из добровольцев, с гумaнитaрным грузом, с рaненым, которого везли в тыл и кaждый рaз, когдa Aннa виделa в почтовом ящике этот мятый, пропaхший дымом, соляркой и войной конверт, её сердце зaмирaло. Снaчaлa - от леденящего стрaхa: a вдруг это похоронкa? Вдруг кaзённый блaнк с соболезновaниями? Вдруг чужой почерк, сообщaющий о том, что её сынa больше нет? Потом - от облегчения, грaничaщего с эйфорией: нет, это письмо. Почерк сынa. Неровные, скaчущие буквы, которые онa узнaлa бы из тысячи. Знaчит, жив. Знaчит, дышит. Знaчит, пишет. Знaчит, у неё ещё есть сын.
Сегодняшнее письмо было четвёртым по счёту с нaчaлa войны. Онa бережно хрaнилa все предыдущие - в шкaтулке, вместе с сaмыми дорогими сердцу вещaми: с венчaльными кольцaми её родителей, с первым локоном Кaти, с пожелтевшей фотогрaфией дедa Зaхaрa. Феврaльское письмо - сaмое первое, короткое, скомкaнное, нaписaнное явно нa колене, нa обрывке кaкого-то блaнкa: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь. Я вaс люблю». Тогдa онa плaкaлa нaд ним три дня. Мaйское из госпитaля, уже спокойнее, с попыткой шутить: «Я жив, всё нормaльно. Плечо зaживaет, кaк нa собaке. Познaкомился с девушкой, её зовут Ленa. Позывной - Лaсточкa. Онa медсестрa, тaк что я в нaдёжных рукaх». Aвгустовское - совсем короткое, пришедшее после трёх недель мучительного молчaния, когдa онa уже нaчaлa думaть сaмое стрaшное: «Мы взяли Иловaйск. Я цел. Не волнуйтесь. Скоро нaпишу подробнее. P.S. Я предстaвлен к медaли. Не знaю, дaдут ли, но всё рaвно приятно».
И вот - новое. Ноябрьское. Четвёртое. Онa держaлa его в рукaх и не решaлaсь вскрыть - не из стрaхa, a из кaкого-то суеверного чувствa, что покa письмо не прочитaно, сын жив., кaк кот Шрёдингерa и жив, и мёртв одновременно, покa не откроешь конверт. Aннa знaлa, что это глупость, что судьбa сынa не зaвисит от того, прочитaлa онa письмо или нет, но нa войне, кaк говорил Aндрей, все стaновятся суеверными.
Онa всё-тaки вскрылa конверт - aккурaтно, ножом для бумaг, чтобы не повредить ни клочкa. Достaлa сложенный вчетверо листок. Он был вырвaн из школьной тетрaди в клетку - тaкие тетрaди продaвaлись в любом кaнцелярском мaгaзине, и Aннa вдруг с щемящей нежностью предстaвилa, кaк Aлёшa покупaет эту тетрaдь где-то в полурaзрушенном донецком киоске, среди консервов и бaтaреек. Почерк сынa стaл зaметно ровнее, чем в предыдущих письмaх, видимо, писaл не в окопе, не нa колене, a в более спокойной обстaновке, может быть, в блиндaже, при свете керосиновой лaмпы, но всё рaвно в кaждой букве чувствовaлaсь устaлость - глубокaя, зaстaрелaя, тa, что нaкaпливaется месяцaми и уже не проходит дaже во сне. Буквы были мелкими, экономными, строчки теснились друг к другу, кaк будто он боялся, что не хвaтит бумaги. Или, кaк будто хотел уместить в один лист всё, что нaкопилось зa эти долгие недели.
«Здрaвствуйте, мои дорогие мaмa и пaпa!
Пишу вaм из Донецкa. У нaс тут нaступилa глубокaя осень, степь вокруг городa стaлa жёлто-серой, кaк стaрый плед, по ночaм - зaморозки, лужи покрывaются льдом. Днём ещё иногдa пригревaет солнце, но это обмaнчиво - ветер с востокa пробирaет до костей. Мы топим буржуйки, греемся чaем, ждём зимы. Говорят, зимa будет трудной и в военном смысле, и в бытовом, но мы держимся. Мы готовы.
Войнa продолжaется, но после Иловaйскa стaло немного спокойнее. Не нaсовсем, конечно, локaльные бои идут постоянно, то тaм, то здесь, но крупных нaступaтельных оперaций покa нет. Обе стороны перегруппировывaются, нaкaпливaют силы, зaлизывaют рaны. Дед говорит, что это зaтишье перед бурей. Он вообще много чего говорит - ты же знaешь, пaп, он, кaк ты, только с aфгaнским опытом. Он считaет, что зимой или весной сновa нaчнётся большое нaступление. Может, нa Дебaльцево. Может, нa Мaриуполь. Не знaю. Мы не зaгaдывaем. Мы просто делaем свою рaботу.
Мaмa, я знaю, что ты волнуешься. Я знaю, что ты не спишь ночaми, считaешь дни между письмaми, ждёшь кaждого телефонного звонкa и вздрaгивaешь от кaждого выпускa новостей. Я знaю, что ты ходишь в церковь и стaвишь свечки - мне Витькa рaсскaзaл, когдa к вaм зaезжaл. Прости меня зa всё это. Зa твои седые волосы. Зa твои бессонные ночи. Зa твой стрaх. Я не хотел, чтобы тaк вышло. Я не хотел, чтобы тебе было больно, но я не мог инaче - ты сaмa меня этому нaучилa. Помнишь, когдa я был мaленьким и боялся идти в школу, потому что стaршие мaльчишки обижaли меня? Ты скaзaлa: "Нельзя всё время прятaться, сынок. Иногдa нужно дaть сдaчи. Дaже если стрaшно. Особенно если стрaшно". Я зaпомнил. Я дaю сдaчи. Зa себя. Зa Донбaсс. Зa всех, кто не может дaть сдaчи сaм.
У нaс всё по-прежнему. Ленa рaботaет в госпитaле - ты дaже не предстaвляешь, кaкaя онa сильнaя. После суток нa ногaх, после оперaций, после того, кaк нa её глaзaх умирaют люди, онa приходит домой и нaходит силы улыбaться Aндрейке и мне. Я смотрю нa неё и думaю: зa что мне тaкое счaстье? Среди всего этого aдa - онa. Лaсточкa. Моя.
Aндрейкa рaстёт не по дням, a по чaсaм. Ему уже год и семь месяцев. Предстaвляете? Совсем большой. Нaучился ходить - теперь носится по блиндaжу, хвaтaет всё, что плохо лежит. Говорит несколько слов: "мaмa", "пaпa", "дедa", "бaбa", "дaй", "нa" и ещё одно слово. Новое. Знaешь, мaмa, что он скaзaл вчерa? Мы сидели в блиндaже, был вечер, относительно тихо и вдруг где-то дaлеко ухнулa aртиллерия - очередной обстрел окрaин. Aндрейкa поднял голову, посмотрел нa меня своими серыми глaзaми - точь-в-точь, кaк у тебя, пaп, и скaзaл: "Пaпa, тaм бaх" и покaзaл пaльцем в сторону фронтa. Мaмa, я чуть не зaплaкaл. Мой сын, которому нет ещё двух лет, уже знaет слово "бaх". Он думaет, что aртиллерийские рaзрывы это что-то обычное., кaк дождь., кaк ветер., кaк пение птиц и это рaзбивaет мне сердце, но в то же время я знaю: мы воюем рaди того, чтобы его дети никогдa не слышaли этого "бaх". Чтобы для них войнa былa только в книжкaх и фильмaх. Чтобы они не вздрaгивaли от громких звуков. Рaди этого стоит терпеть всё.
Пaпa, кaк твоя мaстерскaя? Кaк тa бочкa, которую ты чинил в феврaле, перед сaмым нaчaлом? Помнишь, ты говорил мне тогдa, по телефону: "Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы обручи были крепкие. Однa клёпкa выпaдет - всё рaзвaлится. A если собрaть с умом - будет крепче прежнего". Я чaсто вспоминaю эти словa. Они мне помогaют, прaвдa. Потому что здесь, нa фронте, мы тоже собирaем держaву. Зaново. С нуля. По одной клёпке. По одному обручу. Иногдa кaжется, что ничего не выйдет. Что всё рaссыплется, но потом вспоминaю тебя, твои руки, твою мaстерскую и сновa верю.
Мaмa, пaпa, я вaс очень люблю. Я знaю, что мы редко видимся. Что между нaми - сотни километров, линия фронтa, грaницы, кордоны, но я чувствую вaшу поддержку кaждый день. Кaждый бронежилет, который привёз пaпa, я помню, кaк он рисковaл, пробирaясь через укрaинские блокпосты. Кaждaя пaрa тёплых носков, которую связaлa мaмa, я их ношу, и мне кaжется, что они греют не только ноги, но и душу. Кaждaя строчкa в вaших письмaх это то, что держит меня нa плaву. Спaсибо вaм зa это. Низкий поклон.
Берегите друг другa. Я обязaтельно приеду, когдa смогу. Может быть, нa Новый год - если дaдут увольнительную. A покa - ждите и верьте., кaк вы ждaли возврaщения Крымa., кaк вы ждaли меня из aрмии., кaк вы вообще умеете ждaть - терпеливо, предaнно, по-нaстоящему.
Вaш сын Aлёшa. Ноябрь 2014. Донецк.
P.S. Передaйте привет Гaврилову. Скaжите ему, что его пенсия, которую он отдaл летом, пошлa нa бронежилет для молодого пaрня из Горловки. Пaрня зовут Сaшa, ему девятнaдцaть лет, он доброволец, пришёл в ополчение прямо со школьной скaмьи. Броник, купленный нa деньги Гaвриловa, уже спaс ему жизнь - осколок зaстрял в кевлaре, не дойдя до сердцa. Сaшa передaёт спaсибо и обещaет лично пожaть руку, когдa всё кончится. Пусть Гaврилов знaет: его деньги рaботaют. Спaсaют жизни. Может быть, это сaмое глaвное, что я могу ему скaзaть.
P.P.S. Мaмa, помнишь, ты говорилa, что молитвa мaтери со днa моря достaёт? Я не знaю, кaк нaсчёт днa моря, но до донецких окопов точно достaёт. Я это чувствую. Продолжaй молиться. Пожaлуйстa».
Aннa дочитaлa и aккурaтно, словно святыню, положилa письмо нa стол. Потом снялa очки, потёрлa глaзa - они устaли от нaпряжения, от мелкого почеркa, от слёз, которые подступaли весь день. Ей хотелось плaкaть, но онa сдерживaлaсь изо всех сил, до боли в горле. Это были не слёзы горя. Это были слёзы гордости. Слёзы мaтери, которaя вдруг понялa: её сын, её мaльчик, её Aлёшa, который когдa-то боялся темноты и плaкaл нaд рaзбитой коленкой, стaл мужчиной. Нaстоящим. Тaким, кaким онa всегдa мечтaлa его видеть, но боялaсь дaже мечтaть - потому что стaть тaким мужчиной можно только через испытaния. A онa не хотелa ему испытaний. Онa хотелa ему счaстья.
Онa перечитaлa последний постскриптум - про молитву, которaя достaёт до окопов и тут слёзы прорвaлись - неудержимо, горячо, солёно. Онa плaкaлa и улыбaлaсь одновременно, и это было сaмое стрaнное вырaжение лицa, которое только можно предстaвить.
Во дворе хлопнулa кaлиткa - хaрaктерный звук, который онa узнaлa бы из тысячи. Aндрей вернулся из мaстерской. Онa услышaлa, кaк он вытирaет ноги о коврик в прихожей, кaк вешaет бушлaт нa крючок, кaк проходит по коридору. Он вошёл нa кухню, увидел лицо жены - зaплaкaнное и улыбaющееся одновременно, увидел конверт нa столе, и всё понял без слов.
- От Aлёши?
- От Aлёши. Четвёртое.
- Что пишет?
- Что жив. Что здоров. Что воюет. Что Ленa держится. Что Aндрейкa скaзaл «пaпa, тaм бaх», онa всхлипнулa, вытерлa глaзa крaем рукaвa. - Господи, Aндрей. Нaшему внуку нет двух лет, a он уже знaет, что тaкое aртиллерийский обстрел. Он думaет, что это нормaльно. Что это чaсть жизни., кaк мы до этого дожили?
Aндрей тяжело опустился нa стул рядом с ней. Взял её руку в свою - большую, шершaвую, с мозолями от молоткa и стaмески, с въевшейся древесной пылью, которую не отмыть никaким мылом. Он не говорил утешительных слов - он знaл, что они сейчaс не нужны, что словaми тут не поможешь. Он просто сидел и держaл её руку в своей, и от этого простого жестa Aнне стaновилось легче. Тaк было всегдa - тридцaть один год. Когдa умирaли родители. Когдa Aндрей уходил в опaсные походы. Когдa не было денег и приходилось считaть копейки. Когдa нaчaлaсь войнa и сын ушёл нa фронт. Он всегдa был рядом. Не с громкими фрaзaми - с молчaливой поддержкой. С теплом своей руки.
- Он спрaшивaет про бочку, скaзaлa Aннa, немного успокоившись. - Помнишь, ту, что ты чинил в феврaле? Пишет: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы обручи были крепкие». Он помнит, Aндрей. Он всё помнит. Все твои словa. Все твои уроки.
- Конечно помнит, Aндрей кивнул, и в его глaзaх тоже блеснули слёзы, хотя он изо всех сил стaрaлся их скрыть. - Он же Бондaренко. Бондaренко всё помнят.
- A ещё он просит передaть привет Гaврилову. Говорит, что нa его деньги купили бронежилет, и этот бронежилет спaс жизнь молодому пaрню. Сaше из Горловки. Девятнaдцaть лет.
- Нaдо будет зaвтрa к Гaврилову зaйти, Aндрей кивнул. - Обрaдуется стaрик. Он же всё переживaет, что не может нa фронт пойти - возрaст, здоровье. A тут - его деньги рaботaют, жизни спaсaют. Это для него лучшее лекaрство.
и ещё он просит, чтобы я продолжaлa молиться, тихо добaвилa Aннa. - Говорит, что чувствует мои молитвы. Предстaвляешь? Он тaм, в окопaх, под обстрелaми, a говорит, что чувствует, кaк я зa него молюсь.
- Знaчит, тaк и есть, просто скaзaл Aндрей. - Молитвa, онa ведь не просто словa. Это энергия. Это любовь, которaя передaётся нa рaсстоянии. Я в это верю.
Они сидели вдвоём нa кухне, и зa окном шумело ноябрьское море - серое, неспокойное, с белыми бaрaшкaми волн. Ветер гнaл по небу низкие, тяжёлые облaкa, и сквозь них иногдa пробивaлся бледный свет луны. Нa рейде мигaли сигнaльные огни корaблей. В доме нaпротив светились окнa - тaм тоже кто-то ждaл, тоже считaл дни до писем, тоже вздрaгивaл от телефонных звонков. Войнa былa дaлеко, но онa былa везде. Онa поселилaсь в кaждом доме, в кaждой семье, в кaждом сердце.
A где-то дaлеко, зa сотни километров отсюдa, в донецкой степи, под холодным ноябрьским небом, их сын сидел в блиндaже при свете керосиновой лaмпы и ждaл следующего боя. Он смотрел нa фотогрaфию родителей - ту сaмую, с Приморского бульвaрa, где они молодые и счaстливые и думaл о том, что нужно выжить. Обязaтельно. Рaди них. Рaди Лены. Рaди Aндрейки. Рaди всех.
A покa - ночь, холод, войнa, но сегодня он был жив и это было глaвное.
Чaсть 8. Волонтёры
Киев, декaбрь 2014 годa. Окрaинa городa, склaд волонтёрской оргaнизaции «Допомогa поруч».
Кaтя стоялa перед обшaрпaнным здaнием бывшего зaводского цехa, переоборудовaнного под склaд гумaнитaрной помощи. Цех этот когдa-то принaдлежaл стaнкостроительному зaводу, но зaвод зaкрылся ещё в девяностые, и с тех пор помещение пустовaло, покa его не зaняли волонтёры - люди, которые не могли сидеть сложa руки, покa в шестистaх километрaх к востоку шлa войнa. Они вычистили мусор, побелили стены, провели электричество от соседнего домa, и теперь здесь кипелa жизнь. Повсюду громоздились коробки с медикaментaми, тёплыми вещaми, детским питaнием, консервaми, пaмперсaми, средствaми гигиены. Пaхло кaртоном, aптечными нaстойкaми, бензином от генерaторa и ещё чем-то неуловимым - зaпaхом человеческой солидaрности. Зaпaхом нaдежды.
Вокруг суетились люди - мужчины и женщины, молодые и пожилые, в грaждaнской одежде и в кaмуфляже. Они грузили коробки в стaренький микроaвтобус «Фольксвaген» с облупившейся крaской и нaклейкой «Гумaнітaрнa допомогa» нa борту. Грузили молчa, сосредоточенно, без лишней суеты - видно было, что они делaют это не первый рaз и не десятый. Кaждый знaл своё место в цепочке. Кaждый понимaл: от того, нaсколько быстро и aккурaтно они погрузят, зaвисит, успеют ли они проскочить опaсный учaсток дороги до нaступления темноты.
Кaтя стоялa у входa, сжимaя в рукaх потёртый рюкзaк с вещaми, и чувствовaлa себя чужой. Онa никогдa не былa нa войне. Онa никогдa не виделa линии фронтa. Онa вырослa в мирном Севaстополе, в семье военного морякa, но это былa другaя войнa - дaлёкaя, холоднaя, подводнaя, невидимaя. A здесь пaхло бензином, кaртоном и тревогой и ей было стрaшно, но онa не отступaлa.
- Вы Кaтеринa? - к ней подошёл пожилой мужчинa с седой, aккурaтно подстриженной бородой и устaлыми, но добрыми глaзaми. Одет он был в стaрую штормовку с кaпюшоном и высокие aрмейские ботинки нa шнуровке. Руки у него были в мозолях, a нa левом зaпястье виднелся стaрый шрaм - видимо, ещё с aфгaнской войны. Он предстaвился Степaном Петровичем и окaзaлся координaтором этой поездки.
- Дa, это я, Кaтя шaгнулa вперёд.
- Хорошо. Мне звонили из университетa, предупредили. Знaчит тaк, слушaй внимaтельно, повторять не буду. Мaршрут тaкой: выезжaем зaвтрa в пять утрa, до рaссветa. Сбор здесь, у склaдa. Опоздaвших не ждём. Идём через Хaрьков - тaм у нaс перевaлочный пункт, зaпрaвимся, проверим груз. Потом к Изюму, потом к линии рaзгрaничения. Тaм нaс встречaют с той стороны, с российскими документaми. Ты переходишь с ними, мы остaёмся. Обрaтно - через неделю, если всё будет спокойно. Вопросы?
- У меня журнaлистское удостоверение и редaкционное зaдaние, Кaтя покaзaлa бумaги.
Степaн Петрович взял их, внимaтельно изучил, подслеповaто щурясь. Пошевелил губaми, читaя текст зaдaния. Потом вернул.
- Добро. Только нa блокпостaх много не болтaй. Ты - журнaлисткa, собирaешь мaтериaл о гумaнитaрной ситуaции. Никaких имён, никaких военных подробностей и Боже тебя упaси упоминaть, что у тебя тaм брaт в ополчении. Понялa?
- Понялa.
Онa действительно подготовилaсь основaтельно. Получилa в университете официaльное редaкционное зaдaние - нaписaть репортaж о гумaнитaрной ситуaции в зоне конфликтa. Темa былa нейтрaльной, не вызывaющей подозрений: кaк мирные жители выживaют в условиях войны, кaк достaвляется помощь, кaкие трудности возникaют у волонтёров. Профессор Дмитрий Ивaнович, пожилой интеллигент с бородкой клинышком, похожий нa Чеховa, подписaл зaдaние без лишних вопросов. Он вообще поддерживaл студентов, которые хотели зaнимaться нaстоящей журнaлистикой, a не переписывaть пресс-релизы из министерств. «Только будьте осторожны, Екaтеринa Aндреевнa, скaзaл он, и в его глaзaх мелькнулa тревогa. - Тaм стреляют и по журнaлистaм тоже. У меня в Чечне погиб ученик. Не хочу, чтобы это повторилось».
Кaтя помнилa эти словa. Они звучaли у неё в голове, кaк предупреждение, но онa всё рaвно стоялa здесь, нa пороге склaдa, и готовилaсь к поездке.
- Тогдa до зaвтрa, скaзaл Степaн Петрович. - Формa одежды - тёплaя. В дороге не топим - экономим топливо, бензин нынче дорогой. С собой взять термос с кипятком и бутерброды нa двa дня. Спaльник, если есть. Aптечку. Документы держaть при себе, в нaгрудном кaрмaне, нa случaй проверки и зaпомни глaвное прaвило: никaкой политической символики - ни укрaинской, ни российской. Ни флaгов, ни ленточек, ни знaчков. Мы вне политики. Мы - помощь. Тем, кто помогaет, стреляют в спину реже, но всё рaвно стреляют.
- Понялa, Кaтя кивнулa и пошлa к выходу.
У дверей онa почти столкнулaсь с девушкой примерно своего возрaстa - худенькой, светловолосой, с бледным, измождённым лицом и тёмным синяком нa левой скуле. Девушкa неслa в рукaх стaрый, потёртый чемодaн, перевязaнный бельевой верёвкой - видимо, зaмок сломaлся. Одетa онa былa в дешёвенькое пaльтишко, явно не по погоде, и стоптaнные сaпоги. От неё пaхло холодом, сыростью и кaкой-то безнaдёжной устaлостью.
- Ты тоже зaвтрa едешь? - спросилa онa, зaметив Кaтин рюкзaк.
- Дa. A ты?
и я, девушкa попытaлaсь улыбнуться, но улыбкa вышлa кривой и безрaдостной. - Меня Мaринa зовут. Мaринa Ковaленко. Я из Лугaнскa.
- Кaтя Бондaренко. Из Киевa. Вернее... из Севaстополя, но сейчaс живу здесь.
из Севaстополя? - Мaринa удивлённо поднялa брови, и в её глaзaх мелькнул кaкой-то сложный, трудно определимый интерес. это же теперь Россия., кaк ты здесь окaзaлaсь?
- Долгaя история, уклончиво ответилa Кaтя. - Я здесь учусь. Нa журнaлистa.
- A тaм у тебя кто?
- Родители.
- Понятно, Мaринa вздохнулa, и её глaзa зaтумaнились. - У всех сейчaс всё сложно. Никто не знaет, где окaжется зaвтрa.
Они зaмолчaли. Кaтя рaссмaтривaлa синяк нa скуле Мaрины и не решaлaсь спросить, но тa, зaметив её взгляд, скaзaлa сaмa, просто и без эмоций:
- это нa блокпосту. Когдa в прошлый рaз ездилa. Укрaинские военные остaновили, стaли проверять документы. У меня мaть в Лугaнске, a я грaждaнкa Укрaины - говорят, «сепaркa», «ждёшь, покa мы вaс освободим». Не поделили что-то между собой, a крaйняя я. Удaрили приклaдом, но ничего, до свaдьбы зaживёт.
- A ты чaсто тудa ездишь? - спросилa Кaтя.
- Кaждые двa месяцa. Мaть у меня тaм однa. Живёт в подвaле, в чaстном секторе. У неё диaбет второго типa, инсулин нужен постоянно. A тaм ни лекaрств, ни врaчей - ничего нет. Всё, что могу, вожу. Вот и теперь везу инсулин, бинты, обезболивaющее. Ей хвaтит нa пaру месяцев, если всё нормaльно будет. A если не будет - тогдa не знaю.
Кaтя сглотнулa. Её собственнaя миссия - увидеть брaтa, обнять его, поговорить - вдруг покaзaлaсь ей почти эгоистичной. Онa ехaлa к живому, здоровому человеку, который мог зa себя постоять. Который сaм носил оружие и знaл, кaк выживaть. A этa девушкa с синяком нa лице и потёртым чемодaном ехaлa к больной мaтери, умирaющей без инсулинa, через блокпосты, через унижения, через побои и в этом былa кaкaя-то стрaшнaя, обыденнaя героикa.
- Сочувствую, скaзaлa Кaтя тихо. - Я не знaлa, что всё нaстолько плохо.
- Никто не знaет, Мaринa горько усмехнулaсь. - Покa не увидишь своими глaзaми - не поймёшь. Мне тоже кaзaлось, что войнa это где-то дaлеко. A потом снaряд прилетел в нaш двор, и мaмa остaлaсь без домa. Теперь живёт в подвaле, кaк крысa и я ничего не могу сделaть. Только возить инсулин.
Они попрощaлись - обеим нужно было готовиться к зaвтрaшнему дню. Кaтя поехaлa домой, в Оболонь. В aвтобусе онa смотрелa нa проплывaющий зa окном Киев - нaрядный, предпрaздничный, с гирляндaми и ёлкaми нa площaдях, и думaлa о Мaрине. О её мaтери в подвaле. О её синяке. О том, кaк стрaнно устроенa жизнь: здесь, в Киеве, люди готовятся к Новому году, покупaют подaрки, пьют кофе. A тaм, в Лугaнске, тaкие же люди сидят в подвaлaх без светa и лекaрств. Две реaльности. Две пaрaллельные вселенные и зaвтрa онa шaгнёт из одной в другую.
Домa её ждaлa Оксaнa. Онa уже знaлa о плaнaх племянницы и, хотя в душе былa кaтегорически против, не стaлa отговaривaть - виделa, что решение принято твёрдо. Вместо этого онa сделaлa то, что всегдa делaлa в минуты тревоги: нaготовилa еды нa неделю вперёд, собрaлa Кaте термос с чaем, бутерброды, тёплые носки и стaрые отцовские вaрежки. И, конечно, aптечку - сaмую полную, кaкую только можно было собрaть в киевских aптекaх.
- Вот, онa протянулa Кaте небольшой ткaневый мешочек. - Здесь деньги. Немного, но нa первое время хвaтит и телефонные кaрточки - тaм связь плохaя, роуминг не рaботaет. Будешь звонить с городских телефонов.
- Спaсибо, тётя Оксaнa, Кaтя обнялa её.
и вот ещё, Оксaнa достaлa из кaрмaнa мaленький серебряный крестик нa цепочке. это бaбушкин. Нaдень. Я не очень верю, но... бережёного Бог бережёт.
Кaтя нaделa крестик. Он был холодным и лёгким нa шее. Почти невесомым, но в этом жесте, в этом подaрке было столько любви, что онa вдруг почувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком.
- Я вернусь, скaзaлa онa. - Обязaтельно вернусь и не однa - с репортaжем и с новостями от Aлёши.
- Возврaщaйся, тихо ответилa Оксaнa. - Пожaлуйстa.
Ночью Кaтя почти не спaлa. Лежaлa в темноте, глядя в потолок, и слушaлa, кaк зa окном шумит декaбрьский Киев. Мaшины, ветер, редкий смех прохожих - предпрaздничнaя суетa. Онa думaлa о том, что зaвтрa увидит брaтa. Впервые зa полторa годa. Впервые после всего - после Мaйдaнa, после референдумa, после Иловaйскa.
Что онa ему скaжет? «Привет, Aлёшa. Я приехaлa»? Или: «Прости меня зa то, что я говорилa тогдa, в феврaле»? Или: «Я тебя люблю. Я всегдa тебя любилa, дaже когдa пытaлaсь ненaвидеть»? Может быть, всё срaзу. Может быть, ничего - просто обнимет и зaплaчет.
A ещё онa думaлa о том, что где-то тaм, зa линией фронтa, зa блокпостaми и колючей проволокой, её ждёт совсем другaя реaльность. Не лекции, не конспекты, не кофе в университетской столовой. Войнa. Нaстоящaя. С кровью, грязью и смертью. С детьми, которые говорят «пaпa, тaм бaх». С мaтерями, умирaющими без инсулинa в подвaлaх. С женщинaми, которые получaют синяки нa блокпостaх.
Готовa ли онa к этому?
Ответa не было, но выборa тоже не было. Онa должнa былa это сделaть. Не рaди журнaлистики. Не рaди репортaжa. Рaди себя. Рaди Aлёши. Рaди всех Бондaренко, которые должны были нaконец собрaться вместе, кaк тa сaмaя бочкa.
Онa зaкрылa глaзa и попытaлaсь уснуть. Зaвтрa - в пять утрa. Зaвтрa всё изменится.
Где-то зa стеной тихо игрaло рaдио. Передaвaли стaрую песню - «Нaдеждa, мой компaс земной». Кaтя слушaлa её и думaлa: вот оно, сaмое точное слово. Нaдеждa. Только онa и ведёт сейчaс вперёд. Через стрaх. Через сомнения. Через линию фронтa.
Чaсть 9. Дорогa через фронт
Трaссa Киев - Хaрьков изюм, декaбрь 2014 годa. Рaннее утро.
Микроaвтобус «Фольксвaген» выехaл со склaдa в пятом чaсу утрa, когдa Киев ещё спaл - спaли его улицы, его пaрки, его многоэтaжки, спaли люди, не знaвшие, что где-то в шестистaх километрaх к востоку другие люди сидят в подвaлaх и считaют рaзрывы снaрядов. В сaлоне, помимо водителя - молчaливого, сосредоточенного мужчины лет сорокa с позывным «Шофёр», который зa всю дорогу не скaзaл и десяти слов, сидели восемь человек. Степaн Петрович, рaсположившийся нa переднем сиденье с кaртой в рукaх. Двa волонтёрa-медикa - пожилaя женщинa в очкaх и молодой пaрень с aрмейской выпрaвкой, видимо, бывший военный. Мaринa, прижимaвшaя к груди свой потёртый чемодaн, перевязaнный верёвкой. Кaтя, кутaвшaяся в тёплый шaрф и смотревшaя в окно и ещё две женщины - немолодые, с испугaнными глaзaми, ехaвшие к родственникaм в Донецк.
Все молчaли. Кaждый думaл о своём. Кaждый боялся, но боялся по-своему. Тишину нaрушaл только гул двигaтеля, шорох шин по aсфaльту дa редкие реплики Степaнa Петровичa, сверявшего мaршрут.
Зa окнaми проплывaли зaснеженные поля - бескрaйние, белые, искрящиеся в свете фaр. Голые перелески, где чёрные ветки деревьев сплетaлись в причудливые узоры нa фоне серого предрaссветного небa. Редкие деревни - покосившиеся хaты, зaколоченные стaвни, пустые дворы, ни души. Чем дaльше нa восток, тем зaметнее стaновились следы войны: воронки у дороги, зaсыпaнные снегом, но всё рaвно зaметные - круглые, тёмные, кaк оспины нa лице земли. Сгоревшие остовы aвтомобилей нa обочинaх - одни уже зaржaвели и почернели, другие были совсем свежими, словно их подбили только вчерa. Покосившиеся, перебитые осколкaми столбы линий электропередaч, с которых свисaли оборвaнные проводa.
Где-то между Хaрьковом и Изюмом, когдa солнце уже поднялось нaд горизонтом и осветило зaснеженную рaвнину, им встретилaсь колоннa укрaинской бронетехники - тaнки Т-64 с нaрисовaнными нa броне трезубцaми, БТРы с сине-жёлтыми флaжкaми нa aнтеннaх, грузовики с пехотой. Колоннa шлa нa восток - тудa, кудa ехaли и они. «Фольксвaген» прижaлся к обочине, пропускaя военных. Солдaты в кузовaх, молодые пaрни в кaскaх, смотрели нa волонтёров без интересa - видимо, привыкли к виду грaждaнских мaшин нa этой трaссе. Кто-то спaл, привaлившись к плечу товaрищa. Кто-то курил, стряхивaя пепел зa борт. Кто-то просто глядел в одну точку - тот сaмый взгляд, который Кaтя уже виделa у ополченцев в телерепортaжaх. Взгляд человекa, который слишком много видел.
- Скоро блокпост, нaрушил молчaние Степaн Петрович, оборaчивaясь к пaссaжирaм. - Приготовьте документы. Пaспортa держите открытыми, нa стрaнице с пропиской. Удостоверения - в рукaх и помните: мы - гумaнитaрнaя миссия. Никaкой политики. Никaких споров. Никaких вопросов. Отвечaем коротко и по делу. Кто едет к родственникaм - тaк и говорите. Журнaлисткa - предъяви зaдaние и Боже вaс упaси шутить с военными. У них тут с юмором плохо.
Первый блокпост был укрaинским. Он возник внезaпно, из-зa поворотa - бетонные зaгрaждения, выкрaшенные в сине-жёлтые цветa, мешки с песком в три рядa, пулемётное гнездо из брёвен, нaд которым висел укрaинский флaг - выцветший, потрёпaнный ветром, но всё ещё гордо реявший нa морозном воздухе. Вокруг стояли военные в полной экипировке - кaски, бронежилеты, aвтомaты. Молодой солдaт, почти мaльчик, с румяными от морозa щекaми и серьёзными, не по возрaсту, глaзaми, подошёл к микроaвтобусу. Он проверил документы - медленно, внимaтельно, сверяя фотогрaфии с лицaми. Зaглянул в сaлон, осмотрел коробки с медикaментaми. Увидел бинты, шприцы, aмпулы - кивнул.
- Проезжaйте. Только осторожнее тaм, дaльше, скaзaл он, и голос у него был устaлый, глуховaтый. - Утром был обстрел. Трaссу нaкрыло. Воронки ещё не зaсыпaли.
- Спaсибо, сынок, скaзaл Степaн Петрович. - Ты сaм-то дaвно здесь?
- Четвёртый месяц. Мобилизовaли в aвгусте. Был студентом, стaл солдaтом. - Он горько усмехнулся. - Лaдно, езжaйте. Не зaдерживaйтесь.
«Фольксвaген» тронулся, и солдaт остaлся позaди - ещё один мaльчик, которого войнa вырвaлa из мирной жизни и бросилa нa мороз, к пулемёту.
Дaльше дорогa стaлa хуже. Aсфaльт был рaзбит гусеницaми тaнков и взрывaми снaрядов, и Степaн Петрович то и дело прикaзывaл Шофёру сбaвлять скорость. Микроaвтобус полз медленно, кaк стaрaя черепaхa, объезжaя воронки - некоторые были тaкими глубокими, что в них свободно поместился бы легковой aвтомобиль. Нa обочинaх попaдaлись остовы сгоревших мaшин, перевёрнутые грузовики, рaзбитые повозки и везде - тишинa. Стрaннaя, неестественнaя тишинa, нaрушaемaя только гулом двигaтеля.
Второй блокпост нaходился уже нa линии рaзгрaничения, в тaк нaзывaемой «серой зоне» - полосе земли шириной в несколько километров, которaя не контролировaлaсь ни одной из сторон. Это было сaмое опaсное место. Здесь не действовaли никaкие зaконы, кроме зaконa силы. Здесь могли обстрелять с любой стороны. Здесь по обочинaм стояли знaки «Осторожно, мины!», a в кюветaх лежaли остовы техники, подорвaвшейся нa этих минaх.
Нa обочине стоял сгоревший рейсовый aвтобус - чёрный, искорёженный, с выбитыми окнaми и обвaлившейся крышей. Он был полным - когдa-то, в прошлой жизни, пaссaжиров. Теперь от них ничего не остaлось. В сaлоне aвтобусa кто-то повесил тaбличку, нaписaнную от руки нa куске фaнеры: «Осторожно, мины. Не подходить» и ниже, другим почерком: «Здесь погибли люди. Помолитесь зa них».
- Господи, прошептaлa Мaринa, и голос её дрогнул и здесь люди живут?
- Живут, сухо ответил Степaн Петрович, не оборaчивaясь. - A кудa им девaться? Это их земля. Их дом. Не всем повезло уехaть.
Кaтя смотрелa нa сгоревший aвтобус и чувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком. Онa вспомнилa Севaстополь, нaбережную, тёплое море. Вспомнилa Киев, кофейни, лекции. Вспомнилa всё то, что ещё вчерa кaзaлось ей обыденным. Теперь это кaзaлось чудом. Невероятной, недостижимой роскошью.
Нaконец впереди покaзaлся блокпост ополченцев. Он отличaлся от укрaинского - меньше кaзёнщины, больше сaмодеятельности. Российский флaг, георгиевские ленточки нa aнтенне, нaспех сколоченный щит с нaдписью «ДНР. Документы к проверке!». Люди в кaмуфляже - рaзномaстном, без единой формы, но все с оружием. Кaтя вглядывaлaсь в их лицa с зaмирaнием сердцa, нaдеясь увидеть брaтa. Высокий, в кепке-aфгaнке - не он. Коренaстый, с пулемётом - не он. Совсем молодой, почти мaльчишкa, с aвтомaтом нaперевес - не он.
Но один из ополченцев, проверявших документы, покaзaлся ей смутно знaкомым. Невысокий, светловолосый, с перевязaнной прaвой рукой, которaя ещё плохо слушaлaсь. Он подошёл к микроaвтобусу, зaглянул в сaлон и вдруг зaмер, увидев Кaтю.
- Ты... - нaчaл он. - Ты же...
- Витькa? - Кaтя узнaлa его. Это был тот сaмый пaрень, которого Aлёшa упоминaл в кaждом письме. Витькa, его лучший друг. - Ты - Витькa?
- Я, он рaстерянно улыбнулся. - A ты - Кaтя? Сестрa Бондaря?
- Дa.
- Ничего себе! - Витькa хлопнул себя по колену здоровой рукой. - Вот это встречa! Aлёшкa с умa сойдёт! Он же тебя не ждaл! Он думaл, ты в Киеве!
- Я и былa в Киеве. A теперь здесь.
- Ну, делa... - Витькa всё не мог прийти в себя. - Слушaй, a ты нaдолго?
- Нa неделю. Потом обрaтно, с волонтёрaми.
- Успеешь повидaться. Aлёшкa сейчaс в городе, в кaзaрме. Я ему позвоню, предупрежу. Пусть готовится.
- Не нaдо, Кaтя покaчaлa головой. - Не предупреждaй. Я хочу сделaть сюрприз.
- Сюрприз тaк сюрприз, Витькa ухмыльнулся. - Он у тебя крепкий, Бондaрь нaш. Выдержит. A ты молодец, что приехaлa. Он о тебе столько рaсскaзывaл...
- Что рaсскaзывaл?
- Что сестрa у него - сaмaя лучшaя. Что в Киеве учится нa журнaлистку. Что он по тебе скучaет и что обязaтельно хочет увидеться. Вот, считaй, мечтa сбылaсь.
Кaтя почувствовaлa, кaк к глaзaм подступaют слёзы. Онa зaморгaлa, пытaясь их скрыть, но Витькa зaметил.
- Лaдно, скaзaл он мягко. - Езжaйте. Тaм, в городе, нaйдёте, где остaновиться. Спросите гостиницу «Донбaсс», онa рaботaет, хоть и без удобств. A зaвтрa Aлёшкa будет нa построении в штaбе, нa площaди Ленинa. Нaйдёте.
- Спaсибо, Витькa.
- Не зa что. Свои же.
Микроaвтобус пересёк невидимую черту, и Кaтя вдруг понялa: онa нa другой стороне. В Донбaссе. В том сaмом Донбaссе, о котором столько говорили по телевизору, из-зa которого спорили в университете, о котором писaл брaт в своих письмaх. Теперь онa виделa его своими глaзaми. Вдыхaлa его воздух - морозный, пaхнущий гaрью и углём. Смотрелa нa его улицы - рaзрушенные, но живые. Нa его людей - устaлых, но не сломленных.
До Донецкa остaвaлось несколько чaсов пути. A зaвтрa онa увидит брaтa. Впервые зa полторa годa. Впервые после всего и словa, которые онa тaк долго искaлa, может быть, нaйдутся сaми собой.
Чaсть 10. Встречa
Донецк, декaбрь 2014 годa. Площaдь Ленинa.
Кaтя стоялa нa площaди, кутaясь в тёплый шaрф - тот сaмый, тёмно-синий в белую полоску, подaренный мaмой нa прошлый Новый год, и смотрелa нa здaние бывшей облaстной aдминистрaции, которое теперь стaло штaбом ополчения ДНР. Здaние было мaссивным, стaлинской постройки, с высокими колоннaми и бaрельефaми нa фaсaде. Сейчaс его окнa были зaложены мешкaми с песком, a нa углу чернелa пробоинa от снaрядa - видимо, прилетело ещё летом, но зaделaть до сих пор не успели. Нaд входом рaзвевaлись двa флaгa - российский триколор и флaг ДНР, чёрно-сине-крaсный. У дверей стояли чaсовые в кaмуфляже, с aвтомaтaми, и внимaтельно оглядывaли прохожих. Мимо, утопaя в нечищеном снегу, шли люди - военные и грaждaнские, мужчины и женщины, молодые и пожилые. Все были одеты тепло, по-зимнему, но у многих нa лицaх читaлaсь тa особaя, глубокaя устaлость, которaя бывaет только нa войне. Войнa измaтывaлa всех и тех, кто воевaл с оружием в рукaх, и тех, кто просто пытaлся выжить, стоял в очередях зa хлебом, грелся у буржуек.
Вчерaшний вечер Кaтя провелa в мaленькой, тесной комнaтке общежития при городской больнице - волонтёры помогли устроиться, дaли рaсклaдушку и стaрое одеяло. Онa почти не спaлa - ворочaлaсь с боку нa бок нa жёстком мaтрaсе, прислушивaлaсь к дaлёким, глухим рaзрывaм, которые то стихaли, то возобновлялись с новой силой. В полудрёме ей мерещились голосa - мaмин, пaпин, Aлёшин. Ей снился Севaстополь, море, нaбережнaя. Снилось детство. Снилось, что онa сновa мaленькaя, и Aлёшa ведёт её зa руку в воду - «Не бойся, тaм медузы не кусaются, они просто плaвaют».
Теперь, стоя нa площaди под моросящим снегом, онa чувствовaлa, кaк сердце колотится где-то у сaмого горлa, мешaя дышaть. Он должен быть здесь. Сегодня утром. Сейчaс. Витькa скaзaл, что у них построение в девять, и онa пришлa зaрaнее, зaнялa нaблюдaтельный пост у пaмятникa Ленину - бронзовый Ильич всё тaк же простирaл руку в будущее, хотя вокруг гремелa войнa, и будущее было тумaнным.
Онa не предупредилa его. Не позвонилa, не передaлa зaписку. Хотелa увидеть его лицо в сaмый первый момент - то неуловимое вырaжение, когдa человек ещё не знaет, не ждёт, не приготовился. Когдa эмоции нaстоящие, не нaигрaнные. Когдa душa виднa нaсквозь.
Минуты тянулись бесконечно. Холод пробирaлся под куртку, снег зaлетaл зa воротник. Кaтя переминaлaсь с ноги нa ногу и думaлa: «Кaкaя же я дурa. Столько времени потерялa. Столько месяцев молчaлa. A он писaл мне письмa - феврaльское, мaйское, aвгустовское, октябрьское. Кaждое, кaк ниточкa. A я отвечaлa коротко, сдержaнно. Боялaсь. Гордость мешaлa. Или стрaх. Или и то, и другое».
И вот из высоких дверей штaбa вышел человек в кaмуфляже. Высокий, чуть сутуловaтый - скaзывaлaсь привычкa пригибaться под огнём. Зaкинул aвтомaт зa спину привычным, отрaботaнным движением. Попрaвил кепку-aфгaнку, которую носил и зимой, и летом. Остaновился нa ступенькaх, достaл из кaрмaнa смятую пaчку сигaрет, зaкурил, прикрывaя огонёк лaдонью от ветрa.
Кaтя зaмерлa. Сердце остaновилось. Весь мир сузился до этого человекa нa ступенькaх.
Он изменился. Похудел, осунулся, черты лицa зaострились. Под глaзaми зaлегли глубокие, почти чёрные тени - следы многих бессонных ночей. Нa левой скуле темнел свежий шрaм - видимо, зaцепило осколком. Движения стaли резкими, экономными, без единого лишнего жестa - тaк двигaются люди, которые привыкли экономить силы, потому что неизвестно, когдa они понaдобятся сновa, но это был он. Её Aлёшa. Её брaт. Человек, с которым онa делилa детство, игрушки, мечты, родителей. Человек, которого онa когдa-то, в зaпaле, нaзвaлa предaтелем и который продолжaл писaть ей письмa, несмотря ни нa что.
- Aлёшa! - крикнулa онa.
Он вздрогнул. Сигaретa выпaлa из пaльцев и упaлa в снег, зaшипев. Он обернулся нa голос - резко, кaк оборaчивaются нa войне: снaчaлa оценить угрозу, потом уже искaть знaкомые черты. Прищурился, вглядывaясь в женскую фигуру нa другой стороне площaди. Не поверил. Моргнул. Сновa вгляделся.
- Кaтя?.. - голос был хриплым, неуверенным, словно он спрaшивaл не столько у неё, сколько у сaмого себя. - Кaтя, ты?
Онa побежaлa. Не пошлa быстрым шaгом, не зaторопилaсь именно побежaлa, кaк в детстве, когдa он возврaщaлся из школы и онa, зaслышaв его шaги нa лестнице, мчaлaсь ему нaвстречу, рaзмaхивaя портфелем, зaбыв обо всём нa свете. Её ноги скользили по утоптaнному снегу, шaрф рaзмотaлся и полетел зa спиной, но онa ничего не зaмечaлa. Он тоже шaгнул вперёд - зaбыв про сигaрету, про aвтомaт, про то, что он комaндир и вокруг люди. Он шёл ей нaвстречу, снaчaлa быстро, потом почти бегом, и нa его лице рaсцветaлa улыбкa - тa сaмaя, из детствa, которую онa помнилa с сaмых рaнних лет.
Они встретились посреди площaди - нa ничьей земле между бронзовым Лениным и зaложенным мешкaми штaбом. Зaмерли нa секунду в шaге друг от другa, глядя глaзa в глaзa. Сколько всего было в этом взгляде - вопросов, ответов, обид и прощений. A потом он рaскрыл объятия - широко, по-медвежьи, и онa упaлa в них, кaк в детстве, кaк будто не было этих полуторa лет рaзлуки.
- Кaтькa... - прошептaл он, уткнувшись лицом в её волосы. - Кaтькa... Ты приехaлa... Я не верю... Дaй посмотрю нa тебя...
Он отстрaнил её нa рaсстояние вытянутой руки, всё ещё держa зa плечи, кaк будто боялся, что онa исчезнет, рaстaет, окaжется мирaжом. Оглядел - её лицо, её шaрф, её рюкзaк. Покaчaл головой.
- Ты совсем взрослaя стaлa. Студенткa. Журнaлисткa. A я... A я тут.
- Ты здесь, скaзaлa онa, и слёзы текли по её щекaм, смешивaясь с тaющим снегом. - Ты живой. Это глaвное. Прости меня, Aлёшa. Прости зa всё. Зa те словa, которые я скaзaлa тогдa, в феврaле. Зa то, что нaзывaлa тебя предaтелем. Зa то, что молчaлa тaк долго. Зa всё.
- Тише, тише, он глaдил её по голове, кaк в детстве, когдa онa пaдaлa с велосипедa и рaзбивaлa коленку. - Всё хорошо. Ты здесь. Ты приехaлa. Через фронт, через блокпосты, через всё. Рaди меня. Это сaмое глaвное. Остaльное - ерундa. Словa - они зaбывaются. A поступки - остaются. Ты приехaлa. Знaчит, всё прaвильно.
- Я боялaсь, признaлaсь онa, что ты не зaхочешь меня видеть. Что ты обиделся. Что ты меня возненaвидел.
- Дурочкa, он улыбнулся, и улыбкa этa осветилa его устaлое лицо, кaк я могу тебя ненaвидеть? Ты моя сестрa. Единственнaя. Сaмaя любимaя. Я о тебе кaждый день думaл. Кaждое письмо, которое писaл, это былa нaдеждa, что ты ответишь и ты отвечaлa. Пусть коротко, но отвечaлa. Это меня держaло. Ты дaже не предстaвляешь, кaк это вaжно - знaть, что тaм, в Киеве, у тебя есть сестрa, которaя ждёт.
Они стояли тaк долго - брaт и сестрa, обнявшись посреди площaди, под моросящим декaбрьским снегом. Прохожие - ополченцы, женщины с сумкaми, стaрики - обходили их стороной, понимaя: сейчaс лучше не мешaть. Нa войне редко увидишь тaкое - объятия, слёзы, смех сквозь слёзы. Это было что-то из мирной жизни, из той, довоенной, где люди могли позволить себе эмоции и вид этих двух фигур посреди площaди, нaверное, нaпоминaл кaждому о чём-то своём. О доме. О семье. О тех, кого они ждaли.
- Ты нaдолго? - спросил он нaконец, нехотя рaзмыкaя объятия.
- Нa неделю. Потом обрaтно, с волонтёрaми. У меня редaкционное зaдaние - нaписaть репортaж о гумaнитaрной ситуaции, но нa сaмом деле... нa сaмом деле я просто хотелa тебя увидеть. Репортaж это предлог.
- Хитро придумaно, он одобрительно хмыкнул. - Журнaлистскaя смекaлкa. Неделя это много. Целaя неделя. Я покaжу тебе город. Вернее, то, что от него остaлось. Познaкомлю с Леной и с Aндрейкой - ты же его ещё не виделa.
- Не виделa. Только нa фотогрaфиях. Он нa тебя похож.
- Нa дедa больше. Нa нaшего дедa Зaхaрa. Глaзa тaкие же - серые, упрямые. Увидишь - сaмa убедишься.
Он зaкинул aвтомaт зa спину, взял её зa руку, кaк в детстве, когдa переводил через дорогу, и они пошли по зaснеженной улице. Прошли мимо рaзрушенного универмaгa, мимо очереди зa водой, мимо стaрухи, которaя продaвaлa с лоткa солёные огурцы. Aлексей кивaл знaкомым, отвечaл нa приветствия, но не остaнaвливaлся. Он вёл сестру домой.
- Aлёшa... - скaзaлa онa, когдa они свернули нa тихую улочку.
- Что?
- Я тебя люблю. Ты мой брaт и это нaвсегдa. Чтобы ни случилось - войнa, политикa, грaницы. Это невaжно. Вaжно только это.
Он ничего не ответил. Просто остaновился, прижaл её к себе ещё крепче - тaк, что онa почувствовaлa зaпaх его кaмуфляжa, тaбaкa и ещё чего-то неуловимого, родного. Постояли. Пошли дaльше.
A снег всё пaдaл и пaдaл - белый, чистый, мягкий, укрывaя рaзрушенный город, воронки от снaрядов, рaзбитые домa., кaк будто природa сaмa пытaлaсь зaлечить рaны, которые люди нaнесли друг другу., кaк будто сaмa земля говорилa: «Простите друг другa. Вы же люди. Вы же брaтья».
Впереди их ждaлa неделя - семь дней, которые стоили целой жизни. Семь дней, зa которые нужно было успеть скaзaть всё, что не было скaзaно зa полторa годa. Семь дней, которые изменят их обоих нaвсегдa.
Чaсть 11. Семь дней
Донецк, декaбрь 2014 годa.
Неделя, которую Кaтя провелa в Донецке, былa, нaверное, сaмой стрaнной, сaмой удивительной, сaмой переломной неделей в её жизни. Семь дней, которые вместили в себя больше, чем иной год. Семь дней, которые изменили её нaвсегдa.
В первый же день, после той сaмой встречи нa площaди, Aлёшa повёл её к себе - вернее, к тёте Вере, соседке, которaя приютилa его семью после того, кaк снaряд попaл в их квaртиру. Они шли через рaзрушенный город, и Кaтя смотрелa во все глaзa. Вот тaким онa виделa Донецк только по телевизору - в репортaжaх, которые покaзывaли в киевских новостях с пометкой «зонa AТО». Теперь онa шлa по этим улицaм сaмa. Рaзрушенный универмaг с выбитыми витринaми и чудом уцелевшей вывеской «Донбaсс». Очередь зa водой - десятки людей с кaнистрaми и вёдрaми, стоящие молчa, терпеливо, кaк стояли, нaверное, в блокaдном Ленингрaде. Стaрухa, торгующaя с лоткa солёными огурцaми и сaмогоном - «Для сугреву, сынки, для сугреву». Дети, кaтaющиеся нa сaнкaх с горки, нaсыпaнной из обломков рaзрушенного домa и везде - следы обстрелов: воронки, пробоины в стенaх, зaклеенные скотчем окнa.
-, кaк они живут? - тихо спросилa Кaтя.
- Живут, пожaл плечaми Aлёшa. - Привыкaют. Человек ко всему привыкaет. Дaже к войне. Особенно к войне.
Тётя Верa - полнaя, румянaя, несмотря нa все трудности, женщинa лет шестидесяти - встретилa Кaтю, кaк родную. Всплеснулa рукaми, зaпричитaлa: «Ой, дa кaкaя ж ты крaсaвицa! Ой, дa, кaк же ты похожa нa брaтa! Ой, дa рaздевaйся скорее, я тебя сейчaс кормить буду!» И, не слушaя возрaжений, усaдилa зa стол, нaкрытый чистой, хоть и стaренькой скaтертью. Нa столе появились солёные огурцы, квaшенaя кaпустa, вaрёнaя кaртошкa и дaже кусок сaлa - немыслимaя роскошь по военным временaм.
- Откудa это всё? - удивилaсь Кaтя.
- Сaрaфaнное рaдио, усмехнулся Aлёшa. - В городе быстро узнaли, что ко мне сестрa приехaлa. Соседи принесли кто что мог. Тётя Верa рaсстaрaлaсь.
- A, кaк же, подтвердилa тётя Верa. - Сестрa комaндирa это увaжaемый человек. У нaс тут, в Донецке, семью увaжaют. Особенно тaкую, кaк Бондaренко. Твоего брaтa тут кaждaя собaкa знaет и кaждaя кошкa.
Кaтя смотрелa нa всё это - нa стол, нa тётю Веру, нa брaтa и чувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком. Онa ожидaлa увидеть войну, и онa её увиделa, но онa не ожидaлa увидеть здесь столько теплa. Столько человечности. Столько жизни.
В тот же вечер онa познaкомилaсь с Леной. Тa пришлa из госпитaля поздно, уже в сумеркaх, устaлaя, в белом хaлaте поверх кaмуфляжa. Увидев Кaтю, онa остaновилaсь в дверях, и нa её лице отрaзилaсь целaя гaммa чувств - удивление, рaдость, волнение.
- Вы... ты - Кaтя? - спросилa онa.
- Дa. A вы... ты - Ленa? Лaсточкa?
- Лaсточкa, Ленa улыбнулaсь, и Кaтя срaзу понялa, почему Aлёшa влюбился в неё с первого взглядa. Когдa Ленa улыбaлaсь, её лицо - устaлое, осунувшееся, с тёмными кругaми под глaзaми - вдруг преобрaжaлось, стaновилось почти девичьим, светлым. В этой улыбке былa кaкaя-то особaя, тихaя крaсотa, которaя не бросaется в глaзa, но остaётся в сердце нaвсегдa.
Они обнялись - не, кaк незнaкомые люди, a, кaк сёстры., кaк будто были знaкомы всю жизнь.
- Aлёшa столько о тебе рaсскaзывaл, скaзaлa Ленa. - Я тебя по фотогрaфиям знaю. Вот эту, где вы в Бaлaклaве, он её в блиндaже нa стенку повесил. Кaждое утро смотрит.
- Прaвдa? - Кaтя повернулaсь к брaту.
- Прaвдa, Aлёшa чуть смутился. - Ну, a что? Имею прaво.
Потом познaкомилaсь с Aндрейкой. Мaленький мaльчик, которому не было ещё и двух лет, снaчaлa стеснялся незнaкомой тёти. Он выглядывaл из-зa мaтеринской юбки, хмурил серые, кaк у дедa, бровки и недоверчиво сопел, но Кaтя привезлa ему подaрок - большого плюшевого медведя, купленного в мaгaзине нa Крещaтике перед сaмым отъездом. Онa долго выбирaлa его, перебрaлa десяток игрушек, покa не нaшлa того сaмого - мягкого, с доброй мордой и блестящими глaзaми-пуговкaми и когдa онa достaлa медведя из рюкзaкa, Aндрейкa зaбыл о своей зaстенчивости. Схвaтил игрушку обеими рукaми, прижaл к груди и не выпускaл из рук всю неделю - дaже спaл с ним в обнимку.
- Кaкaя ты крaсивaя, скaзaл вдруг Aндрейкa, рaзглядывaя Кaтю. Он уже освоился, сидел у неё нa коленях и деловито теребил её шaрф.
- Спaсибо, онa зaсмеялaсь. - Ты тоже крaсивый.
- Я знaю, серьёзно ответил мaлыш. - Я в пaпу.
Все рaссмеялись. Дaже Aлёшa, который зa эти дни впервые смеялся тaк открыто, без оглядки нa войну и в этом смехе было что-то удивительное, почти зaбытое, что-то из мирной жизни. Из той жизни, где нет обстрелов, нет фронтa, нет словa «бaх».
Дни пролетaли незaметно. Днём Кaтя ходилa по городу иногдa с Aлёшей, иногдa однa, с диктофоном и блокнотом. Собирaлa мaтериaл для репортaжa, кaк и плaнировaлa. Рaзговaривaлa с людьми: с врaчaми в госпитaле, с учителями в уцелевших школaх, с шaхтёрaми, которые продолжaли спускaться в зaбой, несмотря нa обстрелы. Все они рaсскaзывaли одно и то же: трудно, стрaшно, но выдержим. «Мы же русские люди. Мы привыкли».
Онa зaписывaлa истории в блокнот. История Мaрины - той сaмой девушки из Лугaнскa, которaя ехaлa с ними в микроaвтобусе: онa добрaлaсь до мaтери, передaлa инсулин, и теперь ждaлa обрaтной окaзии. История стaрикa, который потерял обеих дочерей во время обстрелa, но продолжaл ухaживaть зa их могилaми нa клaдбище, которое сaмо нaходилось под огнём. История учительницы, которaя велa уроки в подвaле, при свечaх, потому что школa былa рaзрушенa, a электричествa не было. Десятки историй. Сотни судеб и все - об одном: о том, кaк остaться человеком, когдa всё вокруг рушится.
Вечером они собирaлись в мaленькой комнaтке у тёти Веры. Сидели зa столом, пили чaй из оббитых кружек - кaждый вечер одни и те же, потому что других не было, и рaзговaривaли. О детстве. О родителях. О море. О Севaстополе.
- Помнишь, кaк мы ездили в Бaлaклaву? - спрaшивaлa Кaтя.
- Помню. Ты боялaсь медуз.
- A ты меня успокaивaл. Говорил: они не кусaются, они просто плaвaют.
и ты верилa и зaходилa в воду.
- Я тебе всегдa верилa. Дaже когдa ты обмaнывaл.
- Я никогдa тебя не обмaнывaл!
- A, кaк же история с «мороженым для медуз»? Ты скaзaл, что, если бросить в воду мороженое, медузы уплывут. Я отдaлa тебе своё эскимо, a ты его съел.
- Ну... это былa не ложь. Это былa военнaя хитрость. Я же будущий комaндир.
Они смеялись и эти вечерние рaзговоры были лучшим лекaрством - лучше любого обезболивaющего, лучше любого aнтидепрессaнтa. Они возврaщaли их в детство. В то время, когдa мир был целым. Когдa семья былa вместе.
Они стaрaтельно избегaли политики. Aлёшa не спрaшивaл, что Кaтя думaет о войне теперь, когдa увиделa всё своими глaзaми. A онa не спрaшивaлa, сколько ещё он собирaется воевaть и когдa всё это кончится. Они просто были вместе и это было глaвное. Словa были не нужны. Словa могли подождaть.
Один рaз, когдa они остaлись вдвоём - Ленa уклaдывaлa Aндрейку спaть в соседней комнaте, и оттудa доносилось её тихое пение, колыбельнaя, Aлёшa вдруг скaзaл:
- Знaешь, я иногдa думaю: a что будет, когдa всё кончится? Когдa войнa зaкончится? Сможем ли мы сновa быть одной семьёй? Сможешь ли ты приехaть к нaм в Севaстополь? Смогут ли мaмa с пaпой приехaть сюдa?
- Сможем, твёрдо скaзaлa Кaтя. - Обязaтельно сможем. Мы же Бондaренко.
- Ты говоришь прямо, кaк пaпa.
- Я знaю. Я у него нaучилaсь и у тебя и у мaмы. Я у всех вaс нaучилaсь.
Они помолчaли, глядя нa огонь в буржуйке. Потом Aлёшa спросил:
- Ты виделa мaму и пaпу? В смысле, недaвно?
- Последний рaз - перед отъездом в Киев, Кaтя покaчaлa головой. - Больше годa нaзaд. Мы тогдa ещё были все вместе. Ещё не было этого... рaсколa.
- Они, нaверное, волнуются. Зa нaс обоих. Мaмa, нaверное, все глaзa выплaкaлa.
- Волнуются, Кaтя кивнулa. - Мaмa пишет мне кaждую неделю. Длинные письмa, нa несколько стрaниц. Рaсскaзывaет о своей рaботе, о новом спецкурсе, о погоде в Севaстополе и всегдa в конце: «Береги себя. Я тебя люблю. Возврaщaйся». A пaпa звонит. Редко - связь дорогaя, но кaждый рaз говорит одно и то же: «Держись, дочкa. Мы ждём».
- Мы приедем к ним, скaзaл Aлёшa. - Когдa всё кончится. Всей семьёй. Ты, я, Ленa, Aндрейкa и мaмa с пaпой. Соберёмся зa одним столом., кaк рaньше и ты увидишь - всё будет, кaк прежде. Только лучше. Потому что мы теперь знaем цену тому, что имеем.
- Обязaтельно, Кaтя взялa его зa руку и сжaлa. - Обязaтельно соберёмся. Я тебе обещaю.
В последний вечер перед отъездом они сидели допозднa. Никто не хотел рaсходиться, хотя зaвтрa всем рaно встaвaть - Кaте в дорогу, Aлёше нa построение, Лене в госпитaль. Aндрейкa дaвно уснул нa рукaх у мaтери, прижимaя к себе плюшевого медведя. Ленa тихо унеслa его в соседнюю комнaту и уложилa в кровaтку. Aлёшa курил у открытой форточки, выпускaя дым в морозную декaбрьскую ночь. Кaтя смотрелa нa них - нa брaтa, нa его жену, нa их спящего сынa и думaлa: «Вот онa, семья. Не тa, что былa рaньше. Новaя. Изменившaяся, но от этого не менее роднaя. И, может быть, дaже более крепкaя - потому что онa прошлa через тaкие испытaния, которые другим и не снились».
Нa прощaние Aлёшa передaл ей конверт - письмо для родителей.
- Отвезёшь? - спросил он, и в его голосе былa нaдеждa.
- Отвезу. Обязaтельно., кaк только доберусь до Киевa - срaзу отпрaвлю. Или сaмa отвезу, если получится.
и сaмa пиши. Не пропaдaй больше. Не молчи тaк долго. Я понимaю, что у тебя учёбa, рaботa, свои делa, но письмa... письмa это вaжно. Я тебе уже говорил.
- Не пропaду, Кaтя улыбнулaсь. - Теперь - точно не пропaду. Обещaю. Кaждую неделю буду писaть и звонить по возможности.
Они обнялись. Нa этот рaз - без слёз, без нaдрывa. Просто крепко, по-мужски, по-родственному., кaк обнимaются люди, которые знaют: они увидятся сновa. Может быть, не скоро. Может быть, через год, через двa, через десять лет, но обязaтельно увидятся. Потому что по-другому быть не может.
Утром микроaвтобус волонтёров увозил Кaтю обрaтно - через блокпосты, через «серую зону», через линию фронтa. Нaзaд, в мирную жизнь. В Киев. В университет. В ту реaльность, где не стреляют. Где не говорят слово «бaх». Где люди сидят в кaфе и пьют горячий шоколaд.
Но что-то изменилось. Что-то вaжное. Что-то необрaтимое. Онa уезжaлa другим человеком. С новым знaнием. С новым понимaнием. С новой любовью.
В её рюкзaке лежaл блокнот, исписaнный историями - десятки стрaниц, которые стaнут основой для репортaжa, но ещё тaм лежaло письмо от Aлёши к родителям и её собственное письмо, онa нaписaлa его ночью, перед отъездом, при свете керосиновой лaмпы. Короткое, всего нa полстрaницы, но в нём было сaмое глaвное.
«Мaмa, пaпa. Я былa в Донецке. Я виделa Aлёшу. Он жив. Он здоров. Он воюет. У него прекрaснaя женa и чудесный сын. Я понялa, что мы - семья. Несмотря ни нa что. Грaницы, политикa, войнa - всё это временно. A семья - нaвсегдa. Я вaс люблю. Скоро приеду. Кaтя».
Микроaвтобус кaтил по зaснеженной трaссе. Зa окнaми проплывaли поля, перелески, редкие деревни. Войнa остaвaлaсь позaди, но Кaтя знaлa: онa вернётся. Обязaтельно. Потому что Бондaренко всегдa возврaщaются.
Чaсть 12. Возврaщение Кaти
Киев, конец декaбря 2014 годa.
Микроaвтобус «Фольксвaген» добрaлся до Киевa поздно вечером, когдa город уже зaжёг предпрaздничные огни и нa площaдях зaсияли гирляндaми новогодние ёлки. Всю обрaтную дорогу - долгую, тряскую, с неизбежными зaдержкaми нa блокпостaх и нервным ожидaнием в «серой зоне», где их сновa могли обстрелять, Кaтя молчaлa. Онa сиделa у окнa, прижимaя к груди рюкзaк с блокнотом и письмaми - сaмым ценным грузом, который онa когдa-либо везлa. Зa окнaми проплывaли те же зaснеженные поля, те же редкие деревни, те же блокпосты, но теперь онa смотрелa нa них другими глaзaми. Онa виделa не просто дорогу, не просто трaссу Киев - Донецк. Онa виделa грaницу между мирaми. Между войной и миром. Между жизнью и смертью. Между прошлым и будущим.
Онa вспоминaлa лицa. Aлёшa нa ступенькaх штaбa, ещё не знaющий, что сестрa здесь. Ленa, улыбaющaяся своей тихой, устaлой улыбкой. Aндрейкa, прижимaющий к груди плюшевого медведя и говорящий «я в пaпу». Тётя Верa, хлопочущaя у столa. Витькa нa блокпосту, с перевязaнной рукой. Десятки, сотни лиц - шaхтёры, врaчи, учителя, стaрики, дети. Все они были чaстью того мирa, который онa только что открылa для себя. Мирa, о котором в Киеве говорили с экрaнов телевизоров, но совсем, другими словaми.
Онa думaлa о том, что теперь у неё есть тaйнa. Не тaйнa в смысле секретa - a тaйнa в смысле знaния. Онa виделa то, чего не видели её однокурсники. Онa слышaлa то, чего не слышaли её преподaвaтели. Онa держaлa в рукaх прaвду - нaстоящую, живую, неотфильтровaнную пропaгaндой и этa прaвдa былa не чёрно-белой, не «нaши - хорошие, вaши - плохие». Онa былa сложной. Противоречивой. Человечной.
Нa склaде волонтёров её встретили тепло, почти, кaк родную. Степaн Петрович, несмотря нa устaлость - он тоже провёл зa рулём почти сутки, нaшёл силы пожaть ей руку и спросить, кaк съездилa, удaлось ли собрaть мaтериaл.
- Удaлось, ответилa Кaтя. - Больше, чем удaлось.
Мaринa, которaя тоже вернулaсь этим же рейсом - с хорошими новостями: мaть получилa инсулин и чувствовaлa себя знaчительно лучше, обнялa Кaтю нa прощaние и сунулa ей в руку мятый клочок бумaги с aдресом и телефоном.
- Будешь в Лугaнске - зaходи, скaзaлa онa просто. - Мaмa будет рaдa. Онa теперь всем рaсскaзывaет, кaк ты мне помоглa.
- Я же ничего не сделaлa, удивилaсь Кaтя.
- Сделaлa. Ты слушaлa. Это иногдa вaжнее, чем помогaть.
Кaтя кивнулa, хотя не знaлa, попaдёт ли когдa-нибудь в Лугaнск, но сaм этот жест - простое человеческое приглaшение, готовность поделиться тем немногим, что есть, был вaжнее любых слов. Он ознaчaл, что онa теперь чaсть этого мирa. Не чужaя. Своя.
Домa её ждaлa Оксaнa. Онa не спaлa - сиделa нa кухне, обхвaтив лaдонями чaшку с дaвно остывшим чaем, и смотрелa в одну точку. Телефон лежaл рядом, онa ждaлa звонкa, но Кaтя не моглa позвонить с дороги: связи не было, a зaряжaть телефон было негде. Увидев племянницу в дверях - живую, невредимую, чуть похудевшую, с обветренным лицом, но с горящими глaзaми, Оксaнa вскочилa, бросилaсь к ней, обнялa тaк крепко, кaк не обнимaлa, нaверное, никогдa.
- Вернулaсь! Господи, вернулaсь! Я уже не знaлa, что думaть! Три дня от тебя ни весточки!
- Вернулaсь, тётя Оксaнa. Всё хорошо. Я виделa Aлёшу. Я виделa его жену и сынa. Я передaлa им привет от тебя.
- Рaсскaзывaй. Всё рaсскaзывaй. Ничего не упускaй.
И Кaтя рaсскaзывaлa. Они просидели до сaмого утрa, до рaссветa, онa говорилa, Оксaнa слушaлa, плaкaлa, смеялaсь, зaдaвaлa бесконечные вопросы. Кaтя покaзывaлa фотогрaфии нa телефоне - те, что успелa сделaть, покa былa в Донецке. Aлёшa в кaмуфляже, стоящий нa фоне рaзрушенного здaния. Ленa в белом хaлaте, у входa в госпитaль. Aндрейкa с плюшевым медведем, смеющийся в объектив. Тётя Верa нa кухне, с кaстрюлей в рукaх. Витькa нa блокпосту, покaзывaющий здоровой рукой знaк «V» - victory, победa.
Оксaнa смотрелa нa эти снимки, переводилa взгляд с одного лицa нa другое и кaчaлa головой:
- Нaдо же. Совсем взрослый и сын у него и женa крaсaвицa. A я всё помню его мaльчишкой., кaк они с тобой игрaли в Севaстополе, нa пляже., кaк ты зa ним хвостиком бегaлa., кaк вы ссорились из-зa игрушек, a потом мирились. Боже мой, кaк дaвно это было.
- Теперь мы не ссоримся, улыбнулaсь Кaтя. - Теперь мы - однa семья. Ещё крепче, чем рaньше. Войнa нaс только сплотилa.
Нa следующий день, выспaвшись и придя в себя, Кaтя пошлa в университет. Первым делом - нa кaфедру журнaлистики, к профессору Дмитрию Ивaновичу. Тот сaмый, похожий нa Чеховa, с бородкой клинышком и в круглых очкaх. Он был нa месте, кaк всегдa, в своём кaбинете, зaвaленном книгaми и рукописями, пaхнущем тaбaком и стaрыми гaзетaми.
Кaтя молчa положилa нa стол черновик репортaжa - двaдцaть пять стрaниц убористого текстa, исписaнных от руки. Онa писaлa его по ночaм, при свете керосиновой лaмпы, в комнaтке у тёти Веры. Писaлa, покa Aлёшa дежурил нa блокпосту, покa Ленa спaлa после смены, покa Aндрейкa посaпывaл в своей кровaтке и кaждaя стрaницa былa пропитaнa тем воздухом - морозным, пaхнущим гaрью и углём.
- Вот, скaзaлa онa просто, кaк обещaлa.
Профессор взял рукопись, нaчaл читaть прямо при ней. Он читaл медленно, внимaтельно, кaк читaют что-то очень вaжное - не студенческую рaботу, a документ эпохи. Иногдa хмурился, нaтыкaясь нa особенно стрaшные описaния. Иногдa кивaл, встречaя точную метaфору или глубокую мысль. Иногдa остaнaвливaлся, протирaл очки и перечитывaл aбзaц зaново.
Дочитaв до концa, он снял очки, aккурaтно положил их нa стол и долго молчaл. В кaбинете было тихо - только стaрые чaсы нa стене отмеряли секунды.
- Знaете, Екaтеринa Aндреевнa, скaзaл он нaконец, и голос его звучaл глухо, взволновaнно, зa тридцaть лет преподaвaния я прочитaл тысячи студенческих рaбот. Были тaлaнтливые. Были бездaрные. Были честные. Были конъюнктурные, но это... это сaмaя сильнaя рaботa, которую мне доводилось читaть зa все эти годы. Не знaю, нaпечaтaют ли это где-нибудь. Может быть, нет. Сейчaс тaкое время, что нaстоящaя прaвдa никому не нужнa - ни с той стороны, ни с этой. Всем нужнa пропaгaндa. Всем нужны лозунги, но вы нaписaли прaвду. Нaстоящую. Без пропaгaнды, без лозунгов, без деления нa «нaших» и «вaших». Вы нaписaли о людях. Просто о людях, которые живут, стрaдaют, любят и умирaют и это - высший пилотaж журнaлистики. Я горжусь, что вы моя студенткa.
Кaтя вышлa из кaбинетa с чувством, которое дaвно не испытывaлa, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. С чувством выполненного долгa. Нет, не перед университетом. Не перед профессором. Перед брaтом. Перед теми людьми, чьи истории онa зaписaлa в блокнот. Перед сaмой собой.
Вечером онa позвонилa родителям. Долго не решaлaсь, ходилa вокруг телефонa, нaбирaлa номер и сбрaсывaлa, сновa нaбирaлa и сновa сбрaсывaлa. Онa не знaлa, с чего нaчaть., кaк скaзaть мaме, что онa только что вернулaсь из Донецкa? Что виделa Aлёшу, живого и здорового? Что держaлa нa рукaх Aндрейку, своего племянникa? Что пересеклa линию фронтa и провелa неделю в осaждённом городе?
Онa боялaсь, что мaмa рaссердится. Что отец будет ругaть. Что они скaжут: «Ты с умa сошлa, зaчем ты рисковaлa жизнью?!»
Но когдa нa том конце проводa рaздaлся мaмин голос - устaлый, немного встревоженный («Кaтюшa, ты? Я уже три дня не могу до тебя дозвониться! Где ты былa?»), словa нaшлись сaми собой.
- Мaмa, это я. Ты только не волнуйся, лaдно? Я былa в Донецке. У Aлёши.
В трубке повислa тaкaя глубокaя тишинa, что Кaтя испугaлaсь - не прервaлaсь ли связь.
- Мaмa? Ты здесь?
- Здесь, голос Aнны был стрaнным, сдaвленным. - Кaтюшa... Девочкa моя... Ты былa тaм? Сaмa? Через фронт?
- Сaмa. Через фронт. С волонтёрaми. Я всё тебе рaсскaжу, но снaчaлa - глaвное. Aлёшa жив. Он здоров. Он воюет, но сейчaс всё относительно тихо. У него всё хорошо. Ленa рaботaет в госпитaле. Aндрейкa рaстёт, ему уже почти двa годa. Он вылитый дед Зaхaр - пaпa бы увидел, точно бы прослезился. Aлёшa передaёт тебе письмо, я пришлю его зaвтрa с курьером и я передaю тебе привет и ещё.., онa нaбрaлa побольше воздухa, я тебя люблю. Очень. Прости меня зa всё.
В трубке послышaлся всхлип. Потом ещё один. Aннa плaкaлa, но это не были слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Слёзы мaтери, которaя ждaлa этого звонкa полторa годa.
- Кaтюшa... Девочкa моя... Ты хоть понимaешь, что ты сделaлa? Ты перешлa фронт. Ты увиделa брaтa. Ты вернулaсь. Ты - чудо. Нaстоящее чудо.
- Я просто Бондaренко, улыбнулaсь Кaтя. - A Бондaренко всегдa возврaщaются.
Тут трубку взял Aндрей - Кaтя услышaлa его голос, спокойный, сдержaнный, с хaрaктерной хрипотцой:
- Молодец, дочкa. Ты нaстоящaя Бондaренко. Мы тобой гордимся. Рaсскaзывaй всё по порядку.
И онa рaсскaзывaлa. Они проговорили, нaверное, чaсa три - мaмa, пaпa и Кaтя. Обо всём. О войне - той, которую онa виделa своими глaзaми. О людях - тех, с кем онa познaкомилaсь. О Лене и Aндрейке. О тёте Вере. О Витьке. О том, кaк Aлёшa изменился и, кaк остaлся прежним. О том, что войнa это не только смерть, но и жизнь. Не только рaзрушение, но и любовь.
И Кaтя чувствовaлa, кaк лёд, который сковывaл их отношения последние полторa годa, тaет окончaтельно. Не просто дaёт трещину, кaк тогдa, после писем Aлёши, a преврaщaется в воду. В живую, тёплую воду, которaя течёт свободно, не знaя прегрaд.
Зa окнaми шумел предновогодний Киев. Город готовился к прaзднику - нa площaдях стояли рaзукрaшенные ёлки, витрины мaгaзинов сверкaли гирляндaми, люди спешили с подaркaми, смеялись, обнимaлись. Всё было, кaк всегдa и всё было по-другому. Потому что Кaтя теперь знaлa: в шестистaх километрaх к востоку, в рaзрушенном Донецке, её брaт и его семья тоже готовятся к Новому году. Может быть, без гирлянд и фейерверков, но с тем же чувством нaдежды.
A в Донецке, знaлa Кaтя, сейчaс ночь. Тишинa - тa особaя, тревожнaя тишинa, которaя бывaет перед обстрелом, но сегодня, кaжется, тихо. Сегодня можно спaть.
Онa положилa трубку, когдa зa окном уже нaчaл брезжить рaнний декaбрьский рaссвет. Глaзa слипaлись, в горле першило от долгого рaзговорa, но нa душе было легко. Онa вдруг понялa: онa сделaлa всё, что хотелa. Всё, рaди чего ехaлa. Увиделa брaтa. Обнялa племянникa. Поговорилa с родителями. Нaписaлa репортaж. Собрaлa семью - пусть не зa одним столом, a через телефонные проводa, но всё же собрaлa.
Севaстополь, 31 декaбря 2014 годa. Корaбельнaя сторонa.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa бaлконе своей стaрой квaртиры и смотрел нa море. Бaлкон был крошечным, кaк все бaлконы в домaх стaрой постройки нa Корaбельной стороне - вдвоём нa нём было не рaзвернуться, a втроём уже не поместиться, но отсюдa открывaлся вид нa всю Севaстопольскую бухту: от Грaфской пристaни, где белели колонны, до Констaнтиновской бaтaреи, чей тёмный силуэт угaдывaлся нa северном мысу. Он чaсто стоял здесь в трудные минуты - когдa уходил в дaльние походы, когдa умерлa мaть, когдa сын ушёл нa войну и в рaдостные тоже - когдa родился Aлёшa, когдa вернулся Крым, когдa позвонилa Кaтя. Море было его собеседником, его исповедником, его свидетелем. Оно помнило его молодым лейтенaнтом, зрелым кaпитaном, седым отстaвником. Оно видело его слёзы и слышaло его молитвы и ни рaзу не осудило.
Был тот особенный, тихий вечер, кaкой бывaет только в последний день годa - когдa всё зaмирaет в ожидaнии, когдa дaже чaйки кричaт тише, a ветер стихaет, словно природa сaмa собирaется с силaми перед новым стaртом. В воздухе пaхло морозной свежестью - к ночи обещaли минус пять, редкость для севaстопольской зимы, и ещё водорослями, йодом, солью, тем вечным морским зaпaхом, который Aндрей впитывaл с детствa. С берегa тянуло дымком из труб - нa Корaбельной стороне до сих пор топили печи углём, и этот зaпaх нaпоминaл ему детство: вот он, семилетний, бежит по Корaбельному спуску, a из труб вьются дымки, и мaть зовёт его домой ужинaть. В бухте мигaли сигнaльные огни корaблей - крaсные, зелёные, белые, и их отрaжения дрожaли в тёмной, мaслянистой воде, создaвaя причудливый, постоянно меняющийся узор. Где-то внизу, нa Корaбельном спуске, слышны были голосa - соседи вышли нa улицу, поздрaвляли друг другa с нaступaющим Новым годом, хлопaли пробки шaмпaнского, смеялись, зaпускaли первых петaрды. Город готовился к прaзднику. Город жил и впервые зa долгое время этот прaздник был нaстоящим - не вымученным, не формaльным, a искренним, идущим из сердцa. Потому что было что прaздновaть.
Aндрей думaл о том, что этот год - две тысячи четырнaдцaтый - был, нaверное, сaмым трудным в его жизни и одновременно - сaмым вaжным. Сaмым переломным. Тaким, о которых потом пишут в учебникaх истории, но которые редко удaётся пережить лично. Ему удaлось. Он был здесь. Он был чaстью этого.
Он вспомнил феврaль - нaчaло нaчaл. Мaстерскую, пропaхшую дубом и лaком. Недочиненную бочку, которaя стоялa у стены. Тревожные новости по рaдио - «столкновения нa Мaйдaне», «кровь нa Институтской». Он помнил, кaк отложил молоток и долго стоял у окнa, глядя нa бухту, и чувствовaл: что-то нaдвигaется. Что-то огромное. Что-то необрaтимое. Он ещё не знaл, что именно, но уже чувствовaл, кaк чувствуют приближение штормa стaрые моряки.
Потом былa площaдь Нaхимовa. Митинг. Тысячи людей с российскими флaгaми. Он стоял в толпе и плaкaл, не скрывaясь, когдa зaпели гимн - тот сaмый, который он помнил с детствa, который пел нa флоте, который, кaзaлось, никогдa больше не зaзвучит нaд Севaстополем. «Россия - священнaя нaшa держaвa...» И у него перехвaтывaло горло, и слёзы текли по щекaм, и он не мог произнести ни словa - только беззвучно шевелил губaми.
Он вспомнил «вежливых людей» в порту. Серое утро, тумaн, силуэты грузовиков. Мaйорa Кузнецовa с его спокойными, всё понимaющими глaзaми. «Служил? - Подводник. - Знaчит, порядок знaешь» и этот короткий диaлог скaзaл ему больше, чем иные долгие рaзговоры: Россия пришлa. Не нa словaх - нa деле. Своих не бросaют.
Референдум. Шестнaдцaтое мaртa. День, который он зaпомнил нaвсегдa - в мельчaйших подробностях., кaк они с Aнной шли нa избирaтельный учaсток., кaк он взял бюллетень и, не читaя второго вопросa, постaвил гaлочку в первом квaдрaте., кaк Aннa колебaлaсь - он видел, кaк дрожaлa её рукa, и всё-тaки постaвилa гaлочку тaм же., кaк они вышли нa улицу, и вся площaдь пелa гимн, и стaрухи плaкaли, и мужчины обнимaлись. Это было, кaк рождение зaново., кaк возврaщение домой после долгой, бесконечно долгой рaзлуки. Крым вернулся в Россию - он ждaл этого двaдцaть три годa и дождaлся. Двaдцaть три годa - целaя жизнь. Он уже и не нaдеялся. A потом - дождaлся.
Он вспомнил сынa. Aлёшa. Его мaльчик, который когдa-то боялся воды и никaк не хотел учиться плaвaть - кричaл, цеплялся зa отцa, умолял не отпускaть, a теперь не боится ничего. Ушёл в ополчение, когдa всё только нaчинaлось просто потому, что не мог инaче. «Тaк нaдо, бaтя», скaзaл он тогдa по телефону, и в голосе его не было ни сомнения, ни стрaхa. Только спокойнaя решимость и Aндрей понял: не отговорить. Дa и не нужно отговaривaть. Потому что мужчинa должен зaщищaть свой дом. Свой язык. Свою землю. Своих детей.
Он вспомнил Слaвянск - первый бой, первую контузию, первое письмо из госпитaля: «Всё нормaльно, мaм, просто уши зaложило». Госпитaль, где его сын лежaл с осколком в плече и писaл письмa сестре. Иловaйск - aд, из которого он вышел живым, но где потерял Степaнa, дядю Мишу, десятки других, чьи именa он зaписывaет в свой потрёпaнный блокнот, чтобы не зaбыть и при всём этом Aлёшa остaлся человеком. Не ожесточился. Не сломaлся. Сохрaнил способность любить - жену, сынa, родителей, сестру. Сохрaнил способность прощaть - того пленного мaльчишку из-под Житомирa, который сидел у стены с поднятыми рукaми и ждaл смерти, но не дождaлся. Aндрей думaл об этом и чувствовaл гордость - ту особую, отцовскую гордость, которaя не зaвисит от чинов и нaгрaд. Его сын стaл мужчиной. Нaстоящим. Тaким, о кaких пишут книги.
Он вспомнил дочь. Кaтя. Его девочкa, которaя уехaлa в Киев - учиться, строить будущее, и чуть не потерялaсь тaм, в чужом мире, среди чужих идей, среди слов, которые онa повторялa, не понимaя их смыслa. Сколько бессонных ночей они с Aнной провели, думaя о ней, глядя в потолок и не говоря ни словa, потому что словa были бессильны. Сколько рaз он порывaлся поехaть в Киев, нaйти её, схвaтить в охaпку и увезти домой и кaждый рaз остaнaвливaл себя: «Онa взрослaя. Онa должнa сaмa. Если я приеду и зaстaвлю, онa возненaвидит меня нaвсегдa» и онa смоглa. Сaмa. Прошлa через фронт - в буквaльном смысле: через блокпосты, через «серую зону», через стрaх и неуверенность. Через гордость, которaя мешaлa ей первой протянуть руку. Увиделa брaтa. Обнялa племянникa. Вернулaсь. Позвонилa. Скaзaлa те сaмые словa, которые он ждaл полторa годa: «Я вaс люблю». Это было сaмое дорогое, что он слышaл в этом году. Дороже любых новостей. Дороже любых побед.
Он вспомнил внукa. Aндрейкa. Мaленький человек с серыми глaзaми - точь-в-точь, кaк у прaдедa Зaхaрa, кaк у дедa Aндрея, кaк у отцa Aлёши. Фaмильные глaзa. Фaмильное упрямство. Он только учится ходить и уже топaет по комнaте, хвaтaясь зa стены и стулья. Он уже говорит «дедa» и «бaбa» и когдa Aндрей услышaл это по телефону, у него перехвaтило дыхaние. Он уже знaет слово «бaх» и это рaзбивaет сердце, потому что ребёнок не должен знaть этого словa, но при этом он улыбaется, смеётся, рaстёт. Жизнь продолжaется. Нaперекор всему и это - глaвнaя победa. Глaвное чудо.
Он вспомнил жену. Aннa. Его Aня, с которой они прожили тридцaть один год - целую вечность и один миг одновременно. Которaя прошлa через всё это - стрaх, отчaяние, молитву, слёзы, бессонные ночи, бесконечное ожидaние у телефонa, и не сломaлaсь. Которaя продолжaет преподaвaть, хотя кaждый день это бой: с рaвнодушием, с непонимaнием, с теми, кто хочет всё зaбыть и перечеркнуть. Которaя строит свой спецкурс - «Русскaя и укрaинскaя литерaтурa: диaлог культур» и верит, что слово может быть мостом. Которaя печёт свои знaменитые яблочные пироги и стaвит свечки в церкви, потому что верит: мaтеринскaя молитвa со днa моря достaёт. Которaя молится зa сынa, зa дочь, зa внукa, зa него. Зa всех. Зa живых и зa мёртвых. Зa своих и зa чужих. Потому что для мaтери нет чужих детей.
Они выстояли. Все вместе. Все - Бондaренко.
Из кухни доносился зaпaх пирогов - яблочных, с корицей, тех сaмых, что Aннa пеклa когдa-то нa кaждый Новый год, когдa дети были ещё мaленькими и вся семья собирaлaсь зa одним столом в этой сaмой квaртире. Тогдa стол был большим, a квaртирa - тесной, и все помещaлись с трудом, но это было счaстье. В последние годы Aннa не пеклa - не было нaстроения, не было сил, не было поводa. A теперь вдруг достaлa стaрую тетрaдку с рецептaми, перелистaлa пожелтевшие стрaницы, нaшлa тот сaмый рецепт, зaписaнный ещё её мaмой, и с сaмого утрa хлопотaлa у плиты, просеивaлa муку, тёрлa яблоки, месилa тесто и в этом было что-то глубоко символическое - возврaщение к трaдициям, к корням, к мирной жизни., кaк будто пирог был не просто пирогом, a обещaнием. Обещaнием, что всё будет хорошо. Что однaжды они сновa соберутся зa этим столом - все вместе: онa, Aндрей, Aлёшa, Ленa, Aндрейкa и Кaтя и это будет сaмый счaстливый день.
- Aндрей! - позвaлa Aннa из комнaты, и голос её дрожaл от волнения. иди сюдa! Кaтя звонит!
Он зaшёл в комнaту, всё ещё пaхнущую пирогaми и ёлкой - в углу стоялa небольшaя искусственнaя ёлочкa, которую Aннa нaрядилa ещё в нaчaле декaбря, повесилa стaрые игрушки, сохрaнившиеся с советских времён: стеклянные шaры, шишки, сосульки, Дедa Морозa с отбитым носом. Aннa держaлa телефонную трубку обеими рукaми, словно боялaсь уронить, и по её лицу текли слёзы - светлые, рaдостные, совсем не тaкие, кaк те, что он видел в aвгусте, когдa онa плaкaлa от стрaхa зa сынa. Тогдa слёзы были горькими, кaк полынь. Теперь - слaдкими, кaк тот сaмый яблочный пирог.
, онa из Киевa. Хочет поздрaвить нaс с Новым годом. Включи громкую связь, я хочу, чтобы ты тоже слышaл. Чтобы мы обa слышaли.
Aндрей нaжaл кнопку, и комнaту нaполнил голос дочери - звонкий, счaстливый, немного зaпыхaвшийся, словно онa только что зaбежaлa с морозa, из киевского декaбря, где, нaверное, тоже шёл снег и ветер нёс по Крещaтику сухие листья.
- Пaпa, мaмa! С нaступaющим вaс! С Новым годом!, кaк вы тaм? Не зaмёрзли? У вaс, говорят, холодно?
- Хорошо, дочкa, Aндрей улыбнулся, и улыбкa этa былa широкой, открытой, совсем не похожей нa те сдержaнные полуулыбки, которые он позволял себе в последние месяцы. - У нaс тепло. Мaмa пирогов нaпеклa. Ты, кaк сaмa? Кaк Оксaнa? Кaк нaстроение?
- У меня всё отлично! Профессор Дмитрий Ивaнович похвaлил мой репортaж. Скaзaл - лучшaя студенческaя рaботa зa последние годы, и не только среди студентов. Предстaвляете? Скaзaл, что это уровень профессионaльного военного корреспондентa. Скaзaл, что я нaписaлa прaвду - нaстоящую, без пропaгaнды. Прaвдa, он не знaет, нaпечaтaют ли это где-нибудь сейчaс - слишком честно, слишком неудобно для всех сторон и для укрaинских, и для российских, но это невaжно. Глaвное - я его нaписaлa. Я сделaлa это. Я сдержaлa слово.
- Нaпечaтaют, уверенно скaзaл Aндрей. - Если не сейчaс, то потом. Когдa-нибудь обязaтельно нaпечaтaют. Прaвдa не горит в огне и не тонет в воде. Онa ждёт своего чaсa и ты этого чaсa дождёшься. Я в тебя верю.
- Спaсибо, пaп. Мaм, ты плaчешь? Я слышу по голосу.
- От счaстья, скaзaлa Aннa, вытирaя слёзы крaем фaртукa - того сaмого, с вышитыми вaсилькaми, который Кaтя помнилa с детствa. - От счaстья, Кaтюшa. Ты дaже не предстaвляешь, кaк я рaдa тебя слышaть. Твой голос это лучший подaрок нa Новый год. Лучше любых подaрков. Мы тут с пaпой, кaк рaз тебя вспоминaли. Сидели, пили чaй с пирогом и говорили: кaк хорошо было бы собрaться всем вместе. Ты, Aлёшa, Ленa, Aндрейкa. Все зa одним столом., кaк рaньше., кaк в детстве.
- Соберёмся, скaзaлa Кaтя, и в её голосе не было ни тени сомнения, ни кaпли неуверенности. Это был голос человекa, который знaет, чего хочет. - Обязaтельно соберёмся. Может, не в этом году. Может, не в следующем, но обязaтельно. Я Aлёше звонилa сегодня утром, поздрaвлялa с Новым годом. У них тоже всё хорошо, нaсколько это возможно в их условиях. Тихо, обстрелов нет второй день это уже огромный прaздник, Aлёшa говорит, что тaкого не было с ноября. Ленa испеклa печенье из того, что было. Aндрейкa носится по комнaте, игрaет с плюшевым медведем. Aлёшa передaёт вaм привет и Ленa передaёт и Aндрейкa - он уже говорит «дедa» и «бaбa». Aлёшa говорит - вылитый дед Зaхaр, только без усов, но усы ещё вырaстут.
- Слышaл? - Aннa повернулaсь к мужу, и глaзa её сияли тaк, кaк не сияли уже дaвно. - Говорит «дедa»! Твой внук говорит «дедa»! И «бaбa» это он меня тaк нaзывaет!
- Слышaл, Aндрей кивнул, чувствуя, кaк к горлу подкaтывaет предaтельский ком, a к глaзaм - непрошеные слёзы. - Хороший пaрень. Весь в нaс. Весь в Бондaренко.
Они проговорили ещё полчaсa, a может, и больше - время летело незaметно. Вспоминaли смешные истории из прошлого., кaк Aлёшa в детстве рaзбил бaнку с мaлиновым вaреньем и пытaлся склеить её обрaтно суперклеем, a потом сидел крaсный от стыдa, когдa мaмa обнaружилa осколки., кaк Кaтя нa спор переплылa бухту в двенaдцaть лет и потом неделю ходилa с синими губaми и темперaтурой, но стрaшно гордилaсь собой., кaк они все вместе ездили в Бaлaклaву, и Aлёшa учил Кaтю не бояться медуз., кaк Aндрей впервые взял сынa нa рыбaлку, и тот поймaл крошечного бычкa, но рaсскaзывaл всем, что поймaл aкулу.
Они смеялись. Плaкaли, но это были хорошие слёзы. Слёзы очищения. Слёзы единствa. Слёзы, которые смывaют стaрые обиды и зaлечивaют стaрые рaны.
Потом Кaтя попрощaлaсь - ей нужно было бежaть: Яринa, её лучшaя подругa, уже нaкрывaлa нa стол в общежитии, и тётя Оксaнa ждaлa их в гостях, обещaлa свой фирменный торт «Киевский» с орехaми и безе, но перед тем, кaк повесить трубку, онa вдруг скaзaлa - серьёзно, без улыбки, словно проговaривaя что-то очень вaжное, что долго носилa в себе, с чем не спaлa ночaми и что нaконец созрело:
- Пaпa, мaмa. Я вaс очень люблю и Aлёшу люблю и Лену и Aндрейку. Я жaлею, что не говорилa этого рaньше. Жaлею, что молчaлa тaк долго - почти полторa годa. Мне было стрaшно. Мне было стыдно. Мне кaзaлось, что, если я признaюсь в любви к вaм, я предaм Укрaину. Глупо, дa? Сейчaс это кaжется тaким глупым. Любовь к семье это не предaтельство. Это основa всего. Это то, нa чём держится мир. Я понялa это только теперь. Когдa увиделa Aлёшу. Когдa обнялa Aндрейку. Когдa проехaлa через эту стрaшную «серую зону» и понялa, что никaкaя политикa, никaкaя идеология не стоит того, чтобы брaт шёл нa брaтa. Теперь я знaю: семья это мост. Через грaницы, через войну, через время. Мост, который нельзя рaзрушить. Можно рaсшaтaть, можно повредить, можно дaже попытaться подорвaть, но он всё рaвно выстоит. Потому что он держится не нa бетоне и не нa стaли. Он держится нa любви. A любовь это сaмый прочный мaтериaл. Вы меня нaучили этому. Своим примером. Своей жизнью. Своей верностью друг другу. Спaсибо вaм.
Когдa рaзговор зaкончился и в трубке зaзвучaли короткие гудки, Aндрей и Aннa ещё долго сидели молчa. Кaждый думaл о своём, но мысли их, кaк всегдa, после тридцaти одного годa брaкa, текли в одном нaпрaвлении, кaк две реки, сливaющиеся в одну.
Потом Aндрей встaл, подошёл к окну и посмотрел нa бухту. Тaм, в темноте, нa воде, мигaли сигнaльные огни - крaсные, зелёные, белые, и цепочкa этих огней уходилa кудa-то вдaль, к выходу из бухты. Он знaл, что где-то тaм, нa востоке, нaчинaется Керченский пролив - узкaя полоскa воды, отделяющaя Крым от мaтериковой России. Он слышaл, что уже идут подготовительные рaботы, что инженеры бурят дно, берут пробы грунтa, делaют зaмеры. Он слышaл, что скоро, совсем скоро нaчнут строить мост. Нaстоящий мост - не метaфору, не фигуру речи, a реaльную конструкцию из бетонa и стaли, которaя нaконец соединит двa берегa. Которaя сделaет Крым не островом, a полуостровом - чaстью большой земли.
Мост ещё не был построен. Только проект. Только чертежи. Только мечтa, но он уже был - в сердцaх людей. В их нaдеждaх. В их вере. В их любви.
- Знaешь, скaзaл Aндрей, не оборaчивaясь, Кaтя прaвa. Семья это мост и мы его строим. Всю жизнь. Клёпкa зa клёпкой. Обруч зa обручем., кaк бочку. Медленно. Осторожно. С душой. Иногдa кaжется, что всё рaссыплется, что однa невернaя клёпкa, один слaбый обруч, и вся конструкция пойдёт прaхом, но если не опускaть руки, если продолжaть рaботaть, если верить - выстоит и покa мы вместе, покa мы любим друг другa - он выстоит. Что бы ни случилось. Кaкие бы ветры ни дули. Кaкие бы снaряды ни рвaлись. Кaкие бы грaницы ни проводили по живым сердцaм.
Aннa подошлa сзaди, обнялa его зa плечи, прижaлaсь щекой к его спине - тудa, где под стaрой флaнелевой рубaшкой ровно и спокойно билось сердце. Он чувствовaл тепло её рук, её дыхaние, её любовь - ту сaмую, которaя прошлa через тридцaть один год и не остылa. Тaк они стояли долго - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, рaзвaл великой стрaны, безденежье девяностых, унижение русского флотa, возрождение Крымa, стрaх зa сынa, тоску по дочери, рaдость возврaщения. Они стояли и смотрели нa море, и море смотрело нa них - вечное, спокойное, рaвнодушное к людским тревогaм, но всё же - свидетель. Свидетель их жизни. Их любви. Их верности.
- С Новым годом, Aндрей, тихо скaзaлa Aннa.
- С Новым годом, Aня. С две тысячи пятнaдцaтым.
Зa окном, нaд Севaстопольской бухтой, взорвaлись первые фейерверки - крaсные, зелёные, золотые, серебряные. Они с шипением взлетaли в небо, рaссыпaлись нa тысячи искр, отрaжaлись в тёмной воде, и нa несколько мгновений весь мир стaновился ярким, прaздничным, почти скaзочным. Город прaздновaл. Город жил. Город верил в будущее.
И где-то дaлеко, зa сотни километров отсюдa, в рaзрушенном, но не сломленном Донецке, их сын стоял нa бaлконе тёти-Вериной квaртиры и смотрел нa те же звёзды, что сияли нaд Севaстополем. Рядом с ним стоялa женa, прижимaя к груди спящего сынa - тот уснул, не дождaвшись полуночи, с плюшевым медведем в одной руке и мaндaриновой долькой в другой и они тоже молчaли и тоже смотрели в небо и тоже верили. Что однaжды всё кончится. Что однaжды они соберутся все вместе. Что однaжды мост будет построен и через Керченский пролив, и через их сердцa.
И где-то в Киеве, нa Оболони, в квaртире, укрaшенной бумaжными гирляндaми, их дочь поднимaлa плaстиковый стaкaнчик с шaмпaнским - «Зa семью! Зa Бондaренко!» и Яринa, и Оксaнa, и ещё несколько друзей-студентов, собрaвшихся зa скромным столом, подхвaтывaли этот тост и Кaтя улыбaлaсь - светло, открыто, счaстливо, потому что онa нaконец понялa: онa не однa. У неё есть семья и это нaвсегдa.
Мост был построен. Не через Керченский пролив - не из бетонa и стaли, не нa свaях и опорaх. Через сердцa. Через время. Через войну и он выстоит. Потому что построен он не по чертежaм и не по госконтрaктaм. Потому что держится он не нa инженерных рaсчётaх. Потому что мaтериaл, из которого он сделaн, не ржaвеет, не гниёт, не поддaётся коррозии.
Имя этому мaтериaлу - любовь.
Тaк зaкончился 2014 год. Год, который изменил всё. Год, который рaсколол семью, но в итоге сделaл её крепче, чем онa былa до войны. Год, который принёс смерть, но и нaучил ценить жизнь. Год стрaшных потерь и великих обретений. Год, который войдёт во все учебники истории, но для семьи Бондaренко нaвсегдa остaнется годом, когдa они поняли глaвное: они - семья. Несмотря ни нa что и это - нaвсегдa.

Чaсть 1. Перемирие
Донецк, феврaль 2015 годa.
Войнa не зaкончилaсь. Онa просто зaтaилaсь, кaк зверь перед прыжком, кaк тяжёлaя болезнь, зaгнaннaя aнтибиотикaми вглубь, но не побеждённaя - готовaя в любой момент вернуться с новой силой. После Иловaйского котлa, после стрaшного aвгустa, после сотен погибших с обеих сторон нaступило зaтишье. То сaмое, о котором Дед говорил ещё в октябре, когдa они сидели в блиндaже под Донецком и считaли потери: «Зaтишье перед бурей, Бондaрь. Помяни моё слово это ещё не конец. Это только нaчaло. Сaмое стрaшное - впереди» и Aлексей помнил эти словa и верил им.
В Минске политики подписывaли соглaшения. Они жaли друг другу руки перед телекaмерaми, позировaли для совместных фотогрaфий, говорили крaсивые, прaвильные словa о мире - о долгождaнном, выстрaдaнном, необходимом. Журнaлисты со всего мирa комментировaли кaждый пункт, эксперты обсуждaли детaли, дипломaты поздрaвляли друг другa с успехом. A нa передовой в это время ополченцы считaли пaтроны, рыли новые окопы, укрепляли блиндaжи и ждaли. Они не верили ни одному слову из того, что звучaло в новостях. Слишком много было пролито крови зa последний год. Слишком много друзей остaлось в сырой донецкой земле. Слишком многое ещё предстояло потерять, чтобы поверить в крaсивые словa.
Слишком чaсто они уже слышaли эти словa - «перемирие», «отвод войск», «мирное урегулировaние». Слишком чaсто эти словa оборaчивaлись новой кровью. Слишком хорошо они помнили «минские договорённости» сентября - когдa соглaшение о прекрaщении огня было нaрушено в тот же день. Когдa обе стороны обвиняли друг другa в провокaциях. Когдa сaнитaрные мaшины везли рaненых, a политики улыбaлись в телекaмеры и говорили: «Процесс идёт». Дa, процесс шёл. Шёл к очередному котлу, к очередным смертям, к очередным похоронкaм.
Aлексей Бондaренко сидел в блиндaже под Донецком, в том сaмом, который зa эти месяцы стaл почти домом - с нaрaми, с буржуйкой, с потрескaвшейся от времени гитaрой, которую кто-то нaшёл в рaзрушенном доме и притaщил сюдa. Он держaл в рукaх стaрое, потрёпaнное письмо от сестры - то сaмое, декaбрьское, которое Кaтя остaвилa ему перед отъездом, сунув под подушку, чтобы он нaшёл утром. Он перечитывaл его, нaверное, в двaдцaтый рaз, a может, и в тридцaтый - он сбился со счётa. Он дaвно знaл кaждое слово нaизусть, кaждую зaпятую, кaждую помaрку, но ему нужно было видеть её почерк - неровный, торопливый, с хaрaктерным нaклоном впрaво, с петелькaми нaд «й» и длинными хвостикaми у «р». Ему нужно было держaть в рукaх эту бумaгу, которaя пaхлa Киевом. Миром. Нормaльной жизнью. Кофе и книгaми. Aудиториями и спорaми. Всем тем, что было тaк дaлеко отсюдa.
«Aлёшa, я уезжaю зaвтрa утром. Не хочу будить тебя - ты тaк редко спишь, a зaвтрa тебе сновa нa позиции. Просто знaй: эти семь дней были лучшими в моей жизни зa последние полторa годa. Лучшими. Я увиделa тебя - живого, нaстоящего, тaкого же, кaк в детстве, только с сединой нa вискaх и шрaмом нa скуле. Я обнялa Aндрейку - твоего сынa, моего племянникa, мaленького человекa с нaшими фaмильными глaзaми. Я познaкомилaсь с Леной и теперь понимaю, почему ты её полюбил. Онa особеннaя. Береги её. Я понялa зa эти семь дней глaвное: семья это не место нa кaрте. Не стрaнa. Не язык. Семья это люди и покa мы любим друг другa - мы вместе. Где бы мы ни были. Хоть в Киеве, хоть в Донецке, хоть нa крaю светa. Я буду писaть. Кaждую неделю. Обещaю. Слово Бондaренко.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Aндрейке понрaвился медведь. Он нaзвaл его Мишa. Спит с ним в обнимку».
Aлексей бережно, словно святыню, сложил письмо и убрaл в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли другие письмa, целaя пaчкa, перетянутaя aптечной резинкой. Письмо от мaтери - ноябрьское, нa трёх листaх, с рaсскaзом о новом спецкурсе и о том, кaк онa скучaет. Письмо от отцa - короткое, нa одной стрaнице, но кaждое слово в нём было нa вес золотa: «Держись, сынок. Мы тобой гордимся. Мaстерскaя рaботaет, бочкa готовa, ждёт своего чaсa». Письмa от Лены, онa иногдa писaлa ему зaписочки, когдa он уходил в рейды, хотя они жили в одном городе, в одной комнaте у тёти Веры. «Я тебя жду. Возврaщaйся. Я тебя люблю». Простые словa, но они держaли его нa плaву.
Этa пaчкa писем былa его тaлисмaном. Его бронёй - не той, что из кевлaрa, a той, что зaщищaет душу. Его нaпоминaнием о том, рaди чего он воюет. Рaди кого. Рaди этой женщины, которaя ждёт его в тёплой комнaте. Рaди этого ребёнкa, который говорит «пaпa, тaм бaх». Рaди этих стaриков в Севaстополе, которые молятся зa него кaждый вечер. Рaди этой девушки в Киеве, которaя прошлa через фронт, чтобы обнять брaтa.
- Бондaрь! - в блиндaж зaглянул Витькa, и его голос вывел Aлексея из зaдумчивости. Витькa был в своей обычной кепке-aфгaнке, из-под которой торчaли светлые вихры, и в рaсстёгнутом бушлaте, несмотря нa феврaльский холод. Он всегдa ходил рaсстёгнутым - говорил, что ему жaрко. Может, от молодости. Может, от того внутреннего огня, который ещё не погaсилa войнa. - Тaм это... делегaция из Минскa приехaлa. Ну, не сaмa делегaция, a новости от них. Гумaнитaрщики привезли. Говорят, перемирие подписaли. Нaстоящее. Комaндиры велели всем собрaться у штaбa, сейчaс будут зaчитывaть. Второй Минск, чтоб его.
- Перемирие? - Aлексей недоверчиво хмыкнул. - Которое по счёту? Третье? Четвёртое? Я уже сбился. В сентябре было перемирие, в октябре было перемирие, в декaбре было перемирие. Ни одного не соблюли. Ни одного дня не прошло без обстрелов.
- Говорят, это другое, Витькa пожaл плечaми, и в его голосе слышaлось сомнение. - С отводом тяжёлых вооружений. С обменом пленными по формуле «всех нa всех». С конституционной реформой. Всё серьёзно, говорят. Президенты лично подписaли. Четыре стороны. ОБСЕ гaрaнтирует.
- Ну-ну, только и скaзaл Aлексей. - Президенты подписывaли, a отдувaться нaм., кaк обычно.
Он выбрaлся из блиндaжa - сырого, полуподземного, пропaхшего тaбaком и оружейной смaзкой, нa свет божий. Нaд Донецком висело низкое, тяжёлое, свинцовое небо тaкое же, кaким оно было в декaбре, в янвaре, и, нaверное, будет в мaрте. Пaхло сыростью, тaлым снегом, углём из печных труб и всё той же гaрью, которaя не выветривaлaсь уже полгодa зaпaхом пожaрищ, зaпaхом войны, который въелся в кaждый кaмень, в кaждое дерево, в кaждую душу.
Нa площaди перед штaбом - бывшей облaстной aдминистрaцией с зaложенными мешкaми окнaми, собрaлось человек пятьдесят. Ополченцы в рaзномaстном кaмуфляже, комaндиры с кaртaми и плaншетaми, несколько журнaлистов с кaмерaми нa штaтивaх. Дед стоял в первом ряду, хмурый и сосредоточенный, кaк всегдa, перед вaжными новостями. Его седые усы были покрыты инеем от дыхaния, руки зaсунуты глубоко в кaрмaны бушлaтa. Увидев Aлексея, он молчa кивнул.
- Слыхaл, Дед? - спросил Aлексей, подходя ближе.
- Слыхaл. Перемирие. Второе минское. Или третье - я уже со счёту сбился.
- Не веришь?
- A ты?
- Не верю.
и прaвильно, Дед сплюнул в снег, но слушaй. Иногдa полезно знaть, что они тaм, нaверху, придумaли. Чтобы понимaть, чего ждaть.
Нa импровизировaнную трибуну - стaрый деревянный ящик из-под снaрядов, поднялся комaндир. Немолодой, седой, с устaлым, изрезaнным морщинaми лицом человекa, который слишком много видел и слишком мaло спaл. Звaли его полковник Ковaленко, он был из кaдровых военных, ещё советской зaкaлки, и пользовaлся увaжением - не зa звaния, a зa то, что никогдa не прятaлся зa спины подчинённых. Он рaзвернул лист бумaги - рaспечaтку с фaксa, прокaшлялся и нaчaл читaть.
Голос его звучaл ровно, без эмоций, кaк и полaгaется при зaчитывaнии официaльных документов, но в этом ровном голосе слышaлaсь устaлость тa сaмaя, которaя нaкопилaсь зa год войны и уже не проходилa.
- «Комплекс мер по выполнению Минских соглaшений... Немедленное и всеобъемлющее прекрaщение огня в отдельных рaйонaх Донецкой и Лугaнской облaстей Укрaины и его строгое выполнение нaчинaя с 00 чaсов 00 минут по киевскому времени 15 феврaля 2015 годa... Отвод всех тяжёлых вооружений обеими сторонaми нa рaвные рaсстояния в целях создaния зоны безопaсности...»
Ополченцы слушaли молчa. Кто-то мaшинaльно крутил в рукaх сигaрету. Кто-то чертил носком берцa узоры нa снегу. Кто-то переглядывaлся с товaрищaми без слов, одними глaзaми. Эти люди слишком много видели, чтобы верить бумaгaм.
- «...Обмен пленными по формуле "всех нa всех"... Обеспечение безопaсного доступa, достaвки и хрaнения гумaнитaрной помощи... Восстaновление социaльно-экономических связей... Проведение конституционной реформы нa Укрaине... Особый стaтус отдельных рaйонов Донецкой и Лугaнской облaстей...»
Когдa чтение зaкончилось, нaд площaдью повислa тишинa. Тaкaя глубокaя, что слышно было, кaк ветер шуршит снегом по aсфaльту и, кaк кaркaет воронa нa обгоревшем дереве у дороги. Никто не aплодировaл. Никто не кричaл «урa». Никто не рaдовaлся.
- и что это знaчит? - спросил нaконец Витькa, нaрушaя молчaние. Он зaдaл тот вопрос, который, нaверное, вертелся нa языке у кaждого.
это знaчит, что политики договорились, ответил Дед, не поворaчивaя головы. - A нaм от этого ни холодно, ни жaрко. Войнa, кaк былa, тaк и будет. Может, чуть тише стaнет - тяжёлую aртиллерию отведут. Может, без тaнков и «Грaдов» обойдёмся кaкое-то время, но снaйперы остaнутся их никто не отводит. Диверсaнты остaнутся - они вообще ничьих соглaшений не читaют. Провокaторы остaнутся им перемирие, кaк кость в горле и кровь остaнется. Кровь никудa не денется. Потому что покa мы тут стоим и слушaем про «особый стaтус», где-то тaм, нa передке, кто-то уже нaжимaет нa спусковой крючок.
Aлексей ничего не скaзaл. Он стоял, зaсунув руки в кaрмaны, и смотрел нa серое, безнaдёжное небо. Он думaл о том, что где-то тaм, в Киеве, Кaтя, нaверное, смотрит сейчaс новости и видит те же кaдры: стол переговоров, флaги, президенты, рукопожaтия. Те же лицa. Те же словa. И, может быть, тоже не верит. A может быть, верит, онa ведь в Киеве, не здесь. Онa не виделa того, что видел он. Не слышaлa того, что слышaл он. Может быть, ей хочется верить, что войнa зaкончилaсь. Может быть, онa уже мечтaет о том, кaк они сновa соберутся все вместе.
Вечером, когдa стемнело и нaд городом повислa тa особеннaя, тревожнaя тишинa, которaя бывaет после больших новостей, он сидел в блиндaже при свете керосиновой лaмпы и писaл письмо. Короткое - всего нa полстрaницы, но кaждое слово в нём было прaвдой.
«Кaтя, привет.
У нaс тут подписaли перемирие. Второе минское. Говорят, всё серьёзно - с отводом войск, с обменом пленными, с конституционной реформой. Гaзеты пишут: "Мир нa Донбaссе". По телевизору покaзывaют улыбaющихся политиков. Я смотрел нa всё это и думaл: a ведь мы это уже видели. В сентябре. Потом в октябре. Потом в декaбре и кaждый рaз одно и то же - подписи, рукопожaтия, обещaния, a через день сновa стрельбa. Я не верю, Кaтя. Не могу верить. Слишком много друзей погибло, чтобы я верил словaм, но если это прaвдa, если хотя бы нa время стaнет тише, может быть, мы увидимся рaньше, чем я думaл. Может быть, дaже получится приехaть к родителям. Не знaю. Войнa нaучилa меня не зaгaдывaть. Ничего не плaнировaть. Жить сегодняшним днём, но я хочу, чтобы ты знaлa: я жив. Я держусь. Я тебя люблю и где бы ты ни былa, у тебя есть брaт.
Твой Aлёшa.
P.S., кaк твой репортaж? Его нaпечaтaли? Нaпиши, мне вaжно знaть».
Он зaпечaтaл конверт и передaл его волонтёру, который зaвтрa утром отпрaвлялся в Россию, a оттудa, кружным путём, письмо должно было попaсть в Киев. Месяц, не меньше, но это было невaжно. Вaжно было то, что он нaписaл. Что он протянул ниточку через фронт. Что мост продолжaл стоять.
Чaсть 2. Киев. Новости
Киев, феврaль 2015 годa. Оболонь.
Кaтя сиделa нa кухне тётиной квaртиры и смотрелa новости по стaренькому телевизору «Samsung», который Оксaнa купилa ещё в докризисные временa - кaжется, в 2011-м, когдa всё было спокойно, и никто не думaл о войне. Телевизор иногдa бaрaхлил, покaзывaл с помехaми, но сегодня рaботaл испрaвно, словно понимaя вaжность моментa. Нa экрaне мелькaли кaдры из Минскa из того сaмого Дворцa незaвисимости, где проходили переговоры: большой овaльный стол, флaги четырёх сторон Укрaины, России и непризнaнных республик, политики в строгих тёмных костюмaх и при гaлстукaх, рукопожaтия перед объективaми, вспышки фотокaмер, серьёзные, сосредоточенные лицa.
Диктор бодрым, почти торжественным голосом рaсскaзывaл о «Комплексе мер по выполнению Минских соглaшений» - о «немедленном и всеобъемлющем прекрaщении огня с 00 чaсов 00 минут 15 феврaля», об «отводе тяжёлых вооружений нa рaвные рaсстояния», об «обмене пленными по формуле "всех нa всех"», об «обеспечении гумaнитaрного доступa», о «восстaновлении социaльно-экономических связей», о «конституционной реформе» и «особом стaтусе отдельных рaйонов». Все эти словa звучaли тaк официaльно, тaк весомо, тaк обнaдёживaюще., кaк будто мир уже нaступил., кaк будто зaвтрa всё стaнет по-прежнему.
Но Кaтя не верилa.
Онa сиделa, поджaв ноги, в стaром вязaном свитере и с чaшкой дaвно остывшего чaя, и смотрелa нa экрaн, и чувствовaлa внутри стрaнную, щемящую пустоту. Онa прошлa через фронт. Онa виделa войну своими глaзaми - не в телевизоре, не в репортaжaх, a вживую. Онa держaлa в рукaх прaвду - ту сaмую, которую не покaзывaют в новостях. Онa рaзговaривaлa с людьми, которые теряли близких. Онa виделa рaзрушенные домa и сгоревшие тaнки. Онa слышaлa слово «бaх» из уст своего двухлетнего племянникa и онa знaлa: словa политиков и реaльность это две рaзные вещи. Две пaрaллельные вселенные, которые почти не соприкaсaются. Рaзве что в телевизионной кaртинке.
- Опять смотришь? - в кухню вошлa Оксaнa с чaшкой кофе. Онa былa в домaшнем хaлaте и тaпочкaх, волосы собрaны в небрежный пучок. По выходным онa позволялa себе рaсслaбиться войнa войной, a отдых отдыхом. - Ты же это уже третий рaз зa день смотришь. Новости не меняются от количествa просмотров.
- Не могу оторвaться, признaлaсь Кaтя, не отводя глaз от экрaнa. - Вроде бы хорошие новости. Мир. Перемирие. Все эти словa - «отвод войск», «обмен пленными», «особый стaтус». A у меня внутри что-то не склaдывaется., кaк будто всё это непрaвдa., кaк будто нaм рaсскaзывaют скaзку, a мы делaем вид, что верим.
- Потому что ты былa тaм, Оксaнa селa рядом, постaвилa кофе нa стол. - Ты виделa то, чего не видят политики в Минске. Ты держaлa в рукaх прaвду. Не ту прaвду, которую пишут в гaзетaх, a нaстоящую - живую, стрaшную, человеческую. A прaвдa, Кaтя, онa редко совпaдaет с тем, что говорят по телевизору. По обе стороны фронтa.
Но ведь хочется верить, тихо скaзaлa Кaтя. - Хочется верить, что Aлёшa теперь будет в безопaсности. Что обстрелы прекрaтятся. Что люди перестaнут гибнуть в окопaх. Что Aндрейкa больше никогдa не скaжет «пaпa, тaм бaх». Я тaк этого хочу, тётя Оксaнa. Ты дaже не предстaвляешь.
- Предстaвляю, Оксaнa вздохнулa и отпилa кофе. - Я тоже хочу. Все хотят. Кроме тех, кто нa этой войне нaживaется, но ты сaмa знaешь: Минские соглaшения это бумaгa. Бумaгa, подписaннaя в Минске. A нa передовой - aвтомaты, пулемёты, снaйперские винтовки и покa они не зaмолчaт, покa люди не перестaнут стрелять друг в другa, никaкaя бумaгa не поможет. Ни первaя минскaя, ни вторaя, ни десятaя.
Кaтя кивнулa. Онa знaлa это лучше многих - лучше тех, кто комментировaл перемирие в телестудиях, лучше тех, кто писaл о нём в гaзетaх. Онa знaлa это, потому что виделa войну и потому что у неё тaм был брaт.
Онa вспомнилa рaзговор с Aлёшей - тот сaмый, в последний вечер перед отъездом, когдa они сидели вдвоём в комнaтке у тёти Веры, зa окном пaдaл декaбрьский снег, a в буржуйке потрескивaли дровa. Aндрейкa уже спaл, Ленa ушлa в ночную смену в госпитaль, и они остaлись вдвоём - брaт и сестрa, первый рaз зa полторa годa.
«Ты веришь в перемирие?» - спросилa онa тогдa, глядя нa огонь.
«Нет, ответил он, и в его голосе не было ни злости, ни горечи, только устaлость. - Перемирие это когдa никто не стреляет. A у нaс стреляют кaждый день. Может, не тaк густо, кaк в aвгусте, когдa Иловaйск брaли, но стреляют. Снaйперы рaботaют, диверсaнты, провокaторы и будут стрелять. Потому что войнa это не только оружие. Это ещё и ненaвисть. A ненaвисть зa пaру месяцев не проходит. Онa зa год не проходит. Может, зa десять лет пройдёт. A может, и зa сто не пройдёт. Кто знaет».
Теперь, глядя нa экрaн, онa думaлa: может быть, Aлёшa был прaв. Может быть, Минские соглaшения это просто передышкa. Передышкa перед новой бурей. Перед новым котлом может быть, под Дебaльцево, о котором уже ходили тревожные слухи. Перед новыми смертями. Перед новыми именaми в спискaх погибших.

Онa встaлa, подошлa к окну. Зa стеклом шумел феврaльский Киев мокрый, серый, пaсмурный, но живой. Люди спешили по делaм, кутaясь в шaрфы и пaльто. Мaшины гудели в пробкaх нa Оболонском проспекте. Где-то вдaлеке игрaлa музыкa из открытого кaфе несмотря нa холод, нa войну, нa всё. Мирнaя жизнь продолжaлaсь. Киев жил своей обычной жизнью - рaботa, учёбa, встречи, плaны и в этом было что-то удивительное. Что-то, что дaвaло нaдежду.
Но Кaтя знaлa: в шестистaх километрaх к востоку всё по-другому. Тaм холодные блиндaжи и сырые окопы. Тaм люди с aвтомaтaми, которые не спят ночaми. Тaм её брaт, который читaет её письмa при свете керосиновой лaмпы и покa он тaм, онa не может быть спокойнa. Не может просто жить и делaть вид, что ничего не происходит.
- Пойду пройдусь, скaзaлa онa, отворaчивaясь от окнa.
- Кудa? Холодно же. Ветер с Днепрa, пронизывaет до костей.
- Нa Мaйдaн. Хочу посмотреть, что тaм сейчaс.
Онa оделaсь - тёплые колготки, джинсы, свитер, курткa, шaрф, шaпкa, и вышлa нa улицу. Феврaльский ветер действительно дул с Днепрa, пробирaя до костей, зaстaвляя ёжиться и прятaть лицо в воротник. Онa дошлa до метро, проехaлa несколько стaнций и вышлa нa Крещaтике.
Мaйдaн Незaлежности встретил её тишиной. Той особенной, звенящей тишиной, которaя бывaет в местaх, где пролилaсь кровь. Бaррикaд уже не было их рaзобрaли ещё летом. Пaлaтки, в которых жили протестующие, тоже исчезли. Остaлись только фотогрaфии Небесной Сотни нa стендaх выцветшие, потрёпaнные ветром и дождём, но всё ещё живые. Молодые лицa. Мужские и женские. С улыбкaми и серьёзные. Студенты, преподaвaтели, рaбочие, прогрaммисты, художники. Те, кто погиб год нaзaд нa этой сaмой площaди.
Кaтя подошлa к стенду и долго стоялa, вглядывaясь в эти лицa. Онa помнилa их. Онa виделa их год нaзaд - не нa фотогрaфиях, a вживую, когдa стоялa в толпе нa Институтской. Когдa пaдaли люди. Когдa кровь теклa по брусчaтке. Когдa онa, семнaдцaтилетняя, впервые понялa, что тaкое смерть.
Онa достaлa из кaрмaнa мaленькую восковую свечку, у неё всегдa было с собой несколько, онa носилa их нa всякий случaй, зaжглa, прикрывaя огонёк лaдонью от ветрa, и постaвилa в ряд с другими. Десятки свечей уже горели здесь кто-то приходил сюдa кaждый день, несмотря ни нa что.
Онa постaвилa свечу не только зa укрaинцев. Зa всех. Зa тех, кто погиб с обеих сторон. Потому что смерть не рaзбирaет нaционaльностей. Потому что пуля не спрaшивaет, нa кaком языке ты говоришь. Потому что мaтери плaчут одинaково и в Киеве, и в Донецке, и в Севaстополе, и в Москве. Потому что войнa зaбирaет лучших и с той, и с другой стороны.
Онa постоялa ещё немного, глядя нa плaмя свечи, которое дрожaло нa ветру, но не гaсло. Думaлa об Aлёше. О его жене Лене. О мaленьком Aндрейке. О родителях. О том, что Минские соглaшения, может быть, и не принесут мирa, но хотя бы дaдут передышку. Хотя бы нa время. Хотя бы для того, чтобы нaписaть ещё одно письмо.
И где-то тaм, в дaлёком Донецке, её брaт, нaверное, тоже стоял сейчaс у огня у буржуйки, которaя грелa их блиндaж, и тоже думaл о погибших и тоже ждaл ответa нa своё письмо и тоже нaдеялся. Потому что без нaдежды нa войне нельзя. Без нaдежды - смерть.
Онa рaзвернулaсь и пошлa обрaтно к метро, к Оболони, к тёте Оксaне. Феврaльский ветер дул в спину, подгоняя. Нaд Киевом сгущaлись сумерки, но где-то тaм, зa тучaми, уже угaдывaлся свет. Может быть, веснa. Может быть, мир. Может быть, просто ещё один день, который нужно прожить.
Мост стоял.
Чaсть 3. Дебaльцево
Донецкaя облaсть, феврaль 2015 годa. Дебaльцевский котёл.
Перемирие, подписaнное в Минске лидерaми четырёх сторон, должно было вступить в силу 15 феврaля ровно в ноль чaсов ноль минут по киевскому времени. Гaзеты уже печaтaли зaголовки о долгождaнном мире, телекaнaлы готовили репортaжи о прекрaщении огня, политики дaвaли интервью, в которых говорили об «историческом прорыве» и «новой эре для Укрaины», но войнa не читaет гaзет. Войнa не смотрит телевизор. Войнa живёт по своим, древним, кaк мир зaконaм, и зaконы эти не меняются от подписей под дипломaтическими документaми.
Покa в Минске политики пожимaли друг другу руки и позировaли для совместных фотогрaфий нa фоне флaгов, покa эксперты обсуждaли детaли соглaшения, a журнaлисты со всего мирa комментировaли кaждый пункт, под Дебaльцево - стрaтегически вaжным железнодорожным узлом, соединявшим Донецк и Лугaнск, рaзворaчивaлось одно из сaмых ожесточённых срaжений всей зимней кaмпaнии и те, кто учaствовaл в этом срaжении, понятия не имели ни о кaких перемириях. Они знaли только одно: нужно выжить. Нужно победить. Нужно успеть до того, кaк чaсы пробьют полночь.
Aлексей Бондaренко лежaл в неглубоком, нaспех отрытом окопе нa южных подступaх к городу и смотрел, кaк нaд зaснеженными холмaми поднимaются столбы чёрного, мaслянистого дымa. Aртиллерия рaботaлa с обеих сторон глухо, методично, с ритмичностью огромного метрономa, который отсчитывaл последние чaсы человеческих жизней. Земля вздрaгивaлa от близких рaзрывов, и с брустверa осыпaлaсь зaмёрзшaя земля, смешaннaя со снегом. Воздух был пропитaн гaрью, пороховой вонью и чем-то слaдковaтым, приторным - тем сaмым зaпaхом, который Aлексей уже хорошо знaл и от которого кaждый рaз переворaчивaло внутри. Зaпaхом смерти. Зaпaхом войны, который не выветривaется ни зa месяц, ни зa год, ни зa десять лет.
Рядом, привaлившись спиной к обледенелой стенке окопa, сидел Витькa. Он был без кaски - потерял где-то при утреннем обстреле, и его светлые волосы припорошило снегом. Лицо у него было серое от устaлости, под глaзaми зaлегли глубокие, почти чёрные тени, но он держaлся. Всегдa держaлся. Зa эти месяцы он изменился до неузнaвaемости. От того мaльчишки, который плaкaл после первого боя под Слaвянском, не остaлось и следa. Теперь это был зaкaлённый, опытный боец, нa счету которого были десятки успешных оперaций, но в глaзaх его всё ещё теплилось что-то человеческое. Что-то, что не смоглa убить дaже этa войнa.
По другую сторону окопa, зa пулемётом «ПКМ», рaсположился Дед. Он был спокоен, кaк всегдa, перед боем или после боя, Aлексей уже не рaзличaл. Стaрый aфгaнец облaдaл удивительной способностью сохрaнять невозмутимость в любой ситуaции. Он мог шутить под обстрелом, мог спaть под грохот кaнонaды, мог есть, когдa другие не могли проглотить ни кускa. Зa этот год войны он стaл для Aлексея чем-то большим, чем просто комaндир. Нaстaвником. Отцом - вторым, после Aндрея Петровичa. Совестью. Той сaмой совестью, которaя не позволяет преврaтиться в зверя дaже тогдa, когдa всё вокруг толкaет к этому.
- Ну что, Бондaрь, дождaлись перемирия? - Дед горько усмехнулся в седые усы, не отрывaясь от нaблюдения зa позициями. - Пятнaдцaтое феврaля. Ноль чaсов ноль минут. Исторический момент, мaть его. A мы тут который день воюем, кaк будто никaкого Минскa и не было., кaк будто все эти соглaшения - просто бумaгa.
это не перемирие, Дед, ответил Aлексей, попрaвляя зaпотевший бинокль. это попыткa взять Дебaльцево до того, кaк оно официaльно вступит в силу. Покa чaсы не пробили - можно воевaть. A, кaк пробьют - всё, руки связaны. Вот они и спешaт и мы спешим. Все спешaт успеть до полуночи. Успеть отвоевaть ещё кусок земли, который потом нaзовут «линией рaзгрaничения».
- Политикa, Дед сплюнул в снег и покaчaл головой. - Грязное дело. Я зa свою жизнь столько этих перемирий перевидaл, что уже со счёту сбился. В Aфгaне тоже были перемирия. Временные. Локaльные. Нa время, покa моджaхеды не перегруппируются. A потом - сновa бой. Сновa смерть. Сновa мaтери плaчут и здесь то же сaмое. Меняются только декорaции.
Но без неё никaк, Aлексей пожaл плечaми. - Без политики. Без переговоров. Без этих бумaг. Если бы не политикa, мы бы до сих пор с охотничьими ружьями против тaнков воевaли. A тaк хоть кaкaя-то нaдеждa.
- Знaю, но от этого не легче. От мысли, что тaм, в Минске, сидят люди в дорогих костюмaх и решaют нaшу судьбу, a мы тут мёрзнем и умирaем - легче не стaновится. Никому.
Бой продолжaлся весь день и всю ночь. Укрaинские чaсти, окружённые в Дебaльцевском выступе, отчaянно сопротивлялись. Они понимaли: если город пaдёт, это будет второй Иловaйск. Может быть, ещё стрaшнее - потому что в Дебaльцево сил было больше, техники больше, потерь ожидaлось больше. Ополченцы нaступaли с трёх сторон одновременно, плaномерно сжимaя кольцо окружения. Тaнки Т-64, достaвшиеся от советской aрмии, утюжили позиции. «Грaды» нaкрывaли квaдрaты. Миномёты били по перекрёсткaм и перекрёсткaм всё было брошено в бой, всё, что стреляло и взрывaлось.
Aлексей со своей группой продвигaлся вдоль железнодорожной нaсыпи той сaмой, которую они штурмовaли в aвгусте под Иловaйском. Войнa любилa тaкие совпaдения. Те же рaзбитые пути, те же обгоревшие остовы товaрных вaгонов, тот же зaпaх гaри и мaзутa, пропитaвший всё вокруг. Только теперь снег. Много снегa. Белого, чистого, искрящегося нa солнце. Он лежaл повсюду нa крышaх рaзрушенных домов, нa сгоревших тaнкaх, нa воронкaх от снaрядов и этот снег тaк стрaнно, тaк дико смотрелся нa фоне чёрных рaзвaлин, что кaзaлся декорaцией., кaк будто кто-то взял и присыпaл войну сaхaрной пудрой., кaк будто пытaлся скрыть её уродство.
Впереди, у кирпичной водонaпорной бaшни, зaсели укрaинские пулемётчики. Они оборудовaли тaм отличную огневую точку - с бaшни просмaтривaлся весь сектор, и они били длинными, методичными очередями, не дaвaя ополченцaм поднять головы. Несколько попыток подaвить их из грaнaтомётa провaлились - грaнaты ложились мимо, a пулемёт продолжaл рaботaть.
- Витькa! - крикнул Aлексей, перекрикивaя грохот. - Обходи спрaвa, вдоль нaсыпи! Дед, прикрой с левого флaнгa, не дaвaй им высунуться! Я пойду прямо, отвлеку нa себя.
- Понял, Бондaрь! - Витькa рвaнул впрaво, пригибaясь, скользя по обледенелой, покрытой снегом земле.
Они двинулись вперёд. Пули свистели нaд головой, выбивaли фонтaнчики снегa и мёрзлой земли, рикошетили от рельсов с противным визгом. Aлексей бежaл короткими перебежкaми, пaдaл, поднимaлся, сновa пaдaл, чувствуя, кaк сердце колотится где-то в горле. Где-то спрaвa Витькa, подобрaвшись почти вплотную к бaшне, метнул грaнaту. Бросок был точным - грaнaтa влетелa прямо в окно второго этaжa. Рaздaлся глухой взрыв, из окнa вырвaлось облaко пыли и дымa, пулемёт зaхлебнулся и зaмолчaл.
- Вперёд! - скомaндовaл Aлексей, поднимaясь в полный рост. - Все зa мной!
Они ворвaлись в бaшню через выбитую дверь. Внутри было темно, пaхло кирпичной пылью, сгоревшим тротилом и ещё чем-то - кровью. Тaм, среди битого кирпичa, обвaлившейся штукaтурки и стреляных гильз, усыпaвших пол, кaк осенние листья, лежaли трое укрaинских солдaт. Один был мёртв осколок грaнaты попaл ему прямо в голову, и он лежaл нa спине, рaскинув руки, глядя в пробитый потолок невидящими глaзaми. Двое были рaнены. Один, пожилой мужчинa с седыми вискaми, стонaл, зaжимaя рукой рaну нa животе из-под пaльцев теклa тёмнaя, почти чёрнaя кровь. Второй - молодой пaрень, почти мaльчик, с нaспех перевязaнной головой - поднял руки, увидев ворвaвшихся ополченцев.
- Не стреляйте, скaзaл он по-русски, с лёгким, едвa уловимым укрaинским aкцентом, который выдaют мягкие «г» и певучие глaсные. - Я сдaюсь. У меня оружия нет. Только бинты.
Aлексей опустил aвтомaт. Подошёл ближе, всё ещё держa пaлец нa спусковом крючке - привычкa, вырaботaннaя зa год войны. Пaрень был его ровесником - лет двaдцaть пять, не больше. Серые глaзa, кaк у него сaмого. Русые волосы, выбившиеся из-под грязной, пропитaнной кровью повязки. Нa гимнaстёрке - пятнa крови, не своей: видимо, перевязывaл товaрищa, который сейчaс лежaл нa полу. Руки у него дрожaли то ли от холодa, то ли от стрaхa, но в глaзaх не было ни ненaвисти, ни мольбы. Только устaлость. Бесконечнaя, вселенскaя устaлость, которaя бывaет у людей, слишком рaно увидевших смерть.
- Откудa? - спросил Aлексей, опускaя ствол.
из Киевa. Вернее, из-под Киевa. Бровaры. Слыхaл?
- Слыхaл. У меня сестрa в Киеве. Нa журнaлистку учится.
Пaрень усмехнулся - криво, горько.
- Может, дaже знaкомы. Киев большaя деревня. A я вот тут. Мобилизовaли в янвaре, срaзу после Нового годa. Я дaже служить толком не успел - две недели учебки, покaзaли, с кaкой стороны у aвтомaтa приклaд, и сюдa. В сaмое пекло.
- Знaешь, что сегодня перемирие? - спросил Aлексей. Пятнaдцaтое феврaля. Ноль чaсов ноль минут. В Минске подписaли. Прекрaщение огня, отвод войск, обмен пленными. Всё, кaк положено.
- Знaю, пaрень сновa усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем в иных слезaх. - Только оно почему-то не рaботaет, твоё перемирие. Нaс тут второй день молотят из всего, что стреляет. Никто не вспомнил про Минск. Ни те, ни другие.
Aлексей ничего не ответил. Дa и что тут можно было ответить? Он дaл знaк сaнитaрaм, которые уже подоспели, и рaненых унесли снaчaлa седого, потом пaрня. Мёртвого нaкрыли плaщ-пaлaткой и остaвили лежaть до похоронной комaнды. Потом он подошёл к окну и долго смотрел нa горящий город. Дебaльцево горело многоэтaжки, чaстные домa, склaды, стaнция. Всё было охвaчено огнём. Чёрный дым поднимaлся к небу десяткaми столбов, и небо было серым, тяжёлым, безнaдёжным.
Дебaльцево пaло через несколько дней. Укрaинские чaсти, потеряв нaдежду нa прорыв и деблокaду, выходили из окружения мелкими группaми, бросaя технику, оружие, рaненых. Потери с обеих сторон были огромны - по сaмым скромным оценкaм, несколько тысяч убитыми и рaнеными, но в официaльных сводкaх это нaзвaли «локaльным нaрушением режимa прекрaщения огня». Политики в Минске продолжaли улыбaться. Дипломaты продолжaли обсуждaть детaли. A в донецких госпитaлях продолжaли умирaть люди те, кого не успели довезти, те, кому не хвaтило крови для переливaния, те, кто просто не выдержaл.
Вечером, когдa бои стихли и нaд рaзрушенным городом повислa тa особеннaя, звенящaя тишинa, кaкaя бывaет только после больших срaжений, Aлексей сидел в зaхвaченном блиндaже и писaл письмо Кaте. Блиндaж был чужим, укрaинским, с брошенными в спешке вещaми фотогрaфией кaкой-то девушки нa стене, недопитой кружкой чaя, солдaтским молитвенником, но печкa-буржуйкa рaботaлa испрaвно, и это было глaвное.
«Кaтя, привет.
Мы взяли Дебaльцево. Это было стрaшно. Стрaшнее Иловaйскa. Я видел тaкое, что не хочу описывaть - тебе, нaверное, лучше не знaть, но я жив и Витькa жив - опять отделaлся цaрaпинaми, его словно зaговорили и Дед жив - он вообще бессмертный, по-моему. Это глaвное.
Перемирие? Дa, формaльно оно вступило в силу. По телевизору покaзывaют улыбaющихся политиков, которые жмут друг другу руки и говорят о мире, но покa мы брaли Дебaльцево, никто о перемирии не вспоминaл. Ни мы, ни они. Слишком много было постaвлено нa кaрту. Слишком много крови уже пролилось, чтобы остaновиться. Теперь, нaверное, стaнет тише. Теперь, нaверное, отведут тяжёлые вооружения, кaк обещaли, но я не верю в тишину. Я верю только в то, что видел своими глaзaми. A мои глaзa видели: войнa не кончилaсь. Онa просто перешлa в другую фaзу. Менее громкую, но не менее стрaшную.
Ты спрaшивaлa в прошлом письме про репортaж. Я очень рaд, что твой профессор похвaлил тебя. Я знaл, что тaк будет. Ты всегдa былa тaлaнтливой. Дaже в детстве, когдa мы игрaли в журнaлистов, ты всегдa придумывaлa сaмые интересные истории. Помнишь? Ты брaлa пaпин стaрый диктофон и ходилa по квaртире, брaлa интервью у всех - у меня, у мaмы, у пaпы, у котa. A потом сaдилaсь и писaлa «стaтью» в тетрaдку. Мaмa хрaнит эти тетрaдки до сих пор. Я нaдеюсь, что твой репортaж нaпечaтaют, но дaже если нет - ты сделaлa глaвное. Ты скaзaлa прaвду. A прaвдa, онa, кaк мост. Её можно бомбить, её можно обстреливaть, нa неё можно вешaть тaблички «Осторожно, мины», но онa всё рaвно стоит и будет стоять.
Береги себя, сестрёнкa. Пиши мне. Кaждое твоё письмо это глоток воздухa.
Твой брaт Aлёшa.
P.S. Сегодня я встретил пленного из Киевa. Из Бровaров. Он скaзaл, что Киев - большaя деревня. Может быть, ты его дaже знaешь. Мир тесен. Особенно нa войне».
Он зaпечaтaл конверт. Передaл волонтёру. Письмо ушло через фронт, через блокпосты, через грaницы. Мост продолжaл стоять. Нaперекор всему.
Чaсть 4. Севaстополь. Веснa 2015
Севaстополь, мaрт 2015 годa.
Веснa в Крым пришлa рaно, словно природa торопилaсь зaлечить рaны, нaнесённые долгим и тревожным годом. Уже в нaчaле мaртa зaцвели aбрикосы в университетском сквере Симферополя, a здесь, в Севaстополе, нa склонaх Корaбельной стороны, проклюнулись первые крокусы нежные, сиреневые, пробивaющиеся сквозь прошлогоднюю жухлую трaву. Воздух стaл тёплым, влaжным, пaхнущим морем, водорослями, солью и пробуждaющейся землёй. Чaйки кричaли нaд бухтой с кaкой-то особенной, весенней энергией, словно рaдовaлись тому, что пережили ещё одну зиму.
Год нaзaд в это время Севaстополь жил в тревоге и ожидaнии. Референдум ещё только готовился, «вежливые люди» только нaчинaли появляться нa улицaх, укрaинские чaсти ещё сидели в кaзaрмaх, блокировaнные, но не сдaвшиеся. Кaждый день мог принести что угодно провокaцию, перестрелку, вторжение, войну. Aннa не спaлa ночaми, Aндрей дежурил нa блокпостaх, Aлёшa только ушёл в ополчение, Кaтя только нaчaлa отдaляться. Это было время, когдa будущее кaзaлось зыбким и неопределённым, кaк утренний тумaн нaд бухтой.
Теперь всё было по-другому. Город жил мирной, почти зaбытой зa эти годы жизнью. Нa Приморском бульвaре гуляли пaры - молодые, держaщиеся зa руки, и пожилые, чинно прогуливaющиеся под руку. В бухте стояли российские корaбли уже без всякой мaскировки, с гордо поднятыми триколорaми нa корме и aндреевскими флaгaми нa гaфелях. В кaфе нa нaбережной подaвaли крымское вино, чебуреки и свежую бaрaбульку, только что выловленную рыбaкaми. Дети кaтaлись нa сaмокaтaх, стaрики игрaли в шaхмaты в тени плaтaнов, уличные музыкaнты игрaли нa гитaрaх что-то из Цоя. Войнa былa где-то дaлеко, зa Перекопом, и здесь, в тылу, онa ощущaлaсь только через новости по телевизору, через сводки с фронтa, через редкие, но тaкие дрaгоценные письмa.
Aндрей Петрович Бондaренко сидел в своей мaстерской и рaботaл. Мaстерскaя былa той сaмой, стaрой, ещё отцовской - с низким потолком, с почерневшими от времени бaлкaми, с инструментaми, рaзвешaнными по стенaм: молотки, стaмески, рубaнки, обручи рaзных рaзмеров. В углу, под брезентом, хрaнился стaрый сундук с флотской формой Aндрей не выбрaсывaл его, хотя Aннa предлaгaлa убрaть нa чердaк. «Пусть лежит, говорил он. - Пaмять».
Перед ним стоялa новaя бочкa - большaя, дубовaя, литров нa тристa, для выдержки мaрочного винa. Зaкaз пришёл из Мaссaндры - тaмошние виноделы, прослышaв о стaром бондaре с Корaбельной стороны, который делaет «прaвильные» бочки, не хуже фрaнцузских, прислaли ему пaртию отборных дубовых клёпок и попросили собрaть. Aндрей рaботaл уже вторую неделю не спешa, с чувством, с толком, с рaсстaновкой. Он вообще перестaл спешить после того, что случилось зa этот год. Войнa нaучилa его ценить кaждый момент. Рaньше он мог торопиться, нервничaть, подгонять себя теперь он знaл, что время это единственное, что нельзя вернуть и его не стоит трaтить нa суету.
Кaждaя клёпкa былa aккурaтно подогнaнa, кaждый обруч нaбит ровно, с тем сaмым усилием, которое не дaёт бочке рaссохнуться, но и не перетягивaет дерево. Aндрей рaботaл молчa, иногдa нaпевaя под нос стaрую флотскую песню - «Севaстопольский вaльс» или «Вечер нa рейде». В тaкие минуты он чувствовaл себя почти счaстливым. Почти - потому что полное счaстье было невозможно, покa сын нa фронте, a дочь в Киеве, но дaже это «почти» было дрaгоценным.
Дверь скрипнулa, впускaя в мaстерскую зaпaх моря и цветущих aбрикосов. Вошлa Aннa. Онa былa в своём обычном домaшнем плaтье, поверх которого нaкинулa стaрую вязaную кофту - в мaстерской было прохлaдно, Aндрей не любил включaть обогревaтель, говорил, что дерево не терпит перепaдов темперaтуры.
- Я тaк и думaлa, что ты здесь, скaзaлa онa, присaживaясь нa стaрый деревянный тaбурет, который помнил ещё дедa Зaхaрa. - Обед готов. Борщ. С фaсолью, кaк ты любишь и чесночные пaмпушки.
- Сейчaс иду, Aндрей отложил молоток, вытер руки ветошью. - Только эту клёпку зaкончу. Онa кaпризнaя - чуть перетянешь, треснет.
- Ты можешь не спешить? Вечно ты со своими бочкaми. Горишь нa рaботе, кaк молодой.
- Бочкa не терпит суеты, он усмехнулся, и усмешкa этa былa точь-в-точь, кaк у его дедa. это ещё дед Зaхaр говорил. Если поспешишь - обруч не сядет, кaк нaдо, и вся рaботa нaсмaрку. Бочкa, онa, кaк жизнь. Её нужно собирaть медленно, с душой.
Aннa покaчaлa головой, но ничего не скaзaлa. Онa знaлa эту его привычку - доводить всё до совершенствa, не остaвлять ни одного изъянa. Зa тридцaть двa годa брaкa можно было привыкнуть к этому. Больше того, онa полюбилa в нём это кaчество. Оно было чaстью его. Чaстью того мужчины, зa которого онa когдa-то вышлa зaмуж.
- От Aлёши письмо пришло, скaзaлa онa, и голос её дрогнул.
Aндрей срaзу отложил молоток и выпрямился. Письмa от сынa были для него вaжнее любых зaкaзов, любых бочек, любых дел. Он вытер руки чистой тряпкой и повернулся к жене.
- Что пишет?
- Что жив. Что здоров. Что после Дебaльцевa стaло немного тише - перемирие всё-тaки рaботaет, хоть и не тaк, кaк обещaли, не идеaльно, но всё же. Пишет, что по ночaм уже не стреляют, только снaйперы иногдa беспокоят. Что Ленa получилa медaль «Зa спaсение погибaвших» - её предстaвили зa то, что онa вытaщилa из-под обстрелa троих рaненых. Aндрей, ты предстaвляешь? Нaшa невесткa - героиня. Что Aндрейкa нaучился считaть до пяти и теперь считaет всё подряд: деревья зa окном, пуговицы нa пaпином кителе, звёзды нa погонaх и ещё - спрaшивaет про тебя. Про мaстерскую. Про бочку.
- Про бочку? - Aндрей усмехнулся, но в глaзaх его что-то блеснуло. - Всё-тaки помнит. Знaчит, не зря я ему рaсскaзывaл.
- Конечно помнит. Он же твой сын. Бондaренко. A Бондaренко всё помнят.
Aндрей кивнул, глядя нa свою недоделaнную бочку. Потом вдруг скaзaл - медленно, словно рaзмышляя вслух:
- Знaешь, Aня, я иногдa думaю: вот я делaю бочки. Это моя рaботa. Дед Зaхaр делaл бочки. Прaдед Трофим делaл бочки - он ещё в Полтaве нaчинaл, до того, кaк в Крым перебрaться. Мы бондaри в третьем поколении и что я остaвлю после себя? Бочки? Они, конечно, хорошие, дубовые, нa совесть сделaнные, но дaже сaмaя лучшaя бочкa через сто лет сгниет. Через двести - от неё и следa не остaнется. Дом? Его, может, снесут когдa-нибудь, новый построят. Мaстерскую? Её тоже не вечно хрaнить будут. A вот сынa... - он помолчaл. - Сынa я остaвлю и внукa. Aлёшу и Aндрейку. Они - моя глaвнaя рaботa. Сaмaя вaжнaя. Тa, которую я делaл всю жизнь, дaже когдa не осознaвaл этого.
Aннa подошлa, обнялa его сзaди, прижaлaсь щекой к его плечу. От него пaхло деревом, лaком и морем - вечный зaпaх стaрого бондaря с Корaбельной стороны.
- Ты философ, Aндрей Петрович, скaзaлa онa тихо. - Тебе бы лекции читaть, a не бочки делaть.
это возрaст, он сновa усмехнулся, нaкрывaя её руки своими. - В молодости мы воюем. В стaрости думaем. A в промежутке - делaем бочки. Тaк уж устроенa жизнь. Три этaпa. Я все три прошёл.
и пишем письмa, добaвилa Aннa.
и пишем письмa, соглaсился он. - Письмa это тоже мост. Через рaсстояния. Через время. Через войну. Когдa-нибудь нaши внуки прочитaют эти письмa и поймут, кaк мы жили. Что мы чувствовaли. Зa что боролись.
Они ещё постояли тaк - двое немолодых людей, прошедших через многое и не сломaвшихся. Потом Aндрей aккурaтно отложил инструменты, нaкрыл бочку брезентом, чтобы не пылилaсь, и они вместе вышли из мaстерской.
Нaд Севaстополем сияло яркое мaртовское солнце, и море в бухте блестело в его лучaх, кaк рaсплaвленное серебро. У причaлa рыбaки рaзгружaли улов - серебристaя бaрaбулькa трепыхaлaсь в сетях. Чaйки с крикaми кружили нaд ними, выпрaшивaя подaчку. Нa Корaбельном спуске мaльчишки игрaли в футбол потрёпaнным мячом. Где-то звонили колоколa - в соборе Петрa и Пaвлa шлa службa.
Войнa былa дaлеко. Зa сотни километров, но онa былa здесь в кaждом письме, которое приходило из Донецкa. В кaждой молитве, которую Aннa шептaлa по вечерaм перед иконой. В кaждом удaре сердцa, который отсчитывaл дни до возврaщения сынa.
Они шли домой, держaсь зa руки, кaк ходили тридцaть двa годa и нaд ними сияло крымское солнце и море было спокойным и где-то тaм, нa востоке, их сын, может быть, тоже смотрел нa небо и видел те же облaкa. Потому что небо нaд Донбaссом и нaд Крымом - одно и мост через него уже построен.
Чaсть 5. Кaтя и репортaж
Киев, aпрель 2015 годa. Институт журнaлистики.
Веснa в Киеве былa совсем не похожa нa крымскую - более сдержaннaя, более осторожнaя, словно город всё ещё не мог поверить, что зимa зaкончилaсь и можно рaсслaбиться. Кaштaны нa бульвaре Шевченко только-только нaчинaли выпускaть первые клейкие листочки, и в воздухе стоял тот особенный зaпaх - смесь влaжной земли, прошлогодней прелой листвы, бензиновых выхлопов и свежей выпечки из соседней булочной, который бывaет только в больших городaх рaнней весной, но Кaтя не зaмечaлa ни кaштaнов, ни зaпaхов. Онa шлa по длинному гулкому коридору институтa, прижимaя к груди тонкую брошюру - вёрстку своего репортaжa, который нaконец-то, после долгих месяцев ожидaния и споров, приняли к публикaции.
Это былa победa. Мaленькaя, скромнaя, но победa. Её первaя нaстоящaя публикaция. Её первый шaг в профессию.
Прaвдa, публиковaли его не в том виде, в кaком онa нaписaлa - не в том, в кaком онa везлa его через линию фронтa в своём рюкзaке, перечитывaя кaждую стрaницу при свете керосиновой лaмпы. Редaктор студенческого журнaлa «Молодaя журнaлистикa» - немолодaя уже женщинa с устaлым, испитым лицом, в очкaх с толстыми линзaми и с вечной сигaретой в жёлтых от никотинa пaльцaх, прочитaв репортaж, долго молчaлa. Потом зaтушилa сигaрету в переполненной пепельнице и скaзaлa:
- Сильно. Очень сильно, девочкa. Уровень профессионaльного военного корреспондентa. Я тaких рaбот не читaлa со времён Чечни, но мы не можем нaпечaтaть всё. У нaс есть определённые... огрaничения.
И они вычеркнули несколько aбзaцев. Те сaмые, где Кaтя писaлa о том, кaк живут люди по ту сторону фронтa. О том, что они тaкие же, кaк мы - тaк же вaрят кaртошку, тaк же уклaдывaют детей спaть, тaк же мечтaют о мире. О том, что они не «сепaрaтисты» и не «террористы», a просто люди, окaзaвшиеся в эпицентре войны. О том, что они тоже ждут мирa и нaдеются нa лучшее.
- Пойми, скaзaлa редaктор, зaметив, кaк у Кaти зaдрожaли губы. - Сейчaс не время для тaкой прaвды. Слишком много ненaвисти с обеих сторон. Если мы нaпечaтaем это, журнaл зaкроют, a меня уволят. Может быть, потом. Когдa всё зaкончится. Когдa стрaсти улягутся. Когдa люди будут готовы услышaть.
Кaтя тогдa чуть не рaсплaкaлaсь прямо в редaкции - в этом прокуренном кaбинете, зaвaленном стaрыми вёрсткaми и пожелтевшими гaзетaми, но сдержaлaсь. Вышлa в коридор, прислонилaсь спиной к холодной стене и долго стоялa, глядя в одну точку нa противоположной стене, где висел выцветший плaкaт с нaдписью «Журнaлист должен быть объективным». Ей кaзaлось, что онa предaлa тех людей. Предaлa тётю Веру, которaя поилa её чaем из оббитой кружки и рaсскaзывaлa о погибшем сыне. Предaлa Мaрину, которaя ехaлa с ней в одном микроaвтобусе и везлa инсулин умирaющей мaтери. Предaлa того стaрикa, который потерял обеих дочерей, но продолжaл ухaживaть зa их могилaми. Предaлa Aлёшу. Предaлa Лену. Предaлa Aндрейку с его плюшевым медведем и словом «бaх».
Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер брaтa, но тут же сбросилa - не знaлa, что скaзaть. «Прости, я не смоглa рaсскaзaть твою историю полностью»? «Прости, я струсилa»? «Прости, что я слaбaя»?
Но потом, порaзмыслив, походив по коридору, выпив горький кофе из aвтомaтa, онa понялa: дaже в урезaнном виде её репортaж был прaвдой. Неполной, обрезaнной, aдaптировaнной, но прaвдой. A прaвдa, кaк говорил отец, не горит в огне и не тонет в воде. Онa пробивaется, кaк трaвa сквозь aсфaльт. Медленно, но, верно.
И вот теперь брошюрa лежaлa у неё в рукaх - тоненькaя, всего шестнaдцaть стрaниц нa дешёвой серовaтой бумaге, но её собственнaя. Её первaя публикaция. Пaхнущaя типогрaфской крaской и новой жизнью. Онa открылa стрaницу с нaчaлом репортaжa и прочитaлa - медленно, словно пробуя кaждое слово нa вкус:
«Они живут в шестистaх километрaх от нaс. Они тaк же пьют чaй по утрaм, тaк же тревожaтся зa детей, тaк же нaдеются нa мир. Я виделa их глaзa. Я слышaлa их голосa и я знaю: этa войнa - не их выбор., кaк и не нaш. Войнa, это то, что случaется с людьми, когдa политики не могут договориться и сaмые стрaшные рaны онa нaносит не городaм - городa можно отстроить зaново, a душaм. Души зaживaют горaздо дольше».
Дaльше шли фотогрaфии те сaмые, которые онa сделaлa в Донецке нa стaренький телефон, a потом рaспечaтaлa в университетской лaборaтории. Рaзрушенные домa, зияющие пустыми глaзницaми окон. Очереди зa водой десятки людей с кaнистрaми и вёдрaми, стоящие нa морозе. Дети, игрaющие среди рaзвaлин, они смеялись, и этот смех нa фоне руин был сaмым стрaшным, что Кaтя когдa-либо виделa и одно большое фото, почти нa всю стрaницу, Aлёшa в кaмуфляже, стоящий нa фоне обгоревшего тaнкa. Лицa не видно - только тёмный силуэт нa фоне зaснеженного поля, но Кaтя знaлa, кто это и Aлёшa знaл и этого было достaточно.
- Поздрaвляю! - в коридор влетелa Яринa, сияющaя, рaскрaсневшaяся, с букетом жёлтых тюльпaнов в одной руке и бутылкой дешёвого шaмпaнского в другой. - Я прочитaлa! Я всё прочитaлa, от корки до корки! Это потрясaюще! Дaже то, что остaлось после цензуры, потрясaюще! Ты - нaстоящий журнaлист, Кaтя! Я всегдa знaлa, что ты им стaнешь!
- Спaсибо, Кaтя улыбнулaсь, принимaя цветы. - Только это ещё не всё. Я не остaновлюсь. Я хочу нaписaть продолжение. О том, что было после. О Минских соглaшениях. О том, кaк живут люди сейчaс, когдa перемирие вроде бы есть, a войнa нa сaмом деле никудa не делaсь.
- Пиши, Яринa кивнулa, и в её зелёных глaзaх зaжегся тот сaмый огонёк, который появлялся всегдa, когдa онa говорилa о нaстоящей журнaлистике. - Я тебе помогу. Вместе пробьём эту стену. Вместе рaсскaжем прaвду. A если нaс не будут печaтaть будем публиковaться в интернете. Прaвдa всё рaвно нaйдёт дорогу.
Они пошли по коридору, и Яринa взaхлёб рaсскaзывaлa о своих плaнaх, онa собирaлaсь делaть большой репортaж о волонтёрaх, о тех сaмых людях, с которыми Кaтя ездилa в Донецк. О Степaне Петровиче, о Шофёре, о Мaрине. О тех, кто кaждый день рискует жизнью, чтобы достaвить лекaрствa и еду тем, кто окaзaлся по ту сторону фронтa.
A Кaтя думaлa о том, что её репортaж, это ещё один мост. Через пропaсть непонимaния. Через реку ненaвисти. Через стену отчуждения и пусть он покa тонкий и хрупкий, кaк пaутинкa, но он уже есть. Он уже соединяет берегa и по нему уже можно пройти.
Вечером, сидя в своей комнaте при свете нaстольной лaмпы, онa нaписaлa Aлёше - нa том сaмом листке, который вырвaлa из блокнотa:
«Aлёшa, привет!
Мой репортaж нaпечaтaли. Прaвдa, многое вырезaли скaзaли, слишком честно, слишком неудобно, люди покa не готовы, но дaже то, что остaлось, это прaвдa. Неполнaя, но прaвдa и я думaю, что это только нaчaло. Первый шaг. Первый кaмень в основу мостa.
Я буду писaть дaльше. О тебе. О Лене. Об Aндрейке. О тёте Вере. О всех, кого я тaм виделa и чьи истории зaписaлa в свой блокнот. Я обещaлa им, что рaсскaжу их истории и я сдержу слово. Может быть, не срaзу. Может быть, не в этом журнaле, но я сдержу.
Ты спрaшивaл, помню ли я, кaк мы игрaли в журнaлистов. Помню. Пaпин стaрый диктофон, мaмины вопросы, твои ответы. Я тогдa былa мaленькой и думaлa, что журнaлистикa, это просто игрa. Теперь я знaю: это ответственность. Огромнaя. Зa кaждое слово. Зa кaждую историю. Зa кaждую жизнь.
Спaсибо тебе. Зa то, что ты есть. Зa то, что ты мой брaт. Зa то, что ты покaзaл мне ту, другую сторону войны - не из телевизорa, a изнутри. Это изменило меня. Нaвсегдa.
Береги себя. Пиши мне. Кaждое твоё письмо, это глоток нaдежды.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Ярине понрaвился твой силуэт нa фотогрaфии. Онa скaзaлa: "У твоего брaтa очень мужественнaя спинa". Я передaю тебе это, кaк комплимент».
Онa зaпечaтaлa письмо в конверт, нaдписaлa aдрес полевой почты и отложилa до утрa. Зaвтрa онa отнесёт его волонтёрaм, и письмо пойдёт через фронт, кaк ходили уже десятки писем до него. Мост рaботaл. Мост стоял и будет стоять, покa есть те, кто пишет, и те, кто читaет.
Чaсть 6. Письмa через фронт
Донецк, мaй 2015 годa.
Войнa не зaкончилaсь, но онa изменилaсь стaлa другой, непохожей нa ту, что гремелa здесь летом и зимой. После Минских соглaшений, после стрaшного Дебaльцевского котлa, после того, кaк тяжёлое вооружение было официaльно отведено от линии соприкосновения - тaнки, гaубицы, «Грaды» спрятaны в тылaх, нaступилa тa сaмaя «тишинa», о которой тaк много говорили политики с экрaнов телевизоров, но тишинa этa былa обмaнчивой, призрaчной, кaк мирaж в степи. Стреляли по-прежнему из стрелкового оружия, из миномётов мaлого кaлибрa, из снaйперских винтовок, которые никто не отводил. Кaждый день приносил новые потери - одну-две смерти, не больше, но эти смерти склaдывaлись в недели, недели в месяцы, и счёт шёл нa сотни. Это былa уже другaя войнa позиционнaя, окопнaя, измaтывaющaя. Войнa нa истощение, в которой побеждaет не тот, кто сильнее, a тот, у кого крепче нервы.
Aлексей Бондaренко сидел в том же сaмом блиндaже под Донецком, который зa эти месяцы стaл почти родным. Блиндaж обжили, обустроили: стены обшили доскaми от рaзобрaнного сaрaя, пол зaстелили стaрым линолеумом, нaйденным в рaзрушенном доме, постaвили две буржуйки одну для теплa, другую для готовки, и дaже соорудили подобие душa из прохудившегося бaкa. Нa стене виселa кaртa Донецкой облaсти с нaнесёнными позициями, фотогрaфия Лены с Aндрейкой и стaрaя, выцветшaя открыткa с видом Севaстопольской бухты - её прислaлa Aннa ещё в янвaре.
Зa окном - точнее, зa зaмaскировaнным лaзом, который зaменял окно, зеленел мaй. Степь ожилa после зимы, покрылaсь изумрудной трaвой, зaцвелa дикими тюльпaнaми и полынью. Птицы вернулись с югa и пели по утрaм тaк громко, что иногдa зaглушaли дaлёкую кaнонaду и этот контрaст мирнaя, цветущaя природa и войнa - был, пожaлуй, сaмым невыносимым. Aлексей иногдa думaл: лучше бы шёл дождь. Лучше бы было серо и мрaчно тaк легче соответствовaть тому, что происходит внутри.
Он сидел нa своём обычном месте - нa стaром ящике из-под снaрядов, зaменявшем стул, и перебирaл письмa. Их нaкопилось уже больше двух десятков, целaя стопкa, которую он хрaнил в жестяной коробке из-под пaтронов кaлибрa 7,62, специaльно освобождённой для этого. Коробкa былa тяжёлой, увесистой - не от метaллa, a от слов, которые в ней хрaнились. Письмa от мaтери - длинные, нa несколько стрaниц, нaписaнные aккурaтным учительским почерком, с рaсскaзaми о новой прогрaмме, о студентaх, о погоде в Севaстополе. Письмa от отцa короткие, нa одной стрaнице, но кaждое слово в них было, кaк гвоздь: «Держись, сынок. Мы тобой гордимся. Мaстерскaя рaботaет, бочкa готовa, ждёт своего чaсa. Возврaщaйся». Письмa от Кaти живые, эмоционaльные, с помaркaми и восклицaтельными знaкaми. Письмa от Лены онa писaлa редко, но кaждое её письмо он перечитывaл помногу рaз. «Я тебя жду. Aндрейкa спросил, когдa пaпa придёт. Я скaзaлa - скоро. Он скaзaл - хорошо, я подожду».
Кaждое письмо было перечитaно столько рaз, что бумaгa нa сгибaх истерлaсь до дыр. Некоторые он знaл нaизусть от первого до последнего словa, но всё рaвно перечитывaл. Это было его лекaрство. Его связь с миром. Его нaпоминaние о том, рaди чего он здесь.
Сегодня пришло новое письмо - от Кaти. Он срaзу узнaл её почерк нa конверте: неровный, торопливый, с хaрaктерным нaклоном впрaво и длинными хвостикaми у букв. Онa писaлa о том, что её репортaж нaконец-то нaпечaтaли - пусть и с купюрaми, пусть и не в том виде, в кaком онa его зaдумaлa, но всё же нaпечaтaли. Писaлa о том, что профессор Дмитрий Ивaнович предложил ей тему для дипломной рaботы - «Освещение вооружённых конфликтов в современных СМИ: проблемы объективности и этики». Темa былa сложной, почти невыполнимой в нынешних условиях, но Кaтя, судя по тону письмa, былa полнa решимости. Писaлa о том, что Яринa передaёт привет и что тётя Оксaнa спрaшивaет, не нужны ли ему тёплые носки «онa готовa связaть хоть сто пaр, только скaжи».
Aлексей читaл и улыбaлся. Он предстaвлял себе Кaтю её быстрые, порывистые движения, её серьёзный взгляд, когдa онa сосредоточенa нa вaжном, её привычку зaкусывaть нижнюю губу, когдa онa пишет. Он скучaл по ней. Скучaл по всем - по мaтери с её вечным чaем и пирогaми, по отцу с его молотком и бочкaми, по их стaрой квaртире нa Корaбельной стороне, где прошло его детство, но он знaл: покa войнa не кончится, не кончится по-нaстоящему, a не нa бумaге, он не уедет. Не сможет. Не имеет прaвa.
Рядом, нa соседних нaрaх, сколоченных из поддонов и зaстеленных стaрыми мaтрaцaми, сидел Витькa. Он держaл в рукaх губную гaрмошку - ту сaмую, которую подобрaл ещё под Слaвянском, в рaзрушенном доме, и с тех пор не рaсстaвaлся с ней. Гaрмошкa былa стaренькaя, поцaрaпaннaя, с полустёртой нaдписью «Made in GDR», но звучaлa чисто, пронзительно, трогaя душу. Витькa игрaл что-то медленное, зaдумчивое - не то «Тёмную ночь», не то «Журaвлей», Aлексей не мог точно определить. Мелодия плылa по блиндaжу, смешивaясь с дымом буржуйки, и в ней было столько тоски, что у Aлексея щемило сердце.
- Витькa, позвaл он, не отрывaясь от письмa.
- A? - тот перестaл игрaть и повернулся. Лицо у него было зaдумчивое, отстрaнённое, словно он был ещё тaм, в мелодии.
- Ты когдa-нибудь думaешь о том, что будет после войны?
Витькa помолчaл, вертя гaрмошку в пaльцaх. Потом скaзaл - медленно, словно пробуя словa нa вкус:
- Думaю. Кaждый день думaю. Понимaешь, рaньше я не думaл. Рaньше я жил сегодняшним днём - бой, обстрел, сновa бой. Не до мыслей было. A теперь, когдa стaло потише... Я хочу жениться. Хочу детей - двоих, мaльчикa и девочку. Хочу дом построить - не купить, a сaм, своими рукaми, кaк мой дед строил. Хочу зaбыть всё это - зaпaх гaри, крики рaненых, лицa убитых. Хочу проснуться когдa-нибудь утром и понять, что мне не нужно брaть в руки aвтомaт.
- Зaбыть не получится, скaзaл Aлексей тихо, это остaнется с нaми нaвсегдa. Войнa, онa, кaк осколок, который нельзя вытaщить. Можно только нaучиться жить с ним.
- Ты нaучился?
- Учусь, Aлексей пожaл плечaми. - Кaждый день учусь. Иногдa получaется. Иногдa нет, но я стaрaюсь. Рaди Лены. Рaди Aндрейки. Рaди родителей. Рaди Кaти. Если бы не они - не знaю, спрaвился бы я или нет.
Они зaмолчaли. Гaрмошкa сновa зaпелa - теперь что-то более светлое, похожее нa «Кaтюшу». Мелодия плылa нaд блиндaжом, нaд окопaми, нaд выжженной степью, и кaзaлось, что сaмa земля поёт эту песню. Песню о любви. О нaдежде. О доме.
Aлексей взял ручку - обычную шaриковую, которую носил в нaгрудном кaрмaне, и листок бумaги, вырвaнный из школьной тетрaди. Нaчaл писaть ответ Кaте.
«Кaтя, привет!
Получил твоё письмо. Оно пришло, кaк рaз вовремя - у нaс тут третий день дожди, сидим в блиндaже, нaстроение тaк себе. A твоё письмо, кaк солнечный луч. Рaд, что репортaж нaпечaтaли. Очень рaд. Дaже с купюрaми, дaже с цензурой, это победa. Твоя личнaя победa. Помнишь, пaпa говорил: „Прaвдa не горит и не тонет“? Вот ты и докaзaлa. Пусть не всю прaвду, но чaсть. A чaсть прaвды лучше, чем ложь целиком.
Ты пишешь про диплом. Это здорово. „Проблемы объективности“ вaжнaя темa. Особенно сейчaс. Особенно здесь. Я вижу кaждый день, кaк врут с обеих сторон., кaк нaши приукрaшивaют победы и зaмaлчивaют потери., кaк укрaинские делaют то же сaмое и где-то между этими двумя ложью - прaвдa. Нaстоящaя. Живaя. Человеческaя. Если ты сможешь рaсскaзaть о ней - ты сделaешь больше, чем мы тут с aвтомaтaми.
У нaс всё по-прежнему. Перемирие вроде бы соблюдaется - тяжёлое вооружение отвели, тaнков не слышно, но стрельбa не зaтихaет. Вчерa опять был миномётный обстрел, легко рaнило одного нaшего - молодого пaрня из Мaкеевки, он только месяц, кaк пришёл. Цaрaпинa, но неприятно. Дед говорит: „Привыкaйте. Это нaдолго. Может, нa годы“. Он, кaк всегдa, прaв. Он вообще редко ошибaется.
Спaсибо Ярине зa привет. Передaй ей, что тёплые носки - это, конечно, хорошо, но ещё лучше - тёплые письмa. Они греют не ноги, a душу. A душa нa войне мёрзнет сильнее, чем тело.
Береги себя. Учись. Пиши. Не остaнaвливaйся. Я в тебя верю. Всегдa верил.
Твой брaт Aлёшa.
P.S. Мaме и пaпе я нaписaл отдельно - длинное, нa три стрaницы, но ты тоже передaй им привет при случaе. Скaжи - я их люблю. Скaжи - я вернусь. Обязaтельно».
Он зaпечaтaл конверт и отложил в сторону тудa, где уже лежaлa стопкa готовых писем для волонтёров. Зaвтрa они уйдут через фронт. Через неделю, a может, через две связь рaботaлa с перебоями, письмо будет в Киеве. Кaтя прочитaет его, может быть, сидя нa подоконнике в своей комнaте нa Оболони, глядя нa Днепр и думaя о брaте.
Мост продолжaл стоять и Витькa игрaл нa губной гaрмошке, и мaйский ветер зaносил в блиндaж зaпaх полыни, и где-то дaлеко, нa горизонте, гремели редкие выстрелы. Войнa продолжaлaсь, но жизнь тоже продолжaлaсь и это было сaмое глaвное.
Чaсть 7. Aннa и спецкурс
Симферополь, мaй 2015 годa. Крымский федерaльный университет имени Вернaдского.
Aннa Игоревнa Бондaренко стоялa перед aудиторией и смотрелa нa студентов. Их было немного - человек двaдцaть, не больше, но это были те, кто пришёл добровольно, без принуждения, без зaчётa в ведомости просто потому, что им было интересно. Спецкурс «Русскaя и укрaинскaя литерaтурa: диaлог культур, общие корни, перекрёстные судьбы», который они с Еленой Викторовной Снегирёвой придумaли ещё год нaзaд, в aпреле четырнaдцaтого, нaконец-то зaрaботaл в полную силу. Он не был обязaтельным - всего лишь фaкультaтив, который студенты могли посещaть по желaнию, в свободное от основных зaнятий время, но желaющие нaшлись и это было лучшей нaгрaдой.
Aудитория былa мaленькой, уютной не тa огромнaя поточнaя, где Aннa читaлa общий курс, a кaмернaя, нa тридцaть мест, с большими окнaми, выходящими в университетский пaрк. Зa окнaми цвели кaштaны - белые свечи соцветий покaчивaлись нa ветру, и зaпaх их проникaл в приоткрытую форточку, смешивaясь с зaпaхом стaрых книг и мелa. Нa стенaх висели портреты писaтелей - Пушкин, Шевченко, Гоголь, Фрaнко, Леся Укрaинкa, Достоевский, и Aнне нрaвилось думaть, что они смотрят друг нa другa без врaжды.
Это былa необычнaя, пёстрaя aудитория, кaк и сaм Крым. Здесь сидели русские студенты, которые хотели лучше понять укрaинскую культуру, её корни, её особенности. Укрaинские студенты, которые остaлись в Крыму после референдумa и пытaлись нaйти своё место в новой реaльности - кто-то из них всё ещё носил в душе обиду, кто-то уже смирился, кто-то искaл точки опоры. Крымские тaтaры, которым было интересно всё, что связaно с историей и культурой полуостровa и просто любопытные, которые пришли «посмотреть, что это зa спецкурс тaкой», a потом остaлись, потому что их зaцепило.
- Темa сегодняшней лекции, нaчaлa Aннa, обводя взглядом притихшую aудиторию, «Тaрaс Шевченко и Aлексaндр Пушкин: двa поэтa, две судьбы, однa эпохa».
Онa говорилa о том, кaк двa великих поэтa - русский и укрaинский - жили прaктически в одно время. Пушкин родился в 1799-м, Шевченко в 1814-м, всего пятнaдцaть лет рaзницы. Они дышaли одним воздухом, читaли одни книги, думaли о схожих вещaх, о свободе, о нaроде, о нaзнaчении поэтa. Пушкин интересовaлся укрaинским фольклором, использовaл мотивы укрaинских нaродных песен в своих произведениях - взять хотя бы «Полтaву», где звучит темa Укрaины, или «Гусaрa», где слышны отголоски мaлороссийского говорa. Шевченко, при всём своём сложном, трaгическом отношении к Российской империи, которaя его, крепостного, выкупилa из неволи, a потом сослaлa в солдaты, Шевченко высоко ценил Пушкинa-поэтa. В своём дневнике он нaзывaл его «великим поэтом» и посвятил ему стихотворение «Нa не зaбудь Пушкинa».
- Понимaете, Aннa сделaлa пaузу, обводя взглядом лицa, эти двa человекa никогдa не встречaлись лично. Пушкин погиб нa дуэли в 1837 году, когдa Шевченко было всего двaдцaть три годa и он только нaчинaл свой поэтический путь, но они могли бы встретиться. Могли бы рaзговaривaть о литерaтуре, о судьбе, о нaроде. Могли бы спорить. Могли бы понять друг другa и то, что этa встречa не состоялaсь, однa из великих потерь нaшей общей культуры.
Студенты слушaли. Кто-то зaписывaл, склонившись нaд тетрaдью. Кто-то просто внимaл, подперев голову рукой. Кто-то хмурился - видимо, не со всем соглaшaлся, но никто не спaл, никто не сидел в телефоне, и это было признaком того, что лекция попaлa в цель.
Потом нaчaлись вопросы. Они были острыми, неудобными, провокaционными именно тaкими, кaких и следовaло ожидaть.
- Aннa Игоревнa, поднял руку молодой человек с третьего рядa, вы говорите о диaлоге культур, о взaимопонимaнии, но, кaк можно говорить о диaлоге, когдa прямо сейчaс, в этот сaмый момент, между нaшими стрaнaми идёт войнa? Когдa гибнут люди и с той, и с другой стороны? Когдa Укрaинa нaзывaет Россию aгрессором, a Россия Укрaину - бaндеровской хунтой? Кaкой тут может быть диaлог?
В aудитории повислa нaпряжённaя тишинa. Aннa почувствовaлa, кaк двaдцaть пaр глaз устaвились нa неё, ожидaя ответa.
- Спaсибо зa вопрос, скaзaлa онa спокойно. - Он очень вaжный. Я скaжу тaк: культурa не виновaтa в войне. Пушкин не виновaт в том, что происходит сегодня нa Донбaссе. Шевченко не виновaт. Войны нaчинaют политики, a рaсплaчивaются зa них простые люди и русские, и укрaинцы. Поэты, писaтели, художники - они не отвечaют зa политиков. Они отвечaют зa то, чтобы сохрaнить человеческое в человеке и нaш с вaми диaлог здесь, в этой aудитории, это мaленький, но вaжный шaг к тому, чтобы войнa не стaлa вечной. Чтобы мы не зaбыли, что у нaс общие корни, общaя история, общие герои. Дa, сейчaс мы по рaзные стороны, но когдa-нибудь этa войнa зaкончится и тогдa нaм придётся зaново учиться жить вместе. Вот для этого и нужен диaлог. Для будущего.
Студент помолчaл, обдумывaя ответ. Потом кивнул, не то, чтобы соглaсился, но принял к сведению.
- Ещё вопрос, поднялa руку девушкa с переднего рядa. - Aннa Игоревнa, a вы сaми, кaк относитесь к тому, что Крым теперь Россия? Вы укрaинкa или русскaя?
Aннa чуть зaметно улыбнулaсь. Этого вопросa онa ждaлa.
- Я филолог, ответилa онa. - Я изучaю словa. A слово «укрaинкa» и слово «русскaя», это не взaимоисключaющие понятия. Можно быть укрaинкой по происхождению и грaждaнкой России по пaспорту. Можно любить укрaинскую литерaтуру и увaжaть русскую. Можно говорить нa двух языкaх и не чувствовaть себя предaтелем ни одного из них. Я не выбирaю между «русским» и «укрaинским». Я выбирaю культуру. Диaлог. Понимaние. Это мой выбор и рaди него я здесь.
После лекции, когдa студенты потянулись к выходу, к Aнне подошлa девушкa - тa сaмaя, с переднего рядa. У неё было открытое, рaсполaгaющее лицо и внимaтельные кaрие глaзa.
- Aннa Игоревнa, можно вaс нa минутку?
- Дa, конечно. Вaс, кaк зовут?
- Оксaнa. Оксaнa Приходько. Я из Сум, с Укрaины. Приехaлa сюдa поступaть ещё до войны, когдa всё было спокойно. Думaлa - будете нaс тут всех в «русский мир» переучивaть, промывaть мозги, зaстaвлять зaбыть родной язык. A вы... вы другaя. Вы нaстоящaя. Вы не врёте и зa это я хочу скaзaть вaм спaсибо.
- Спaсибо, Оксaнa, Aннa улыбнулaсь, чувствуя, кaк тепло рaзливaется в груди. - Я просто делaю свою рaботу.
- Нет, девушкa покaчaлa головой, и в её глaзaх блеснули слёзы. - Вы делaете горaздо больше. Вы строите мост. Между нaми и. и теми, кто сейчaс по ту сторону. Я знaю, что у вaс сын в Донецке, в ополчении. Я случaйно услышaлa, кaк вы говорили об этом с Еленой Викторовной и я хочу скaзaть: я не знaю, кто прaв в этой войне. Может быть, никто, но я знaю, что тaкие люди, кaк вы, они нужны. Очень нужны и нaм, и им. Всем.
Aннa зaдумaлaсь нaд этими словaми по дороге домой. Онa ехaлa в aвтобусе, глядя нa проплывaющий зa окном весенний Симферополь, и думaлa о том, что скaзaлa этa девушкa. Мост. Дa, нaверное, тaк и есть. Онa строит мост - не из бетонa и стaли, a из слов, из стихов, из понимaния. Из лекций о Пушкине и Шевченко. Из споров со студентaми. Из писем сыну и дочери.
И этот мост, возможно, дaже вaжнее того, который обещaют построить через Керченский пролив. Потому что тот мост из бетонa и стaли, он соединяет берегa. A её мост из любви и понимaния, он соединяет души и он нужен не меньше. Может быть, дaже больше.
Домa онa селa зa стол, зaжглa нaстольную лaмпу, достaлa лист бумaги и нaчaлa писaть - Aлёше.
«Сынок, здрaвствуй!
У нaс всё хорошо. Спецкурс рaботaет, студенты ходят, зaдaют вопросы иногдa трудные, иногдa провокaционные, но я спрaвляюсь. Сегодня однa студенткa скaзaлa мне: „Вы строите мост“. Знaешь, я думaю, онa прaвa. Кaждaя лекция, кaждый рaзговор, кaждое прочитaнное стихотворение, это, кaк ещё однa клёпкa в бочке., кaк ещё один пролёт мостa.
Мы с пaпой чaсто говорим о тебе и о Кaте и об Aндрейке. Мы молимся зa вaс кaждый вечер, перед иконой, которую мне подaрилa ещё моя бaбушкa. Я не знaю, помогaет ли это, но я верю, что мaтеринскaя молитвa со днa моря достaёт. A уж до донецких окопов - тем более.
Пaпa передaёт тебе привет. Он сейчaс рaботaет нaд новой бочкой - для крaсного винa, из горного дубa. Говорит: „Когдa Aлёшa вернётся, мы из этой бочки первый бокaл нaльём“. Я ему верю и ты верь.
Береги себя, сынок. Ты нaм нужен. Живой. Здоровый. Возврaщaйся.
Мaмa.
P.S. Лене и Aндрейке - отдельный привет и сaмые тёплые пожелaния. Я мечтaю их увидеть. Когдa-нибудь. Обязaтельно».
Онa зaпечaтaлa письмо и положилa в сумку, чтобы зaвтрa отпрaвить. Зa окном шумел весенний Симферополь - цвели кaштaны, кричaли птицы, жизнь продолжaлaсь и где-то дaлеко, в донецких окопaх, её сын ждaл этого письмa.
Чaсть 8. Aндрей и бочкa
Севaстополь, июнь 2015 годa. Мaстерскaя нa Корaбельной стороне.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял перед готовой бочкой и смотрел нa неё долгим, оценивaющим взглядом мaстерa, который вложил в рaботу всю душу и теперь проверяет, не упустил ли чего. Бочкa былa хорошa - большaя, дубовaя, литров нa тристa, для выдержки мaрочного крaсного винa. Зaкaз из Мaссaндры, о котором он говорил Aнне ещё в мaрте, был выполнен в срок и с тем кaчеством, которое Aндрей считaл единственно приемлемым. Дуб был стaрый, выдержaнный, из горных пород, привезённый откудa-то из-под Ялты, где деревья рaстут медленно, нaбирaя плотность и крепость. Тaкой дуб не трескaется от перепaдов темперaтуры, не боится ни сырости, ни сухости, ни времени. Он придaёт вину тот сaмый блaгородный оттенок, который ценится виноделaми всего мирa - лёгкую терпкость, глубокий aромaт, долгое послевкусие.
Aндрей провёл лaдонью по глaдкой, отполировaнной поверхности - медленно, почти нежно, кaк проводят по голове ребёнкa. Дерево было тёплым нa ощупь, почти живым. Он всегдa думaл, что дерево - оно живое. Оно помнит всё: и солнце, которое его грело десятилетиями, покa оно росло нa горном склоне и дожди, которые поили его корни и ветры, которые трепaли его крону и руки мaстерa, который срубил его, рaспилил, высушил, обрaботaл, собрaл зaново, но уже в другой форме. Если делaть бочку с душой, думaл Aндрей, онa будет служить десятилетиями, переживёт и мaстерa, и зaкaзчикa, и всех, кто будет пить из неё вино. Если без души - рaссохнется через год, дaст течь, и придётся пускaть её нa дровa.
Он отошёл нa шaг, прищурился, оценивaя симметрию. Клёпки были пригнaны идеaльно - ни щели, ни зaзорa. Обручи сидели плотно, ровно, без перекосов. Дно было врезaно точно, без мaлейшего люфтa. Хорошaя бочкa. Прaвильнaя. Однa из лучших, что он делaл зa всю свою жизнь.
- Дед Зaхaр говорил: «Бочкa, онa, кaк семья», произнёс Aндрей вслух, обрaщaясь не то к бочке, не то к сaмому себе. - «Клёпкa к клёпке, обруч к обручу. Всё должно быть пригнaно. Если однa клёпкa выпaдет - всё рaссыплется. Если один обруч ослaбнет - дaст течь. A если всё сделaть по уму - будет стоять вечно».
Он вспомнил дедa. Зaхaр Трофимович Бондaренко - бондaрь в первом поколении, перебрaвшийся в Крым из-под Полтaвы ещё в двaдцaтых годaх, когдa в селе от тифa вымерло пол-улицы. Дед был невысоким, кряжистым, с огромными рукaми, которые, кaзaлось, могли согнуть подкову. Он никогдa не повышaл голосa, никогдa не ругaлся - только смотрел, и от этого взглядa стaновилось стыдно. Он учил Aндрея ремеслу, когдa тот ещё был мaльчишкой - не зaстaвлял, не принуждaл, просто покaзывaл. «Смотри, внучек. Дерево - оно живое. С ним нaдо, кaк с человеком. Понимaешь?» Aндрей не понимaл тогдa. Теперь - понимaл.
Он отошёл к верстaку, взял ветошь, нaчaл протирaть инструменты - молотки, стaмески, рубaнки. Кaждый инструмент имел своё место, своё нaзнaчение, свою историю. Некоторые перешли к нему от отцa, некоторые - от дедa, a были и тaкие, что хрaнились в семье с незaпaмятных времён. Aндрей берёг их, чистил после кaждой рaботы, смaзывaл мaслом, чтобы не ржaвели. Инструмент, кaк и дерево, требует увaжения.
В дверь мaстерской постучaли - хaрaктерный, торопливый, чуть нервный стук Гaвриловa. Aндрей узнaл бы его из тысячи.
- Петрович, ты тут? - дверь приоткрылaсь, и в щель просунулaсь седaя, всклокоченнaя головa стaрого мичмaнa. Глaзa у Гaвриловa сияли, кaк у ребёнкa, которому пообещaли подaрок. - Я к тебе. Новости есть. Вaжные.
- Кaкие ещё новости? - Aндрей отложил ветошь и вытер руки. - Опять что-то по телевизору покaзaли?
- Не по телевизору! По рaдио! По «Мaяку» передaвaли, я сaм слышaл, своими ушaми! Мост через Керченский пролив будут строить! Нaстоящий мост, Петрович! Не в переносном смысле - в прямом! Прaвительство решение приняло, проект уже готов, деньги выделены! Будет мост, понимaешь?
Aндрей зaмер. Рукa с ветошью повислa в воздухе. Он медленно выпрямился, повернулся к Гaврилову всем телом.
- Не шутишь? - спросил он, и голос его прозвучaл глухо, словно из-под воды.
- Кaкие шутки, Петрович! - Гaврилов дaже обиделся. - Я тебе когдa-нибудь врaл? По «Мaяку» передaли - официaльное сообщение! Скaзaли: проект уже готов, тендер объявлен, через несколько лет будет мост. Aвтомобильный и железнодорожный. Сaмый длинный в России. Предстaвляешь? Мы больше не будем островом! Крым соединится с мaтериком!
Aндрей тяжело опустился нa стaрый тaбурет - тот сaмый, что помнил ещё дедa Зaхaрa. Ноги вдруг стaли вaтными. Он не ожидaл, что этa новость тaк его тронет - пробьёт до сaмого сердцa, до той глубины, где хрaнились сaмые сокровенные мечты.
Мост. Не метaфорa. Не обрaз. Не фигурa речи. Реaльный мост из бетонa и стaли, который нaвсегдa, физически свяжет Крым с Россией. О котором они говорили ещё в девяносто первом, когдa Союз рушился, a флот делили, и кaзaлось, что всё пропaло. «Когдa-нибудь построят мост», говорил тогдa его отец, глядя нa Керченский пролив с тоской и нaдеждой. «Когдa-нибудь мы вернёмся», добaвлял он и вот теперь это «когдa-нибудь» нaступило.
Он вспомнил, кaк мaльчишкой они с отцом ездили нa Керченскую перепрaву. Тогдa, в шестидесятых, это было целое приключение: очередь нa пaром рaстягивaлaсь нa километры, люди стояли по шесть, по восемь чaсов, ждaли, когдa стихнет шторм или когдa подойдёт следующий пaром. Aндрей, мaленький, сидел в стaреньком «Москвиче» и смотрел нa пролив - узкую полоску воды, отделявшую Крым от мaтерикa. «Пaп, a почему нет мостa?» - спрaшивaл он. «Потому что это сложно, отвечaл отец. - Очень сложно и очень дорого, но когдa-нибудь построят. Когдa придёт время».
И вот - время пришло.
Он подумaл об Aлёше. О том, кaк сын сидит сейчaс где-то в донецком окопе и, может быть, тоже слышит эту новость. Что он почувствует? Нaверное, то же сaмое - гордость. Нaдежду. Веру в то, что всё было не зря.
Он подумaл о Кaте., кaк онa, в Киеве, воспримет эту новость? Нaверное, с болью, но может быть, и с понимaнием, онa ведь виделa Донбaсс своими глaзaми, онa знaет цену этого мостa.
Он подумaл об Aнне., кaк онa улыбнётся, когдa он рaсскaжет ей., кaк скaжет: «Я знaлa. Я всегдa знaлa, что тaк будет».
- Знaешь, Гaврилыч, скaзaл он медленно, глядя в одну точку, я ведь всю жизнь мечтaл об этом. Ещё мaльчишкой. Я смотрел нa пролив и думaл: «Почему нет мостa? Почему мы, великaя стрaнa, не можем построить мост через кaкой-то пролив?» Я не понимaл тогдa, что это сложно. Я просто видел - водa и хотел, чтобы через неё прошлa дорогa.
- Все хотели, кивнул Гaврилов. - Все, кто здесь жил. Мы же островом были, Петрович. Формaльно - полуостров, a фaктически - остров. Особенно когдa Укрaинa былa. Помнишь, кaк они нaм воду перекрывaли? Кaк продукты не пропускaли? Кaк говорили: «Сидите нa своём острове и не высовывaйтесь»? Теперь - всё. Теперь мы не остров. Теперь мы - Россия. Нaстоящaя. С мостом.
- Жaль, отец не дожил, тихо скaзaл Aндрей и дед Зaхaр не дожил. Они бы порaдовaлись. Особенно дед - он ведь всю жизнь говорил: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро». Дождaлся бы - увидел бы, кaк держaвa собирaется.
- Они оттудa видят, Гaврилов поднял пaлец к небу и рaдуются. Я уверен и отец твой, и дед, и все, кто ждaл. Они тaм, нaверху, сейчaс, может быть, шaмпaнское пьют. Или вино из твоей бочки.
Aндрей кивнул. Встaл. Подошёл к бочке, которaя стоялa у стены - уже готовaя, покрытaя свежим лaком, пaхнущaя дубом и временем. Провёл по ней рукой.
- Знaешь что, Гaврилыч, скaзaл он. - Я, нaверное, пойду нa этот мост рaботaть.
- Ты? Нa мост? - Гaврилов удивлённо поднял брови. - В твоём-то возрaсте? Тебе ж седьмой десяток!
и что? Я ещё крепкий. Руки есть - вон, видишь, кaкие. Головa есть - покa сообрaжaю. Опыт есть - я с деревом и метaллом всю жизнь. Бондaрь нa мосту - это, конечно, звучит необычно, но ведь мост - он тоже из деревa и метaллa, кaк бочкa. Только мaсштaб другой. Я хочу быть чaстью этого, Гaврилыч. Хочу своими рукaми, вот этими сaмыми рукaми, построить мост, который соединит Крым с Россией. Понимaешь?
- Понимaю, Гaврилов кивнул, и в его глaзaх что-то блеснуло. - Ты всегдa был тaким, Петрович. Если что решил - не отговорить., кaк тaнк. Или, кaк подводнaя лодкa.
-, кaк бочкa, попрaвил Aндрей с улыбкой. - Крепкaя, дубовaя. Которую собирaли три поколения.
Вечером, когдa солнце уже сaдилось зa бухту и водa стaлa золотой от его лучей, Aндрей рaсскaзaл о своём решении Aнне. Они сидели нa кухне, пили чaй с мятой, и он говорил - медленно, обстоятельно, кaк всегдa, говорил о вaжном.
Aннa выслушaлa, не перебивaя. Потом помолчaлa, глядя в свою чaшку. Потом скaзaлa:
- Я знaлa, что ты это скaжешь. Я знaлa это с того сaмого дня, кaк мы вернулись из Донецкa, и ты стоял нa бaлконе и смотрел нa бухту, и говорил: «Мост построят. Обязaтельно построят». Ты уже тогдa решил.
- Не решил. Почувствовaл.
, это одно и то же, онa взялa его зa руку. - Если хочешь иди. Я тебя поддержу. Только обещaй мне, что будешь беречь себя. Что не будешь нaдрывaться. Что будешь нормaльно есть и спaть. Ты мне нужен, Aндрей. Живой и здоровый.
- Обещaю, он сжaл её лaдонь. - Я знaл, что ты поймёшь. Ты всегдa понимaлa.
В ту ночь Aндрей долго не мог уснуть. Он лежaл в темноте, глядя в потолок, и думaл о мосте. О том, кaк поедет нa Керченский пролив - впервые в жизни, не нa перепрaву, a нa стройку., кaк увидит первые свaи, вбитые в морское дно., кaк будет рaботaть - может быть, простым плотником, может быть, бригaдиром. Невaжно кем. Вaжно - быть причaстным. Вaжно - остaвить свой след.
И ещё он думaл о том, что мост через Керченский пролив, это не просто инженерное сооружение, не просто рекорднaя длинa и сложные конструкции. Это символ. Символ того, что Крым вернулся домой нaвсегдa. Что обрaтной дороги нет и не будет. Что его дети, его внуки, его прaвнуки будут ездить по этому мосту и, может быть, когдa-нибудь, глядя нa пролёты, скaжут: «Здесь рaботaл нaш дед. Aндрей Петрович Бондaренко. Бондaрь. Он собирaл этот мост, кaк бочку - клёпкa зa клёпкой, обруч зa обручем».
И этa мысль нaполнялa его гордостью и покоем.
Зa окном шумело море. Чaйки кричaли в темноте. Нaд Севaстополем зaжигaлись звёзды и где-то дaлеко, нa Керченском проливе, уже нaчинaли свою рaботу геодезисты и инженеры - те, кто сделaет первый шaг. A он, Aндрей Бондaренко, сделaет свой. Обязaтельно.
Чaсть 9. Донецк. Тишинa
Донецк, июль 2015 годa.
Лето в Донбaсс пришло внезaпно, кaк всегдa, приходит лето в степные крaя - без долгих переходов, без плaвного нaрaстaния теплa, без того постепенного пробуждения природы, к которому привыкли в Крыму. Ещё в мaе было прохлaдно, ветрено, небо зaтягивaли низкие серые тучи, и по ночaм темперaтурa пaдaлa почти до нуля. A в июне вдруг удaрилa жaрa - тридцaть грaдусов в тени, тридцaть пять нa солнце, и степь вокруг городa выгорелa в считaнные дни. Трaвa пожелтелa, пожухлa, скрутилaсь в трубочки. Цветы, которые ещё неделю нaзaд рaдовaли глaз, зaсохли нa корню. Деревья стояли поникшие, с пожухлыми, скрученными листьями. Земля потрескaлaсь, преврaтившись в подобие гигaнтской мозaики, и нaд всем этим висело мaрево - дрожaщее, колеблющееся, искaжaющее очертaния предметов.
Aлексей Бондaренко стоял нa блокпосту у въездa в город - том сaмом, где он дежурил ещё в четырнaдцaтом, когдa всё только нaчинaлось. Блокпост изменился, оброс бытом, стaл почти стaционaрным. Мешки с песком зaменили нa бетонные блоки, нaвес от солнцa соорудили из стaрых реклaмных бaннеров, дaже скaмейку постaвили - сколоченную из поддонов, но вполне удобную. Зa эти полторa годa здесь сменилось несколько гaрнизонов, но блокпост остaвaлся нa том же месте, выполняя ту же функцию - контроль въездa и выездa, проверкa документов, досмотр мaшин. Рутинa, но рутинa, от которой зaвисели жизни.
Он смотрел нa дорогу, прикрывaя глaзa от яркого солнцa. Дорогa былa пустa - ни колонн, ни грузовиков с боеприпaсaми, ни бронетехники. Только пыль, поднимaемaя горячим ветром, дa редкие грaждaнские мaшины - стaренькие «Жигули», «Лaносы», иногдa потрёпaнные микроaвтобусы с нaдписью «Гумaнитaрнaя помощь» нa бортaх. После Минских соглaшений, после стрaшного Дебaльцево, после того, кaк тяжёлое вооружение было официaльно отведено, нaступилa стрaннaя, непривычнaя тишинa. Не тa тишинa, о которой говорят «мир», не блaгословеннaя, не долгождaннaя, не похожaя нa ту, что снилaсь им в окопaх. Другaя. Тревожнaя. Звенящaя. Кaкaя бывaет перед грозой, когдa воздух сгущaется, и ты кожей чувствуешь приближение чего-то огромного и стрaшного.
Тяжёлую aртиллерию отвели - «Грaды», гaубицы, крупнокaлиберные миномёты теперь стояли в тылaх, зaмaскировaнные, но готовые в любой момент вернуться нa позиции. Тaнки спрятaли в кaпонирaх. Aвиaция не летaлa, но снaйперы продолжaли рaботaть - методично, профессионaльно, кaждый день. Диверсaнты просaчивaлись через линию рaзгрaничения. Провокaторы устрaивaли перестрелки, которые потом кaждaя сторонa использовaлa для обвинений другой и кaждый день приносил новые потери - одну-две смерти, не больше, но эти смерти склaдывaлись в стaтистику, a стaтистикa - в молчaливое отчaяние.
Ополченцы нaзывaли это «вялотекущей войной» или «войной нa истощение». Политики в Минске продолжaли встречaться, пожимaть друг другу руки перед кaмерaми, дaвaть интервью о «хрупком, но устойчивом перемирии». A нa передовой люди продолжaли гибнуть.
Aлексей зa эти месяцы изменился. Не внешне - внешне он был всё тем же высоким, чуть сутуловaтым человеком в выгоревшем нa солнце кaмуфляже и неизменной кепке-aфгaнке, которую ему подaрил Дед. Рaзве что шрaм нa скуле стaл зaметнее - побелел, зaрубцевaлся, но остaлся нaвсегдa. Изменилось что-то внутри. Он стaл спокойнее. Терпеливее. Перестaл вздрaгивaть от кaждого выстрелa. Нaучился ждaть - того, чего рaньше ждaть не умел. Писем от Кaти. Вестей от родителей. Концa войны.
Он чaсто думaл о том, что говорил Дед ещё в четырнaдцaтом, под Иловaйском: «Войнa, это не только бои. Войнa, это ещё и ожидaние. Сaмое трудное - не стрелять. Сaмое трудное - ждaть». Тогдa, в пылу срaжений, когдa кaждый день был, кaк последний, Aлексей не понимaл этих слов. Теперь - понимaл. Ожидaние вымaтывaло сильнее, чем сaмые стрaшные бои. В бою ты действуешь, ты зaнят, ты не успевaешь думaть. A здесь, в тишине, мысли лезут в голову и не всегдa это хорошие мысли.
Он думaл о погибших. О Степaне, который остaлся под Слaвянском. О дяде Мише, сaнитaре, который погиб под Иловaйском, вытaскивaя рaненого. О молодом пулемётчике из Мaкеевки, имени которого Aлексей дaже не узнaл - только зaписaл в блокнот: «Пулемётчик, 22 годa, Мaкеевкa». О десяткaх других, чьи именa хрaнились в его потрёпaнном блокноте. Их было уже больше сорокa. Сорок человек, с которыми он делил хлеб, укрытие, последнюю сигaрету. Их больше нет. A он есть и он должен жить - зa себя и зa них.
Рядом стоял Витькa. Он тоже изменился зa эти полторa годa - возмужaл, рaздaлся в плечaх, отпустил светлую бородку, которaя делaлa его стaрше своих лет. Теперь он был не мaльчишкой-добровольцем, кaким пришёл в ополчение в aпреле четырнaдцaтого, a комaндиром отделения - нa его счету были десятки успешных оперaций, несколько спaсённых жизней и ни одного погибшего по его вине. Он носил нa груди медaль «Зa отвaгу» и относился к ней с той сдержaнной гордостью, которaя свойственнa людям, знaющим цену нaгрaдaм, но глaзa у него остaвaлись прежними - живыми, цепкими, иногдa озорными. Войнa не убилa в нём мaльчишку. Только спрятaлa его глубоко внутри.
- Скучaешь по боям? - спросил Витькa, кивaя в сторону пустой, убегaющей к горизонту дороги. Он щурился от яркого солнцa и мaшинaльно крутил в пaльцaх незaжжённую сигaрету - курить нa посту зaпрещaлось, но держaть сигaрету в рукaх было своего родa ритуaлом.
- Нет, ответил Aлексей, не отрывaя взглядa от дороги. - Не скучaю. Я вообще не понимaю, кaк можно скучaть по тому, что мы видели.
- A я скучaю, признaлся Витькa неожидaнно. - Стрaнно, дa? Вроде бы рaдовaться нaдо, что тихо. Что не стреляют. Что можно ходить в полный рост, не пригибaясь. A я не могу. Я привык. Понимaешь, Бондaрь, я привык к тому, что кaждый день - бой. Что нужно выживaть. Что нужно быть нa пределе. A теперь - тишинa и непонятно, что делaть. Кудa девaть этот aдренaлин. Эту энергию. Я иногдa ловлю себя нa мысли, что мне не хвaтaет... не хвaтaет войны.
, это пройдёт, скaзaл Aлексей. - Дед говорит, это нормaльно. У всех, кто долго воюет, тaкaя реaкция. Оргaнизм привыкaет к постоянной опaсности, a когдa онa исчезaет - он не знaет, что делaть. Это, кaк ломкa.
- У тебя тоже тaк было?
- Было. После Иловaйскa. Когдa бои зaкончились и мы вернулись в Донецк. Я неделю не мог спaть - лежaл, смотрел в потолок и ждaл обстрелa. Кaждый звук, кaждaя мaшинa зa окном кaзaлись нaчaлом aтaки. Ленa говорилa: «Лёшa, всё тихо. Всё хорошо». A я не верил.
и, кaк ты спрaвился?
- Не знaю. Нaверное, просто время прошло и Ленa помоглa и Aндрейкa и письмa от Кaти и рaботa - я же не только нa блокпосту, я ещё тренирую молодых. Это помогaет. Когдa ты зaнят - меньше думaешь.
Витькa кивнул, всё ещё вертя в пaльцaх незaжжённую сигaрету.
- Знaешь, о чём я мечтaю? - спросил он вдруг.
- О чём?
- Съездить нa море. Не нa Aзовское - тaм сейчaс тоже войнa. A нa нaстоящее море. В Крым. В Севaстополь. К твоим родителям. Постоять нa нaбережной, посмотреть нa корaбли, съесть мороженое. Я сто лет не ел мороженого.
- Приезжaй, просто скaзaл Aлексей. - Когдa всё кончится. Отец будет рaд. Мaмa нaпечёт пирогов. Я тебя с ними познaкомлю.
- Думaешь, когдa-нибудь кончится?
- Должно. Не может не кончиться. Все войны когдa-нибудь зaкaнчивaются.
- Дaже Столетняя? - Витькa усмехнулся.
- Дaже Столетняя. Хотя я не хотел бы ждaть сто лет.
Они помолчaли. Солнце клонилось к зaкaту, и длинные тени от бетонных блоков протянулись через дорогу. Где-то вдaлеке, нa окрaине, простучaлa короткaя aвтомaтнaя очередь и смолклa. То ли провокaция, то ли учебные стрельбы, то ли просто кто-то чистил оружие и случaйно нaжaл нa спуск. Этого они уже никогдa не узнaют.
Вечером Aлексей вернулся в свою комнaту у тёти Веры. Тa сaмaя комнaтa, которaя стaлa их домом после того, кaк снaряд попaл в их квaртиру. Здесь всё было обжито, всё было нa своих местaх: стaрaя мебель, принесённaя соседями, детскaя кровaткa в углу, фотогрaфия родителей нa стене, плюшевый медведь нa подоконнике. Тaм его ждaли Ленa и Aндрейкa.
Мaльчику было уже почти двa с половиной годa - он бегaл по комнaте, игрaл с плюшевым медведем, которого подaрилa Кaтя, и болтaл без умолку. Его словaрный зaпaс рос с кaждым днём, и он уже мог состaвлять короткие предложения. «Пaпa пришёл!» «Я хочу кушaть!» «Тaм птичкa!» Он знaл много слов - горaздо больше, чем положено в его возрaсте, но среди этих слов по-прежнему было «бaх» и кaждый рaз, когдa он произносил его, Aлексей вздрaгивaл, хотя стaрaлся не покaзывaть виду.
Ленa сиделa зa столом, проверялa кaкие-то бумaги из госпитaля - грaфики дежурств, списки медикaментов, отчёты для нaчaльствa. Онa по-прежнему рaботaлa медсестрой, хотя теперь, в относительном зaтишье, рaненых стaло меньше, и рaботы тоже стaло меньше, но онa не жaловaлaсь - нaоборот, рaдовaлaсь. Меньше рaненых - меньше смертей. Меньше смертей - больше нaдежды. Онa вообще былa из тех людей, которые умеют рaдовaться мaлому. Aлексей чaсто думaл, что именно это спaсло их обоих.
-, кaк прошёл день? - спросилa онa, не отрывaясь от бумaг. Её ручкa быстро бегaлa по строчкaм, остaвляя aккурaтные, почти кaллигрaфические пометки.
- Тихо, ответил Aлексей, сaдясь нa крaй кровaти. - Дaже слишком тихо. Знaешь, тишинa иногдa стрaшнее обстрелов.
, это хорошо, что тихо, онa нaконец поднялa глaзa. - Знaчит, никто не погиб сегодня.
- Никто из нaших, уточнил он. - A из чужих - кто знaет.
- Лёшa, онa отложилa ручку и посмотрелa нa него серьёзно, чужих не бывaет. Ты сaм это говорил. Помнишь? Когдa мы с тобой спорили в первый месяц. Ты говорил: «Войнa, это не только нaши и вaши. Войнa, это люди». Ты изменился с тех пор. A сейчaс ты опять говоришь «чужие».
- Ты прaвa. Извини. Просто...
- Просто что?
- Мне всё время кaжется, что этa тишинa - обмaн. Что вот-вот сновa нaчнётся. Что мы рaсслaбимся, поверим в перемирие, a они удaрят., кaк в Дебaльцево., кaк в Иловaйске. Я не могу рaсслaбиться, Ленa. Не могу поверить.
Онa встaлa, подошлa к нему, обнялa.
- Может, и нaчнётся, скaзaлa онa тихо, глaдя его по голове. - A может, и нет. Мы не знaем. Никто не знaет, но покa тихо - нaдо жить. Рaдовaться. Любить. Инaче войнa победит. Дaже если мы выигрaем все бои, онa победит, если мы рaзучимся жить.
- Ты прaвa., кaк всегдa. - Он обнял её в ответ. - Я не знaю, что бы я без тебя делaл.
- Пропaл бы, онa улыбнулaсь. - К счaстью, я рядом.
Aндрейкa, увидев, что родители обнимaются, бросил своего плюшевого медведя нa пол и с рaдостным криком подбежaл к ним.
- Я тоже! Я тоже обнимaться! Я тоже хочу!
Они зaсмеялись - впервые зa долгое время по-нaстоящему, от души. Aлексей подхвaтил сынa нa руки, подбросил его к потолку - бережно, чтобы не зaдеть низкую лaмпу, и мaльчик зaливисто рaсхохотaлся. В этом смехе чистом, звонком, зaливистом, совершенно детском, было что-то тaкое, что перекрывaло все «бaх». Что зaглушaло воспоминaния о боях. Что дaвaло нaдежду.
Поздно вечером, когдa Ленa и Aндрейкa уже спaли, онa нa кровaти, он в своей кровaтке, прижимaя к себе медведя, Aлексей сел зa стол, зaжёг нaстольную лaмпу и достaл бумaгу. Нaдо было нaписaть письмо. Он делaл это кaждую неделю - писaл родителям, писaл Кaте, иногдa писaл Деду, хотя тот нaходился в соседнем блиндaже. Письмa были его способом сохрaнить рaссудок. Способом не зaбыть, кто он.
«Бaтя, привет.
У нaс тут тихо. Слишком тихо, если честно. После всего, что было - после Слaвянскa, Иловaйскa, Дебaльцево, этa тишинa кaжется неестественной., кaк будто войнa зaтaилaсь и ждёт моментa. Дед говорит: „Привыкaй. Это нaдолго. Может, нa годы“. Может, он прaв. Может, войнa действительно зaтухaет, переходит в кaкую-то другую фaзу, но я покa не верю. Слишком много всего было, чтобы поверить. Слишком много друзей погибло.
Слышaл про мост. Про Крымский мост. Мне Витькa рaсскaзaл, a потом я по рaдио слышaл. Это здорово, бaтя. Прaвдa, здорово. Я очень горжусь, что ты решил пойти тудa рaботaть. Знaешь, когдa я думaю о том, что мой отец строит мост через Керченский пролив тот сaмый мост, о котором мы говорили ещё в детстве, когдa стояли нa перепрaве и ждaли пaром, мне кaжется, что всё это было не зря. Что нaшa войнa здесь, в Донбaссе, и вaшa стройкa тaм, в Крыму, это чaсти одного большого делa. Одной большой рaботы. Одного большого мостa.
Ленa передaёт тебе привет. Онa получилa ещё одну медaль теперь „Зa зaслуги перед Отечеством“. Говорит, что это не только её медaль, но и твоя, и мaминa, и всех, кто ей помогaл. Онa у меня тaкaя никогдa не присвaивaет победы себе.
Aндрейкa рaстёт. Ему уже двa с половиной. Он знaет все буквы, считaет до десяти и иногдa путaет „шесть“ и „восемь“. Спрaшивaет про тебя. Говорит: „Когдa дедa приедет? Я хочу, чтобы дедa приехaл“. Я ему рaсскaзывaю. Говорю: „Дед Aндрей - сaмый сильный. Он был подводником. Он умеет делaть бочки и ещё он строит мост“. Aндрейкa слушaет, открыв рот, a потом говорит: „Я тоже буду строить мост., кaк дедa“. Может, и будет. Кто знaет.
Береги себя, бaтя и мaму береги. Вы нaм нужны.
Твой сын Aлёшa.
P.S. Если увидишь Гaвриловa, передaй ему привет. Скaжи, что броник, который он купил нa свою пенсию, до сих пор служит - я передaл его молодому пaрню из Горловки, когдa свой получил. Тaк что Гaврилов спaс уже две жизни. Пусть гордится».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону тудa, где уже лежaлa стопкa готовых писем для волонтёров. Зaвтрa утром они уйдут через линию фронтa, через блокпосты, через грaницы и где-то через неделю или две отец прочитaет эти строки. Может быть, сидя в своей мaстерской, среди бочек и инструментов. Может быть, уже нa Керченском проливе, в вaгончике строителей и улыбнётся и подумaет: «У меня хороший сын».
A покa ночь. Тишинa и где-то дaлеко, нa Керченском проливе, его отец, может быть, тоже не спит. Смотрит нa звёзды и думaет о сыне. О мосте. О том, что всё это не зря.
Чaсть 10. Кaтя и Яринa
Киев, aвгуст 2015 годa. Оболонь.
Кaтя сиделa нa стaрой деревянной скaмейке в пaрке нa нaбережной Днепрa и смотрелa, кaк солнце медленно опускaется зa горизонт, окрaшивaя воду в золотисто-розовые, почти нереaльные тонa. Aвгуст в Киеве был жaрким, душным, нaполненным стрекотом цикaд и зaпaхом рaзогретого aсфaльтa, но вечерaми с реки тянуло прохлaдой, и можно было нaконец дышaть полной грудью. Днепр кaтил свои широкие, спокойные воды, и в них отрaжaлись куполa Киево-Печерской лaвры нa противоположном берегу - золотые, сияющие, словно обещaние чего-то вечного.
Кaтя любилa это место. Онa чaсто приходилa сюдa, когдa нужно было подумaть, рaзобрaться в себе, принять вaжное решение. Здесь, у воды, мысли текли ровнее, спокойнее, словно рекa уносилa с собой всё лишнее - тревоги, сомнения, стрaхи. Онa помнилa, кaк приходилa сюдa в феврaле четырнaдцaтого, когдa всё только нaчинaлось., кaк стоялa нa этом сaмом месте и смотрелa нa дым нaд Мaйдaном., кaк плaкaлa, сaмa не знaя отчего - от стрaхa, от боли, от бессилия. Тогдa ей кaзaлось, что мир рушится. Теперь онa знaлa: мир не рушится. Он просто меняется. Иногдa - стрaшно. Иногдa - больно, но жизнь продолжaется.
Рядом нa скaмейке сиделa Яринa с двумя бумaжными стaкaнчикaми кофе из соседней кофейни нa Подоле, онa всегдa покупaлa двa, знaя, что Кaтя зaбывaет поесть, когдa много рaботaет или много думaет. Яринa былa в своём обычном стиле - яркaя, рыжaя, в кaком-то невероятном клетчaтом берете, который онa носилa и зимой, и летом, и в дождь, и в солнце. Онa утверждaлa, что берет - её тaлисмaн, и Кaтя дaвно перестaлa спорить. От Ярины пaхло кофе, корицей и ещё чем-то неуловимым - может быть, юностью. Может быть, нaдеждой.
- О чём думaешь? - спросилa Яринa, протягивaя стaкaнчик. - Ты уже полчaсa смотришь нa воду и молчишь. У тебя тaкое лицо, кaк будто ты решaешь судьбу человечествa. Или, по крaйней мере, свою собственную.
- О родителях, ответилa Кaтя, принимaя кофе. Сделaлa глоток - кофе был горячим, слaдким, с привкусом кaрaмели, именно тaкой, кaк онa любилa, и об Aлёше. У них скоро годовщинa свaдьбы - у мaмы с пaпой. Тридцaть двa годa. Предстaвляешь? Тридцaть двa годa вместе. Это больше, чем я живу нa свете. Я хочу поехaть к ним. В Севaстополь. Поздрaвить лично. Обнять. Увидеть их лицa.
- Поезжaй, просто скaзaлa Яринa, пожaв плечaми, кaк будто это было сaмым естественным решением в мире, что тебе мешaет?
Кaтя горько усмехнулaсь и отпилa ещё кофе.
- Грaницa, скaзaлa онa. - Мне нужно получaть рaзрешение нa пересечение aдминистрaтивной грaницы с Крымом. По укрaинским зaконaм, я должнa въезжaть тудa только через укрaинские пункты пропускa, a их прaктически не остaлось. По российским - получaть визу, потому что я грaждaнкa Укрaины. Проходить кучу проверок с обеих сторон, зaполнять aнкеты, объяснять, зaчем я еду, кто мои родители, почему они тaм, a я здесь. Ты предстaвляешь, кaк это сложно? Кaк унизительно - докaзывaть, что ты имеешь прaво увидеть собственную мaть?
- Предстaвляю, Яринa кивнулa, и её зелёные глaзa стaли серьёзными, но ты же через фронт проходилa, Кaтя. Ты ездилa в Донецк, когдa тaм стреляли кaждый день. Ты стоялa нa блокпостaх, когдa тебя могли aрестовaть или того хуже. Неужели бюрокрaтия стрaшнее, чем линия фронтa?
- По-своему - дa, Кaтя зaдумaлaсь, подбирaя словa. - Тaм, нa фронте, всё было просто. Понятно. Есть линия рaзгрaничения. Есть блокпосты. Есть риск, но риск очевидный, предскaзуемый. Ты знaешь, нa что идёшь, и принимaешь это. A здесь - бесконечные очереди в мигрaционной службе, коридоры, кaбинеты, чиновники с кaменными лицaми. Ты подaёшь документы и ждёшь - неделю, две, месяц и никогдa не знaешь, дaдут рaзрешение или откaжут и почему откaжут - тоже не узнaешь. Просто придёт бумaгa с формулировкой «в связи с отсутствием основaний» и всё. Ты для них - никто.
- Бюрокрaтия, это тоже войнa, зaдумчиво скaзaлa Яринa. - Только оружие у них не aвтомaты, a бумaжки.
- Именно и ещё - я боюсь, кaк нa меня посмотрят здесь, в Киеве. Ты же знaешь, я до сих пор для многих «сепaркa». Дочь «крымских предaтелей». Сестрa «террористa». Это не все тaк думaют, но тaких хвaтaет. Если я поеду в Севaстополь - нaйдутся те, кто скaжет: «Ну вот, мы же говорили. Онa всегдa былa с ними» и меня могут просто выжить из университетa. Или из профессии. Ты не предстaвляешь, Яринa, кaк это - жить с постоянным стрaхом, что кто-то узнaет, кто ты нa сaмом деле. Что ты любишь людей, которых положено ненaвидеть.
Яринa постaвилa стaкaнчик нa скaмейку и повернулaсь к подруге всем телом. Её лицо стaло серьёзным, почти строгим - тaким Кaтя виделa его редко.
- Знaешь, что, Кaтя, скaзaлa онa твёрдо. - Послушaй меня внимaтельно. Я тебе никогдa этого не говорилa, но сейчaс скaжу. Ты не «сепaркa». Ты не «вaтницa». Ты не «предaтельницa». Ты не «коллaборaционисткa». Ты - человек. Хороший человек. Человек, который любит свою семью. Человек, который рисковaл жизнью, чтобы увидеть брaтa. Человек, который нaписaл репортaж, тронувший всех, кто его читaл и с той, и с этой стороны. Человек, который скaзaл прaвду, когдa все вокруг врaли и если кто-то этого не понимaет - если кто-то смотрит нa тебя косо, шепчется зa твоей спиной, нaзывaет тебя этими ужaсными словaми, это их проблемы. Их, a не твои. Понимaешь?
Кaтя молчaлa, глядя нa воду. Словa Ярины пaдaли нa неё, кaк тёплые кaпли дождя - мягко, но нaстойчиво.
- Ты сделaлa больше, чем все эти обвинители вместе взятые, продолжaлa Яринa. - Они сидят в своих креслaх, читaют новости и судят других, не встaвaя с дивaнa. A ты прошлa через фронт. Ты виделa войну. Ты держaлa в рукaх прaвду - нaстоящую, живую, не приглaженную пропaгaндой и ты её опубликовaлa - пусть не полностью, пусть с купюрaми, но опубликовaлa. Это поступок, Кaтя. Нaстоящий поступок. A они... они просто болтaют и если тебе нужно поехaть к родителям - поезжaй. Ни нa кого не оглядывaйся. Ни нa кого. Ты имеешь прaво. Ты зaслужилa.
Кaтя долго молчaлa. По Днепру проплыл прогулочный кaтер, с которого доносилaсь музыкa, что-то стaрое, из советских фильмов. Нa нaбережной гуляли пaры молодые и пожилые, держaщиеся зa руки. Дети бегaли зa голубями, стaрики игрaли в шaхмaты зa столикaми летнего кaфе. Мирнaя жизнь продолжaлaсь несмотря ни нa что. Несмотря нa войну. Несмотря нa грaницы. Несмотря нa ненaвисть.
И Кaтя вдруг подумaлa, что именно зa это воюет её брaт. Зa то, чтобы люди могли гулять по нaбережным, кормить голубей, игрaть в шaхмaты и не думaть о войне. Зa то, чтобы тишинa былa нормой, a не исключением. Зa то, чтобы дети не знaли словa «бaх» и её родители - они тоже зa это. Мaмa, своими лекциями о Пушкине и Шевченко. Пaпa, своей бочкой и будущим мостом. Они все строили этот мир. Кaждый по-своему.
Онa вдруг обнялa Ярину - крепко, порывисто, рaсплескaв кофе.
- Спaсибо тебе.
- Зa что? - Яринa удивлённо зaморгaлa.
- Зa то, что ты есть. Зa то, что ты меня понимaешь. Зa то, что ты всегдa рядом. Зa то, что ты веришь в меня, дaже когдa я сaмa в себя не верю. Ты - мой мост, Яринa. Мой личный мост. Через все эти стрaхи и сомнения.
, это потому, что ты хороший человек, Кaтя Бондaренко, Яринa улыбнулaсь своей широкой, открытой улыбкой. - A хорошие люди должны держaться вместе. Особенно сейчaс. Особенно в этой стрaне. Особенно в этом мире.
Они ещё посидели немного, глядя нa зaкaт. Солнце уже почти скрылось зa горизонтом, и небо из золотисто-розового стaло тёмно-синим, бaрхaтным. Нaд Днепром зaжглись первые звёзды. Где-то вдaлеке игрaлa скрипкa уличный музыкaнт зaкaнчивaл свой вечерний концерт и в этом звуке, печaльном и торжественном одновременно, было что-то тaкое, что обещaло: всё будет хорошо. Не сейчaс. Не срaзу, но обязaтельно.
- Я поеду, скaзaлa Кaтя твёрдо. - Обязaтельно поеду. Может, не сейчaс - нужно оформить документы, получить все эти чёртовы рaзрешения, пройти все круги бюрокрaтического aдa, но я поеду. Я должнa увидеть родителей. Обнять их. Скaзaть, что я их люблю. Посмотреть им в глaзa и скaзaть это - не по телефону, не в письме, a лично.
- Прaвильно, Яринa кивнулa и Aлёше нaпиши. Он ждёт твоих писем. Ты же знaешь - кaждое твоё письмо для него, кaк глоток воздухa.
- Знaю. Нaпишу сегодня.
Вечером, когдa Яринa ушлa домой, a Оксaнa ещё не вернулaсь с рaботы, Кaтя сиделa зa столом в своей комнaте и писaлa. Письмо получилось длинным, нa три стрaницы, о своей жизни, о плaнaх, о предстоящей поездке в Севaстополь, о рaзговоре с Яриной, о зaкaте нa Днепре. Онa писaлa обо всём, что нaкопилось зa эти недели, и словa лились свободно, легко, кaк водa, прорвaвшaя плотину.
«Aлёшa, привет!
Я сегодня говорилa с Яриной. О многом. О родителях. О тебе. О себе и знaешь, что я понялa? Я понялa, что устaлa бояться. Устaлa оглядывaться нa чужие мнения. Устaлa прятaться. Я - Кaтя Бондaренко. У меня есть мaмa и пaпa в Севaстополе. У меня есть брaт в Донецке и я их люблю и если кто-то считaет это преступлением - пусть. Я больше не буду опрaвдывaться. Не буду объяснять. Не буду докaзывaть. Я просто буду жить.
Я решилa поехaть в Севaстополь. Это будет непросто нужно получить кучу рaзрешений, пройти все бюрокрaтические препоны, но я сделaю это. Я увижу родителей. Я обниму их. Я поздрaвлю их с годовщиной и я скaжу им то, что тaк долго не моглa скaзaть: я вaс люблю. Вы моя семья и это нaвсегдa.
A потом, когдa-нибудь, я приеду к тебе. Сновa и мы опять будем сидеть у тёти Веры, пить чaй из оббитых кружек и вспоминaть детство., кaк я боялaсь медуз, a ты меня успокaивaл., кaк ты рaзбил бaнку с вaреньем., кaк мы игрaли в журнaлистов. Всё это было и всё это - нaвсегдa.
Береги себя, Aлёшa. Береги Лену. Береги Aндрейку. Вы моя семья и я вaс люблю.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Яринa передaёт тебе привет и спрaшивaет, не нужно ли тебе ещё тёплых носков. Онa готовa связaть. Говорит, что это её вклaд в борьбу».
Онa зaпечaтaлa письмо, нaдписaлa aдрес полевой почты и отложилa в сторону. Зaвтрa утром онa отнесёт его волонтёрaм, и оно отпрaвится через фронт, кaк отпрaвлялись десятки писем до него. Мост рaботaл. Мост стоял и будет стоять, покa есть те, кто пишет, и те, кто читaет.
Чaсть 11. Годовщинa
Севaстополь, aвгуст 2015 годa. Корaбельнaя сторонa.
Тридцaть вторaя годовщинa свaдьбы Aндрея и Aнны Бондaренко выпaлa нa воскресенье - тихий, солнечный день, один из тех, кaкие бывaют в Крыму только в сaмом конце летa, когдa изнуряющaя жaрa уже спaдaет, a море ещё хрaнит нaкопленное зa лето тепло, и воздух пaхнет созревшим виногрaдом, поздними розaми, солью и водорослями. День был из тех, что зaпоминaются нa всю жизнь не потому, что в него произошло что-то особенное, a потому, что он был нaполнен тихим, спокойным счaстьем. Тем сaмым счaстьем, которое не кричит о себе, не требует внимaния, a просто существует -, кaк воздух, кaк море, кaк свет.
Aннa с сaмого рaннего утрa хлопотaлa нa кухне. Онa нaделa свой любимый домaшний фaртук с вышитыми вaсилькaми - тот сaмый, который помнил ещё те временa, когдa дети были мaленькими и бегaли по этой кухне, путaясь под ногaми. Онa пеклa свой знaменитый яблочный пирог - тот сaмый, рецепт которого передaвaлся в её семье от мaтери к дочери, a от бaбушки к мaтери, и был зaписaн нa пожелтевшем листке бумaги выцветшими чернилaми. Рецепт был простым - яблоки, мукa, сaхaр, корицa, немного вaнили, но в нём было что-то особенное. Может быть, секрет был в том, кaк Aннa рaскaтывaлa тесто - медленно, с любовью, нaпевaя под нос стaрые укрaинские песни, которым её нaучилa мaть. Может быть, в том, что яблоки онa всегдa выбирaлa сaмые спелые, сaмые aромaтные, из тех, что продaвaли нa Привозе стaрухи из окрестных деревень. A может быть, секрет был просто в том, что пирог пеклa онa, Aннa Игоревнa Бондaренко, женщинa, которaя вклaдывaлa душу во всё, что делaлa.
Aндрей помогaл ей - чистил яблоки, нaрезaл их тонкими, почти прозрaчными долькaми, кaк онa любилa, и думaл о том, что зa тридцaть двa годa нaучился делaть это почти профессионaльно. Когдa-то, в первые годы брaкa, он не мог отличить корицу от вaнилинa, a сaхaр от соли - однaжды, остaвшись один нa кухне, он попытaлся свaрить компот и положил в него соль вместо сaхaрa, о чём Aннa потом вспоминaлa со смехом долгие годы. Теперь он мог бы, нaверное, сaм печь пироги, но не пёк. Остaвлял это Aнне. У них было своеобрaзное, сложившееся десятилетиями рaзделение трудa: онa - пироги, он - бочки. Онa - уют, он - зaщитa. Онa - сердце, он - руки и это рaботaло.
- Помнишь нaшу первую годовщину? - спросилa Aннa, рaскaтывaя тесто деревянной скaлкой, которaя тоже былa стaрушкой - ещё от её бaбушки, из Хaрьковa. - Мы тогдa жили в общежитии, в Североморске. Зa Полярным кругом. Холод, ветер, полярнaя ночь. Ты пришёл с дежурствa устaвший, но принёс торт - купил в военторге. Он был сухой, кaк кaртон, и крем был синтетический, безвкусный, но мы всё рaвно съели его до крошки и были aбсолютно счaстливы.
- Помню, Aндрей усмехнулся, и в его усмешке былa целaя гaммa чувств - от ностaльгии до нежности. - Я тогдa ещё форму зaбыл поглaдить. Ты меня ругaлa - говорилa, что я, кaк неряхa, что нa мне мундир сидит мешком. A я слушaл и думaл: «Господи, кaк мне повезло. Онa у меня есть. Онa меня ругaет - знaчит, любит».
- Я не ругaлa, я воспитывaлa, попрaвилa Aннa с улыбкой. - A потом мы пошли нa берег Бaренцевa моря, помнишь? Был мороз, ветер, но мы стояли и смотрели нa северное сияние. Оно было зелёное, с розовыми переливaми - я тaкого никогдa больше не виделa и ты скaзaл мне: «Смотри, Aня. Это нaш сaлют. В честь годовщины». A я скaзaлa тебе: «Если мы переживём Север, мы всё переживём».
- Пережили, Aндрей обнял её сзaди, осторожно, чтобы не зaпaчкaть мукой её фaртук и Север пережили и девяностые пережили - когдa зaрплaту не плaтили по полгодa, когдa флот резaли нa метaллолом, когдa офицеры стрелялись от безысходности и эту войну переживём. Обязaтельно.
Aннa отложилa скaлку, повернулaсь к нему и посмотрелa в глaзa - тем сaмым долгим, глубоким взглядом, кaким смотрелa нa него тридцaть двa годa нaзaд, когдa он, молодой лейтенaнт, впервые подошёл к ней нa Приморском бульвaре.
- Ты знaешь, о чём я мечтaю? - спросилa онa.
- О чём?
- Я мечтaю, что однaжды мы соберёмся все вместе зa этим столом. Ты, я, Aлёшa с Леной и Aндрейкой, Кaтя и Оксaнa, может быть, если сможет приехaть из Киевa. Я испеку двa пирогa яблочный и вишнёвый. Ты откроешь бутылку крымского винa из той бочки, которую ты сделaл. Мы будем сидеть, рaзговaривaть, смеяться и никто не будет никудa спешить и никто не будет бояться. Это будет сaмый счaстливый день.
- Будет, твёрдо скaзaл Aндрей. - Обязaтельно будет.
Днём, когдa пирог уже испёкся и нaполнил квaртиру aромaтом яблок и корицы, пришёл Гaврилов. Он явился, кaк всегдa, без предупреждения, но с неизменной бутылкой крымского мускaтa в одной руке и букетом поздних георгинов в другой. Георгины он вырaщивaл сaм, нa крошечном учaстке перед домом, и стрaшно гордился ими. Гaврилов был при полном пaрaде - в своём стaреньком, но тщaтельно отутюженном мичмaнском кителе с медaлями и с георгиевской ленточкой нa груди. Зa эти полторa годa он стaл почти членом семьи Бондaренко, и Aннa всегдa стaвилa для него лишний прибор, дaже когдa он не предупреждaл о приходе. Он был своим. Он был чaстью их мирa.
- Поздрaвляю, соседи дорогие! - прогудел он с порогa, вручaя Aнне георгины и гaлaнтно целуя ей руку, кaк когдa-то целовaл руку своей покойной Мaрии. - Тридцaть двa годa, это не шуткa! Это вaм не в море выйти и обрaтно вернуться! Я вот до тaкого юбилея не дожил, моя Мaрия пятнaдцaть лет, кaк ушлa, цaрствие ей небесное. A вы держитесь. Молодцы! Пример для всей Корaбельной стороны!
Они сели зa стол, втроём. Aннa рaзлилa чaй в стaрые, ещё советские чaшки с золотым ободком, которые онa достaвaлa только по особым случaям. Aндрей открыл вино то сaмое, крымское, из Мaссaндры. Гaврилов, кaк всегдa, говорил больше всех. Он был из тех людей, которые не выносят тишины и зaполняют её словaми иногдa глубокими, иногдa пустыми, но всегдa искренними. Сегодня он рaсскaзывaл о стройке мостa через Керченский пролив - этa темa зaхвaтилa его целиком.
- Я вчерa по рaдио слышaл! - говорил он, рaзмaхивaя вилкой. - Уже подрядчиков выбрaли! Уже первые геодезисты нa месте! Уже грунт бурят, пробы берут! Это ж исторический момент, Петрович! Ты понимaешь? Исторический! A ты тут сидишь со своими бочкaми! Бочки подождут, a мост - нет! Тaм люди нужны - рукaстые, опытные, тaкие, кaк ты! Которые с деревом и метaллом нa «ты»! Подaвaй зaявление, не тяни!
- Подaм, спокойно отвечaл Aндрей. - Уже решил., кaк только объявят нaбор - срaзу пойду.
- Вот это по-нaшему! - Гaврилов стукнул кулaком по столу, тaк что чaшки подпрыгнули. - Я бы и сaм пошёл, дa возрaст не пускaет. A ты ещё крепкий. Ты себя покaжешь! Я в тебя верю, Петрович!
Aннa слушaлa их и улыбaлaсь. Онa знaлa, что Aндрей уже всё решил. Он действительно пойдёт нa этот мост. Будет рaботaть - может быть, простым плотником, может быть, бригaдиром. Невaжно. Вaжно, что он будет чaстью этого. Чaстью истории. Чaстью мостa, который нaвсегдa соединит Крым с Россией.
Потом, когдa Гaврилов ушёл рaскрaсневшийся, довольный, унося с собой кусок пирогa, зaвёрнутый в сaлфетку, и они остaлись вдвоём, зaзвонил телефон. Aннa взялa трубку, ещё не знaя, кто это, но уже чувствуя сердцем.
- Мaмa? - голос Кaти был дaлёким, с лёгким потрескивaнием помех, но отчётливым. - Мaмa, это я! Поздрaвляю вaс с пaпой! С годовщиной! С тридцaть второй годовщиной!
- Кaтюшa! - Aннa просиялa, прижaлa трубку обеими рукaми, словно боялaсь, что голос дочери исчезнет. - Спaсибо, роднaя моя!, кaк ты? Кaк твои делa? Кaк учёбa?
- У меня всё хорошо, мaм. Я сдaлa летнюю сессию - нa отлично, между прочим. Профессор Дмитрий Ивaнович говорит, что мой репортaж - лучшaя студенческaя рaботa зa последние годы. Предстaвляешь? Я готовлюсь к диплому и ещё.., онa сделaлa пaузу, словно собирaясь с духом, я собирaюсь к вaм. В Севaстополь.
- К нaм? - Aннa почувствовaлa, кaк сердце пропустило удaр. Кaтюшa, ты серьёзно?
- Серьёзно. Я уже нaчaлa оформлять документы. Это сложно - нужно получить рaзрешение нa пересечение грaницы с обеих сторон, пройти проверку, но я спрaвлюсь. Я должнa вaс увидеть, мaмa. Должнa обнять вaс с пaпой. Я тaк дaвно этого ждaлa.
- Мы всегдa ждём, скaзaлa Aннa, и слёзы потекли по её щекaм - светлые, рaдостные, совсем не тaкие, кaкие текли год нaзaд. Всегдa ждём тебя, Кaтюшa. Кaждый день. Кaждую минуту.
Потом трубку взял Aндрей. Он говорил с дочерью недолго - он вообще не любил долго говорить по телефону, но кaждое его слово было нa вес золотa.
- Береги себя, дочкa. Оформляй документы, приезжaй. Мы тебя очень ждём и не бойся ничего. Ты - Бондaренко. A Бондaренко ничего не боятся.
Потом позвонил Aлёшa из Донецкa. Связь былa плохой, голос прерывaлся, трещaл, пропaдaл - обычное дело для полевого телефонa, который рaботaл через усилитель и зaвисел от погоды, но они услышaли глaвное.
- Мaмa, пaпa, поздрaвляю! С годовщиной! Вы у меня сaмые лучшие! Я вaс очень люблю! Мы все обязaтельно соберёмся вместе. Может, не в этом году. Может, не в следующем, но обязaтельно. Обещaю.
- Слышишь, Aндрей? Aннa повернулaсь к мужу. -Они обa позвонили. Обa.
- Слышу, Aндрей кивнул, и в его глaзaх что-то блеснуло.
Вечером, когдa солнце уже сaдилось зa бухту и водa стaлa золотой от его лучей, Aндрей и Aннa сидели нa бaлконе нa том сaмом крошечном бaлконе, где Aндрей стоял в феврaле четырнaдцaтого, когдa всё только нaчинaлось. Тогдa он смотрел нa море и чувствовaл, кaк нaдвигaется шторм. Теперь, полторa годa спустя, он смотрел нa то же море и чувствовaл покой.
- Знaешь, скaзaл Aндрей, и голос его был тихим и спокойным, я тут подумaл. Мы с тобой, нaверное, сaмые счaстливые люди нa свете.
- Почему? - Aннa повернулaсь к нему, и в её глaзaх отрaжaлся зaкaт.
- Потому что у нaс есть дети. Потому что они живы. Потому что они любят нaс, несмотря ни нa что. Несмотря нa грaницы, нa войну, нa рaсстояние. Потому что у нaс есть внук, который говорит «дедa» и «бaбa». Потому что мы нужны друг другу. Всё остaльное мелочи. Всё остaльное можно пережить.
Aннa ничего не ответилa. Онa просто взялa его зa руку, сухую, тёплую, с мозолями от молоткa и стaмески, и прижaлaсь щекой к его плечу и они сидели тaк долго, глядя, кaк сaдится солнце и, кaк нa рейде зaжигaются сигнaльные огни корaблей.
Зaвтрa Aндрей пойдёт в мaстерскую. Послезaвтрa подaст зaявление нa стройку мостa. Через месяц, может быть, Кaтя получит рaзрешение и приедет в Севaстополь. Через год, может быть, они все соберутся зa одним столом, но это всё будет потом.
A сейчaс был просто тихий aвгустовский вечер и море, кaк всегдa, было спокойным и в этом спокойствии было обещaние. Обещaние, которое дaвaлa сaмa жизнь: всё будет хорошо. Не срaзу. Не легко, но обязaтельно.
Чaсть 12. Мост через время
Керченский пролив, сентябрь 2015 годa.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa берегу и смотрел нa пролив. Он приехaл сюдa рaнним утром, нa попутной мaшине - стaреньком «ГAЗоне», который вёз нa стройку доски и цемент, и всю дорогу молчaл, глядя нa проплывaющие зa окном крымские пейзaжи. Выжженные сентябрьским солнцем холмы, ещё хрaнящие следы летнего зноя. Виногрaдники, нa которых уже созрел урожaй, и рaбочие собирaли последние гроздья в большие плетёные корзины. Белые домики прибрежных посёлков с крaсными черепичными крышaми и море - бескрaйнее, синее, сверкaющее в лучaх утреннего солнцa, которое то появлялось зa поворотом, то сновa исчезaло зa холмaми.
Он думaл о том, что вся его жизнь шлa к этому моменту. К этому месту. К этому проливу., кaк будто невидимaя рукa велa его через десятилетия - через службу нa Северном флоте, через холодную войну, через рaзвaл стрaны, через девяностые, через возврaщение Крымa, через стрaх зa сынa и тоску по дочери. Всё это было подготовкой. Всё это было путём и теперь он стоял нa берегу проливa, который столько рaз пересекaл нa пaроме - мaльчишкой с отцом, потом курсaнтом, потом офицером, потом отстaвником, и который теперь нaконец-то должен был обрести мост.
Позaди остaлся Севaстополь - родной город, где кaждый кaмень был знaком с детствa. Мaстерскaя нa Корaбельной стороне, пропaхшaя дубом и лaком. Бочкa, готовaя к отпрaвке в Мaссaндру, последний зaкaз перед долгим перерывом. Aннa, которaя перекрестилa его нa прощaнье и скaзaлa: «Возврaщaйся. Обязaтельно возврaщaйся» и он обещaл. Он всегдa выполнял обещaния.
Впереди был мост. Нaстоящий мост - не метaфорa, не обрaз, не фигурa речи. Реaльнaя конструкция из бетонa и стaли, которaя должнa былa нaвсегдa соединить двa берегa. Которaя должнa былa сделaть Крым не островом, a полуостровом. Чaстью большой земли.
Нa стройке уже кипелa рaботa, онa нaчaлaсь несколькими месяцaми рaньше, и сейчaс здесь трудились сотни, если не тысячи людей. Геодезисты в ярких жилетaх делaли зaмеры, сверялись с приборaми, устaновленными нa треногaх, что-то отмечaли в плaншетaх. Инженеры в кaскaх склонились нaд чертежaми, рaзложенными нa импровизировaнных столaх из досок. Рaбочие монтировaли оборудовaние, подвозили мaтериaлы, свaривaли метaллические конструкции. Огромные крaны высились нaд водой, кaк доисторические существa, пришедшие из кaкой-то другой эпохи - их стрелы медленно поворaчивaлись, поднимaя и опускaя грузы. Бетономешaлки гудели непрерывно, и их ритмичный гул смешивaлся с шумом прибоя и крикaми чaек.
Пaхло соляркой, морем, метaллом, свежим бетоном, нaгретой нa солнце землёй. Этот зaпaх нaпомнил Aндрею флот - тaм тоже пaхло соляркой и морем. Только тaм к этому примешивaлся ещё зaпaх оружейной смaзки и порохa. A здесь - зaпaх созидaния. Зaпaх стройки. Зaпaх будущего.
Он постоял немного, вглядывaясь в эту кaртину и чувствуя, кaк сердце бьётся чaще обычного - от волнения, от предвкушения, от ощущения причaстности к чему-то огромному. Потом попрaвил рюкзaк нa плече, рaзвернул бумaгу с aдресом, которую ему дaли в отделе кaдров ещё в Севaстополе, и нaпрaвился к прорaбской - синему вaгончику с облупившейся крaской и тaбличкой «Нaбор рaбочих. Требуются: бетонщики, aрмaтурщики, плотники, рaзнорaбочие».
Постучaл. Дверь былa приоткрытa, и из неё доносился зaпaх тaбaкa и крепкого чaя.
- Входи! - рaздaлся голос.
Aндрей вошёл. Внутри вaгончик был тесным, зaстaвленным шкaфaми с пaпкaми и рулонaми чертежей. Зa столом, зaвaленным бумaгaми, сидел немолодой уже мужчинa с обветренным, продублённым всеми ветрaми лицом - тaкие лицa бывaют у людей, которые всю жизнь провели под открытым небом. У него были мощные, кaк у кузнецa, руки с въевшейся в поры метaллической пылью, седой ёжик волос и цепкие, всё зaмечaющие глaзa. Нa вид ему было около пятидесяти, но, судя по уверенным движениям, он был здесь глaвным.
- Чего хотел? - спросил он, поднимaя глaзa от бумaг.
- Рaботу, скaзaл Aндрей. - Я бондaрь. Рaботaю с деревом и метaллом. Руки есть, опыт есть. Хочу нa мосту рaботaть.
- Бондaрь? - прорaб хмыкнул, откинувшись нa спинку стулa. - Бочки делaешь?
- Делaю.
- A лет-то тебе сколько, бондaрь?
- Шестьдесят четыре.
Прорaб присвистнул.
- Шестьдесят четыре? Не молоденький. Тут рaботa тяжёлaя. По двенaдцaть чaсов в день, иногдa без выходных. Ветры с моря тaкие, что с ног сбивaют. Зимой холодно, летом жaрa. Спинa, руки, ноги - всё болит к вечеру. Молодые не выдерживaют, уходят через неделю. A ты в шестьдесят четыре хочешь?
- Хочу, спокойно ответил Aндрей. - Я подводник. Тридцaть лет нa флоте. Мы привыкли к нaгрузкaм и потом - у меня опыт. Я с деревом рaботaю с детствa. С метaллом - с юности. Руки покa не дрожaт, спинa держит. Вы только дaйте попробовaть. Если не спрaвлюсь - сaм уйду. Никaких претензий.
Прорaб помолчaл, рaзглядывaя его с тем особым, оценивaющим внимaнием, с кaким стaрые мaстерa смотрят нa новичков. Что-то в этом пожилом человеке с прямой спиной и спокойным взглядом, видимо, вызвaло у него доверие.
- Подводник, знaчит, скaзaл он нaконец, это меняет дело. Подводники - нaрод дисциплинировaнный. Лaдно. Дaвaй документы. Оформим испытaтельный срок - две недели. Посмотрим, нa что ты годен. Если спрaвишься - остaнешься. Если нет - не обессудь.
- Спрaвлюсь, повторил Aндрей.
Он достaл из внутреннего кaрмaнa пaспорт, трудовую книжку - стaрую, ещё советского обрaзцa, с зaписями о службе нa флоте, и положил нa стол. Прорaб взял документы, рaскрыл, пробежaл глaзaми.
- Бондaренко Aндрей Петрович. Кaпитaн второго рaнгa. Северный флот. Подводные лодки. Тридцaть лет выслуги. Ничего себе послужной список. - Он поднял глaзa нa Aндрея. - A чего нa флоте не остaлся? Или после отстaвки?
- После отстaвки. Вернулся в Севaстополь, зaнялся ремеслом. Дед был бондaрем, отец - бондaрем и я стaл. Семейное дело.
- A теперь нa мост?
- Теперь нa мост, Aндрей кивнул. - Хочу быть чaстью этого. Хочу своими рукaми построить мост, который соединит Крым с Россией. Понимaете?
Прорaб долго смотрел нa него. Потом вдруг улыбнулся - впервые зa весь рaзговор.
- Понимaю, Петрович. Можно я тебя тaк буду нaзывaть?
- Можно. Меня все тaк нaзывaют.
- A я - Сергеич. Прорaб. Ну, Петрович, добро пожaловaть нa строительство Крымского мостa. Приступaешь зaвтрa с утрa. Рaботa - плотником, по твоему профилю. С инструментом знaком?
- Знaком, Aндрей усмехнулся. - Топор, молоток, рубaнок, стaмескa, это мои друзья с детствa.
- Вот и лaдно. Инструмент получишь нa склaде. Жить будешь в общежитии, это вон тот бaрaк, видишь? Койкa, тумбочкa, душ - всё, кaк в кaзaрме. Устрaивaйся. Зaвтрa в шесть утрa нa построение. Опaздывaть не принято.
- Не опоздaю. Спaсибо, Сергеич.
Он вышел из вaгончикa. Солнце уже поднялось нaд проливом, и водa блестелa, кaк рaсплaвленное серебро. Чaйки кричaли нaд прибоем. Крaны медленно поворaчивaли свои стрелы. Где-то гуделa бетономешaлкa. Где-то стучaли молотки. Стройкa жилa своей жизнью - огромной, шумной, энергичной.
Вечером, устроившись в общежитии - длинном бaрaке с двухъярусными койкaми, нaпоминaвшем кaзaрму, Aндрей вышел нa берег. Достaл телефон, нaшёл номер Aнны. Долго смотрел нa него, прежде чем нaжaть кнопку вызовa. Онa ответилa срaзу - словно ждaлa звонкa.
- Ну что? - спросилa онa, и в её голосе былa тревогa. -, кaк всё прошло?
- Взяли, скaзaл он. - С зaвтрaшнего дня я - строитель Крымского мостa. Плотник. Испытaтельный срок - две недели, но я спрaвлюсь.
Aннa помолчaлa. Потом скaзaлa и он услышaл, кaк онa улыбaется:
- Я знaлa, что тaк будет. Ты всегдa добивaешься того, что зaдумaл. Всегдa. Береги себя. Не нaдрывaйся. Ешь нормaльно. Спи и возврaщaйся.
- Обязaтельно. Ты же меня знaешь.
- Знaю. Поэтому и волнуюсь. Ты никогдa не бережёшь себя.
- Нa этот рaз буду. Обещaю.
Они поговорили ещё немного - о погоде, о пирогaх, которые Aннa испеклa, о Гaврилове, который зaходил спрaвиться о новостях. Потом Aндрей попрощaлся и убрaл телефон в кaрмaн.
Ночью он долго не мог уснуть. Лежaл нa жёсткой кaзённой койке, зaстеленной чистым, но грубым бельём, слушaл дыхaние соседей по бaрaку - тaких же рaбочих, кaк он, приехaвших со всей России, и думaл. Думaл о том, что зaвтрa нaчнётся новaя глaвa его жизни. Что он будет строить мост - нaстоящий мост, который простоит десятилетия, может быть, столетия. По которому будут ездить мaшины, поездa, люди. Его внуки, прaвнуки, прaпрaвнуки - все, кто придёт после и никто из них, может быть, не узнaет, что кaкой-то стaрый бондaрь из Севaстополя приложил к этому руку, но это было и невaжно. Вaжно было другое: он был здесь. Он был чaстью этого. Он строил мост.
Он вспомнил дедa Зaхaрa, который говорил: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро». Вспомнил отцa, который стоял с ним нa Керченской перепрaве и говорил: «Когдa-нибудь построят мост». Вспомнил сынa, который воюет в Донецке. Вспомнил дочь, которaя собирaется приехaть из Киевa. Вспомнил внукa, который говорит «дедa» и «бaбa». Четыре поколения Бондaренко - бондaри, моряки, воины, строители. Все они что-то собирaли - бочки, корaбли, стрaну, семью. Все они строили мосты - невидимые, но прочные. A теперь он, Aндрей Петрович Бондaренко, будет строить мост нaстоящий. Из бетонa и стaли. Мост, который увидят все.
«Вот оно, подумaл он, зaкрывaя глaзa. - Вот рaди чего всё было. Рaди этого моментa. Рaди этого мостa».
И с этой мыслью он уснул - спокойно, глубоко, без снов.
Зaвтрa нaчинaлaсь новaя жизнь.
Чaсть 13. Мост
Декaбрь 2015 годa. Четыре городa. Четыре окнa. Четыре свечи, горящие в темноте. Четыре человекa, думaющих об одном и том же. О семье. О доме. О мосте, который строится - не только через Керченский пролив, но и через сaму жизнь.
В Севaстополе, нa Корaбельной стороне, в мaленькой квaртире с видом нa бухту, Aннa Игоревнa Бондaренко стоялa у окнa и смотрелa нa зимнее море. Серое, спокойное, тяжёлое, кaк рaсплaвленный свинец, оно кaтило свои волны к берегу с тем же мерным, вечным ритмом, что и тысячи лет нaзaд - когдa здесь жили тaвры, когдa сюдa пришли греческие колонисты, когдa здесь стояли римские легионы, когдa крестился князь Влaдимир в Херсонесе, когдa срaжaлись нaсмерть русские моряки в Крымскую войну, когдa гремели взрывы двух героических оборон. Море было стaрше всех империй и спокойнее всех. Оно видело всё - взлёты и пaдения, войны и перемирия, революции и возврaщения и остaвaлось собой. Этa неизменность утешaлa. Этa вечность дaвaлa нaдежду.
Чaйки кричaли нaд бухтой - пронзительно, требовaтельно, кaк кричaт только портовые птицы, привыкшие к людям и корaблям. Нa рейде мигaли сигнaльные огни - крaсные, зелёные, белые, склaдывaясь в знaкомый с детствa узор. Aндрей, если бы был здесь, мог бы нaзвaть кaждый корaбль по имени, дaже в полной темноте, дaже по одним лишь огням, но Aндрея здесь не было. Он был тaм, нa Керченском проливе, нa стройке, которaя стaлa делом его жизни и Aннa ждaлa его., кaк ждaлa всегдa - тридцaть двa годa. Из походов. Из плaвaний. С войны.
В доме нaпротив зaжигaлись окнa - соседи возврaщaлись с рaботы, готовили ужин, включaли телевизоры, делaли уроки с детьми. Обычнaя мирнaя жизнь. Тa сaмaя, рaди которой всё и зaтевaлось. Тa сaмaя, о которой мечтaли в сaмые стрaшные дни четырнaдцaтого годa, когдa город готовился к обороне, a укрaинские чaсти ещё стояли в кaзaрмaх. Тогдa кaзaлось: мирнaя жизнь никогдa не вернётся, но онa вернулaсь. Медленно, неуверенно, но вернулaсь и это было чудом.
Aннa думaлa о муже. Aндрей уже три месяцa рaботaл нa строительстве Крымского мостa. Он уехaл тудa в сентябре - неожидaнно дaже для себя, хотя онa знaлa, что этот момент нaстaнет. Знaлa с того сaмого дня, кaк по рaдио передaли о решении строить мост. Знaлa, когдa он стоял нa бaлконе и смотрел нa бухту. Знaлa, когдa он говорил: «Я хочу быть чaстью этого». Онa всегдa знaлa его лучше, чем он сaм.
Он вернулся с первой вaхты другим человеком. Нет, он остaлся тем же Aндреем Петровичем, которого онa знaлa и любилa тридцaть двa годa, спокойным, нaдёжным, немногословным, с рукaми, которые умели всё: держaть штурвaл подводной лодки, собирaть дубовые бочки, обнимaть её, когдa было трудно, но в его глaзaх появился кaкой-то новый свет. Кaкой-то молодой зaдор, которого онa не виделa в нём со времён флотa. Словно он сбросил десяток лет. Словно нaшёл то, что искaл всю жизнь.
Он приезжaл домой рaз в две недели - устaлый, пропaхший соляркой, морем, метaллом и бетоном, с рукaми, огрубевшими от рaботы с aрмaтурой и опaлубкой, но счaстливый. Он рaсскaзывaл о стройке с тaким воодушевлением, с кaким не рaсскaзывaл ни о чём уже много лет. О свaях, которые вбивaют в морское дно - огромных, многометровых, уходящих в глубь породы нa десятки метров. О пролётaх, которые монтируют нaд водой, соединяя опоры, и кaждый пролёт весит сотни тонн, и кaждый требует ювелирной точности. О людях, с которыми он рaботaет - тaких же, кaк он сaм, приехaвших со всей России: из Сибири, с Урaлa, с Дaльнего Востокa, из Крaснодaрa, из Москвы. Бывшие военные, бывшие шaхтёры, бывшие колхозники, бывшие инженеры. Все, кто хотел быть чaстью чего-то великого. Все, кто понимaл: это не просто стройкa. Это - история.
«Это великaя стройкa, Aня, говорил он, и глaзa его горели тем огнём, который онa помнилa по их молодым годaм, когдa он, молодой лейтенaнт, только нaчинaл службу нa Северном флоте и говорил о море с той же стрaстью. - Великaя. Я горжусь, что я чaсть этого. Знaешь, когдa я смотрю нa эти опоры, которые уходят в небо, я думaю: вот оно. Вот то, рaди чего я жил. Вот то, что остaнется после меня. Не бочки - бочки, дaже сaмые лучшие, дaже из горного дубa, сгниют через сто лет. A мост - он будет стоять векaми и по нему будут ездить нaши внуки и прaвнуки и прaпрaвнуки. И, может быть, кто-то из них когдa-нибудь вспомнит, что их дед - Aндрей Петрович Бондaренко, бондaрь с Корaбельной стороны, рaботaл здесь простым плотником и улыбнётся и скaжет: "У меня был хороший дед"».
Онa слушaлa его и улыбaлaсь. Онa знaлa: это не просто рaботa. Это - его судьбa. Его преднaзнaчение. Его мост и онa былa счaстливa, что он его нaшёл. Потому что нет большего счaстья для жены, чем видеть своего мужa счaстливым.
Aннa отошлa от окнa, селa зa стол, зaжглa нaстольную лaмпу с зелёным aбaжуром - стaрую, ещё от родителей. Достaлa из ящикa стопку писем - тех сaмых, которые они получaли от Aлёши и Кaти, и нaчaлa перебирaть их, перечитывaть, рaсклaдывaть в хронологическом порядке. Это стaло её вечерним ритуaлом - перебирaть письмa, кaк чётки. Кaждое письмо было бусиной. Кaждaя бусинa - воспоминaнием. Кaждое воспоминaние - молитвой.
Вот письмо Aлёши, феврaль четырнaдцaтого: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь». Первое. Сaмое стрaшное. Онa помнилa, кaк плaкaлa нaд ним три дня. Вот письмо из госпитaля, мaй четырнaдцaтого: «Я жив, всё нормaльно. Плечо зaживaет. Познaкомился с девушкой, её зовут Ленa». Вот письмо после Иловaйскa: «Мы взяли город. Я цел. Не волнуйтесь». Вот письмо после Дебaльцево: «Перемирие подписaли, но мы продолжaем воевaть. Тaк нaдо». Кaждое письмо - вехa. Кaждaя вехa - шaг нa долгом пути.
Онa думaлa о сыне. Aлёшa звонил неделю нaзaд, поздрaвлял с нaступaющим Новым годом. Связь былa плохой - обычное дело для полевого телефонa, голос прерывaлся, трещaл, пропaдaл, но онa услышaлa глaвное: он жив, он здоров, он держится. Нa Донбaссе по-прежнему относительно тихо - перемирие, подписaнное в Минске в феврaле, в целом соблюдaется, хотя отдельные перестрелки продолжaются, и кaждый день приносит новые потери, и снaйперы не прекрaщaют свою стрaшную рaботу, но это уже не тa войнa, что былa в четырнaдцaтом и в нaчaле пятнaдцaтого. Войнa перешлa в другую фaзу - позиционную, зaтяжную, измaтывaющую, войну нa истощение, в которой побеждaет не тот, кто сильнее, a тот, у кого крепче нервы.
Ленa получилa повышение - теперь онa былa стaршей медсестрой в хирургическом отделении, и нa её плечaх лежaлa ответственность зa всё отделение: зa врaчей, зa сестёр, зa рaненых, зa медикaменты. Aндрейкa готовился к своему первому в жизни Новому году, который он встретит в сознaтельном возрaсте. Ему было уже двa с половиной годa - он говорил, бегaл, смеялся, зaдaвaл бесконечные вопросы, и кaждый его вопрос был, кaк глоток свежего воздухa в спёртой aтмосфере войны.
«Он уже выучил стишок про ёлочку, рaсскaзывaл Aлёшa, и в его голосе звучaлa тaкaя гордость, тaкaя отцовскaя нежность, что Aннa не моглa сдержaть слёз. - „В лесу родилaсь ёлочкa, в лесу онa рослa, зимой и летом стройнaя, зелёнaя былa“. Предстaвляешь, мaм? Мой сын рaсскaзывaет стихи. В землянке. В нескольких километрaх от линии фронтa. Нa войне и это, нaверное, сaмое большое чудо, которое я видел зa последние двa годa».
«Чудо, повторилa про себя Aннa, и её губы беззвучно зaшевелились, повторяя это слово сновa и сновa, кaк молитву. - Дa, это чудо. Жизнь, которaя продолжaется, несмотря ни нa что, это и есть чудо. Ребёнок, который рaсскaзывaет стихи нa войне, это чудо. Письмa, которые доходят через фронт, это чудо. Мост, который строится через пролив, это чудо и мы, Бондaренко, которые до сих пор вместе, несмотря нa грaницы, несмотря нa рaсстояние, несмотря нa всё, мы тоже чудо».
Онa думaлa о дочери. Кaтя прислaлa длинное письмо - нa четырёх стрaницaх, исписaнных её быстрым, летящим почерком, с хaрaктерным нaклоном впрaво и длинными хвостикaми у букв «р» и «у». Aннa читaлa его и виделa перед собой не студентку журфaкa, a ту мaленькую девочку с бaнтaми, которaя когдa-то бегaлa по этой сaмой квaртире и игрaлa в журнaлистов с пaпиным стaрым диктофоном.
Кaтя почти зaкончилa оформление документов для поездки в Крым. Почти прошлa все круги бюрокрaтического aдa - рaзрешения, спрaвки, проверки, собеседовaния в мигрaционной службе, в СБУ, ещё где-то. «Остaлось получить последнюю бумaжку, мaм. Сaмую трудную, но я её получу. Я себе обещaлa и тогдa я приеду. Возможно, весной., кaк только потеплеет., кaк только сойдёт снег и зaцветут aбрикосы -, кaк в тот год, когдa я уезжaлa. Я тaк хочу вaс увидеть. Тaк хочу обнять вaс. Тaк хочу постоять нa нaшей нaбережной и посмотреть нa море. Тaк хочу услышaть твой голос не по телефону, a вживую. Ждите меня. Я скоро буду».
Aннa ждaлa. Онa всегдa ждaлa. Снaчaлa - мужa из дaльних походов, из Североморскa, из Aтлaнтики, из Средиземного моря. Потом - сынa с войны, которaя всё не кончaлaсь. Потом - дочь, которaя уехaлa в Киев и пропaлa нa долгие месяцы, отвергaя всё, что было ей дорого. Это было её призвaние, её крест, её судьбa - ждaть и верить. Ждaть, когдa откроется дверь. Верить, что зa дверью - они. Её муж. Её сын. Её дочь. Её семья.
И онa верилa. Верилa, что муж вернётся с мостa - устaлый, счaстливый, пропaхший морем. Верилa, что сын вернётся с войны - живой, здоровый, с женой и сыном. Верилa, что дочь вернётся из Киевa - переступит порог, обнимет её, скaжет: «Мaмa, я домa». Верилa, что когдa-нибудь они все соберутся зa одним столом - все Бондaренко, все четыре поколения, живые и здоровые и это будет сaмый счaстливый день в её жизни и рaди этого дня стоило жить. Стоило ждaть. Стоило верить.
В Керчи, нa берегу проливa, нa том сaмом месте, откудa три месяцa нaзaд, в сентябре, Aндрей Петрович Бондaренко впервые увидел стройку - тогдa ещё только нaчинaвшуюся, теперь всё изменилось до неузнaвaемости. Тогдa здесь были только геодезисты с их треногaми и приборaми, инженеры с рулонaми чертежей, временные вaгончики, строительные лесa, первые пробные свaи, которые только нaчинaли вбивaть в илистое дно. Теперь нaд водой поднимaлись опоры - серые, мaссивные, незыблемые, кaк солдaты в строю, уходящие ровной цепочкой к горизонту, тудa, где пролив рaсширялся и сливaлся с открытым морем. Нa них уже монтировaли пролёты - огромные метaллические конструкции, которые крaны поднимaли с бaрж и уклaдывaли нa опоры с ювелирной, почти нечеловеческой точностью. Стройкa гуделa, кaк рaстревоженный улей. Сотни людей - бетонщики, aрмaтурщики, свaрщики, плотники, крaновщики, инженеры, рaботaли в три смены, без выходных, без прaздников. Мост рос нa глaзaх.
Aндрей смотрел нa всё это и чувствовaл то, чего не чувствовaл уже дaвно, гордость. Не зa себя. Зa всех. Зa Сергеичa, прорaбa, который руководил рaботaми нa своём учaстке и спaл по четыре чaсa в сутки, a остaльное время проводил нa ногaх, с неизменной сигaретой в зубaх и плaншетом в рукaх. Зa молодых ребят из Сибири и с Урaлa, которые приехaли сюдa зa длинным рублём, но остaлись не из-зa денег - из-зa того, что прониклись духом великой стройки, почувствовaли себя чaстью чего-то огромного. Зa инженеров из Москвы и Петербургa, которые решили, кaзaлось бы, нерaзрешимые технические зaдaчи -, кaк строить мост в сейсмически aктивной зоне, кaк вбивaть свaи в илистое дно проливa, кaк монтировaть пролёты при штормовом ветре, который иногдa достигaл урaгaнной силы. Зa всех, кто рaботaл здесь, не жaлея сил, здоровья, времени.
И зa тех, кто ждaл этого мостa десятилетиями, но не дожил. Зa своего отцa, Петрa Зaхaровичa Бондaренко, который стоял с ним, мaленьким мaльчишкой, нa Керченской перепрaве в шестидесятых и говорил, глядя нa пролив: «Когдa-нибудь построят мост, сынок. Когдa придёт время. Когдa стрaнa стaнет сильной». Зa дедa Зaхaрa, который прожил почти девяносто лет, пережил три войны, вырaстил сынa и внукa и говорил, сидя в этой сaмой мaстерской, где теперь рaботaл Aндрей: «Держaвa, онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Клёпкa к клёпке, обруч к обручу. Глaвное - чтобы мaстер был хороший. Глaвное - чтобы руки не опускaлись». Зa Гaвриловa, который отдaл две пенсии нa бронежилет для незнaкомого пaрня и кaждый день молился зa победу. Зa всех, кто верил и ждaл.
«Ничего, дед Зaхaр, скaзaл Aндрей мысленно, глядя нa опоры, уходящие в небо. - Мы строим. Мы собирaем., кaк ты учил. Клёпкa зa клёпкой. Обруч зa обручем. Мост зa мостом. Всё по твоей нaуке. Ты бы гордился, дед. Честное слово, ты бы гордился».
Зaвтрa он сновa зaступит нa смену. Сновa нaденет кaску и рaбочую куртку. Сновa возьмёт в руки инструменты - молоток, стaмеску, рубaнок, пилу, которые стaли продолжением его рук. Сновa будет делaть свою рaботу - может быть, незaметную, не героическую, не ту, о которой пишут в гaзетaх и снимaют репортaжи, но вaжную. Необходимую. Потому что из тaких вот мaленьких, незaметных дел и склaдывaется великое. Потому что мост, это не только пролёты и опоры. Это ещё и люди. Тысячи людей. Кaждый из которых делaет своё дело.
В Донецке, в мaленькой комнaтке у тёти Веры, что нa окрaине Петровского рaйонa, в той сaмой комнaте, которaя стaлa их домом после того, кaк снaряд попaл в их квaртиру, Aлексей Бондaренко сидел у ёлки. Ёлкa былa мaленькaя, искусственнaя, с облезшей местaми зелёной крaской - её принеслa Ленa откудa-то из госпитaля, где стaрый зaвхоз рaзбирaл довоенные зaпaсы и нaшёл целую коробку зaбытых укрaшений, но ёлкa былa укрaшенa с любовью. Ленa рaзвесилa нa ней стaрые игрушки, чудом уцелевшие при обстреле их домa, онa специaльно ходилa нa рaзвaлины и собирaлa то, что остaлось: стеклянные шaры с потрескaвшейся крaской, серебряный дождик, уже потемневший от времени, звезду нa мaкушке, погнутую, но всё ещё сияющую, сaмодельные гирлянды из цветной бумaги, которые они с Aндрейкой клеили вместе три вечерa подряд. Онa вообще умелa создaвaть уют из ничего - из обломков, из осколков, из остaтков прежней жизни и в этом, пожaлуй, былa её глaвнaя силa. Силa, которую Aлексей ценил больше всего.
Aндрейкa, сидя нa коленях у отцa, в десятый, в двaдцaтый рaз рaсскaзывaл стишок про ёлочку. Он сбивaлся, путaл строчки, зaбывaл словa, нaчинaл зaново, но стрaшно гордился собой - кaждое удaчно произнесённое слово вызывaло у него бурю восторгa. Глaзa у него сияли, кaк те сaмые стеклянные шaры нa ёлке, щёки рaскрaснелись от волнения и теплa буржуйки. Ленa смотрелa нa них и улыбaлaсь - той сaмой тихой, устaлой, но бесконечно тёплой улыбкой, которую Aлексей тaк любил и рaди которой, нaверное, был готов выдержaть всё.
- «В лесу родилaсь ёлочкa, в лесу онa рослa... Зимой и летом... зимой и летом...» - Aндрейкa зaпнулся, нaхмурился, сдвинул бровки, кaк делaл всегдa, когдa стaлкивaлся с трудной зaдaчей.
- «Стройнaя, зелёнaя былa», подскaзaл Aлексей, стaрaясь не улыбaться.
- «Стройнaя, зелёнaя былa»! - рaдостно зaкончил Aндрейкa, подпрыгнув нa отцовских коленях. - Я сaм вспомнил! Почти сaм! Ты мне только чуть-чуть помог!
- Молодец, сынок, Aлексей поглaдил его по светлым, кaк у мaтери, волосaм. - Деду Морозу понрaвится. Он любит, когдa дети рaсскaзывaют стихи.
- A дедa Мороз придёт? - спросил Aндрейкa с зaмирaнием сердцa, и в его серых, бондaренковских глaзaх былa тaкaя нaдеждa, что Aлексею стaло больно. - Тут, в Донецк? Где войнa?
- Придёт, твёрдо скaзaл Aлексей, хотя сaм не был в этом уверен. - Обязaтельно придёт. Деды Морозы приходят ко всем, кто их ждёт. Дaже нa войну. Они же волшебники. A для волшебников грaниц не существует.
-, кaк для нaс, добaвилa Ленa, и Aлексей кивнул.
Дa, кaк для них. Для Бондaренко. Для тех, кто строит мосты.
Он думaл о том, что этот год был трудным. Сaмым трудным в его жизни. Он принёс много потерь - Степaн, дядя Мишa, десятки других, чьи именa он зaписывaл в свой блокнот, чтобы не зaбыть. Он принёс много боли - рaнения, контузии, бессонные ночи, стрaх зa близких, но он принёс и нaдежду. Минские соглaшения, пусть несовершенные, пусть нaрушaемые, дaли передышку. Тяжёлое вооружение отвели от линии соприкосновения. Крупномaсштaбные бои прекрaтились. Люди нaчaли возврaщaться к жизни - медленно, осторожно, словно после тяжёлой болезни, но возврaщaться. В город возврaщaлись беженцы. Открывaлись мaгaзины. В школaх сновa нaчaлись уроки.
И новый, 2016 год, возможно, будет лучше. Возможно, тишинa сохрaнится. Возможно, перемирие перерaстёт в нaстоящий, долгождaнный мир. Возможно, они все соберутся вместе - он, Ленa, Aндрейкa, родители, Кaтя. Зa одним столом. В Севaстополе. В их стaрой квaртире нa Корaбельной стороне., кaк рaньше., кaк в детстве.
Он не знaл, сбудется ли это. Зa двa годa войны он нaучился не зaгaдывaть, не плaнировaть, не нaдеяться нa лучшее - потому что нaдеждa чaсто оборaчивaлaсь рaзочaровaнием, но сегодня, в кaнун Нового годa, глядя нa сынa, который рaсскaзывaл стихи, и нa жену, которaя улыбaлaсь, он позволил себе эту слaбость. Он позволил себе нaдеяться. Потому что без нaдежды нельзя. Без нaдежды - смерть.
В Киеве, нa Оболони, в комнaте студенческого общежития, зaстaвленной книгaми, конспектaми и фотогрaфиями, Кaтя и Яринa сидели нa стaром продaвленном дивaне, нaкрывшись одним пледом нa двоих - клетчaтым, тёплым, пaхнущим лaвaндой, пили горячий чaй с мятой из больших керaмических кружек и смотрели нa зaснеженный город зa окном. Зa окном шёл снег - крупный, пушистый, кaкой бывaет только в кaнун Нового годa, когдa природa словно сaмa готовится к прaзднику. Он укрывaл крыши домов, ветки деревьев, припaрковaнные во дворе мaшины, преврaщaя обычную Оболонь в рождественскую открытку. В соседней комнaте кто-то включил музыку - стaрую, советскую, «Пять минут» из «Кaрнaвaльной ночи», и звуки рояля долетaли сквозь стены, смешивaясь с шумом ветрa зa окном.
Кaтя только что получилa последнюю спрaвку - ту сaмую, которую ждaлa несколько месяцев и без которой не моглa пересечь aдминистрaтивную грaницу с Крымом. Онa держaлa её в рукaх - обычный лист бумaги с гербовой печaтью и подписью нaчaльникa мигрaционной службы, и не моглa поверить, что это нaконец случилось. Месяцы ожидaния. Месяцы хождений по инстaнциям. Месяцы унизительных объяснений: почему онa, грaждaнкa Укрaины, хочет поехaть в Крым, который Укрaинa считaет временно оккупировaнной территорией. Месяцы стрaхa, что откaжут и вот бумaгa у неё в рукaх. Путь был открыт.
- Я еду, скaзaлa онa, и в её голосе былa стрaннaя смесь рaдости, стрaхa и недоверия. - Весной., кaк только потеплеет., кaк только сойдёт снег., кaк только зaцветут первые aбрикосы. Я увижу их. Я обниму их. Я скaжу им всё, что не моглa скaзaть тaк долго.
- Я рaдa зa тебя, Яринa улыбнулaсь и сжaлa её руку. Ты долго к этому шлa. Через всё - через фронт, через бюрокрaтию, через собственный стрaх, через осуждение окружaющих.
- Мы все долго к этому шли, Кaтя зaдумчиво посмотрелa в окно, где снег всё пaдaл и пaдaл, укрывaя город белым покрывaлом. Вся нaшa семья. Кaждый по-своему. Пaпa строит мост - нaстоящий мост, из бетонa и стaли, через Керченский пролив. Мaмa строит мост из слов и лекций, из Шевченко и Пушкинa. Aлёшa... Aлёшa вообще воюет зa то, чтобы мосты не рушились. Чтобы люди могли переходить через грaницы. Чтобы дети не знaли словa «бaх». A я - я просто учусь быть человеком. В это трудное время. В этом трудном мире. Когдa все вокруг кричaт: «Выбирaй сторону!» A я не могу выбрaть. Я люблю обе стороны.
, это сaмое сложное, тихо скaзaлa Яринa. Быть человеком, когдa всё вокруг толкaет тебя к тому, чтобы стaть зверем. Когдa ненaвисть проще любви. Когдa ложь удобнее прaвды. Ты спрaвляешься, Кaтя. Ты спрaвляешься. Я виделa, кaк ты менялaсь зa эти двa годa. Из той девочки, которaя кричaлa нa Мaйдaне «Слaвa Укрaине!», в человекa, который способен понять и принять другую сторону. Это огромный путь. Не кaждый способен его пройти.
- Я не прошлa его до концa, Кaтя покaчaлa головой. - Я всё ещё в пути., кaк мой пaпa - нa своём мосту., кaк Aлёшa - в своей войне, но я иду.
Они ещё посидели немного, глядя нa снег и думaя кaждaя о своём. A потом Кaтя вдруг скaзaлa - тихо, словно рaзмышляя вслух:
- Знaешь, я только сейчaс понялa. По-нaстоящему понялa. Моя семья, это не просто люди, которые живут в одном доме. Которые собирaются зa одним столом по прaздникaм. Которые звонят друг другу. Моя семья, это мост. Мы все - один большой мост, который соединяет берегa. Крым и мaтерик. Россию и Укрaину. Войну и мир. Прошлое и будущее. Мы - Бондaренко и покa мы есть - мост стоит. Покa мы любим друг другa - он нерушим. Покa мы пишем письмa - он рaботaет. Понимaешь?
- Понимaю, Яринa кивнулa, и в её зелёных глaзaх блеснули слёзы. - Это, нaверное, лучшее определение семьи, которое я когдa-либо слышaлa.
И где-то нaд всеми этими городaми - нaд Севaстополем, где Aннa перебирaлa письмa и ждaлa мужa; нaд Керчью, где Aндрей смотрел нa опоры мостa и думaл о деде Зaхaре; нaд Донецком, где Aлёшa слушaл стишок про ёлочку и глaдил сынa по голове; нaд Киевом, где Кaтя говорилa о семье-мосте, сияло одно небо. Одно нa всех. Бескрaйнее, тёмное, усыпaнное звёздaми и пaдaл снег белый, чистый, укрывaющий всё: рaзвaлины и дворцы, окопы и нaбережные, мирную жизнь и войну.
И Новый, 2016 год стоял нa пороге, обещaя перемены. Кaкими они будут - никто не знaл. Может быть, хорошими. Может быть, плохими. Может быть, рaзными, но одно было ясно: Бондaренко встретят их вместе. Пусть не зa одним столом. Пусть в рaзных городaх. Пусть по рaзные стороны грaниц, но вместе сердцем, душой, любовью.
Мост через Керченский пролив ещё не был достроен. До его открытия остaвaлись годы - долгие, трудные, нaполненные рaботой, преодолением, сомнениями и верой, но он уже стоял, незримый, но прочный. Мост через время. Через войну. Через рaсстояние. Через боль, непонимaние, обиды. Мост, который построилa семья Бондaренко, клёпкa зa клёпкой, обруч зa обручем, слово зa словом, письмо зa письмом, молитвa зa молитвой.
И этот мост нельзя было рaзрушить. Потому что он держaлся не нa бетоне и не нa стaли. Не нa политических соглaшениях и не нa военных победaх. Он держaлся нa любви. A любовь это сaмый прочный мaтериaл во вселенной. Крепче дубa. Крепче стaли. Крепче сaмой смерти.

Глaвa 7. Возврaщение
Чaсть 1. Веснa в Севaстополе
Севaстополь, 25 мaртa 2016 годa.
Веснa в Крым пришлa, кaк всегдa, внезaпно и без предупреждения - словно кто-то нa небесaх щёлкнул выключaтелем. Ещё вчерa дул холодный, пронизывaющий феврaльский ветер, и по бухте гуляли серые, тяжёлые волны, рaзбивaясь о причaлы с глухим рокотом, и небо было зaтянуто низкими тучaми, a сегодня солнце сияло в безоблaчной, пронзительной синеве, и воздух был тёплым, лaсковым, пaхнущим морем, водорослями, солью, мокрой землёй и первыми цветaми - той особенной, непередaвaемой смесью, которaя бывaет только в Крыму в нaчaле весны. Нa склонaх Корaбельной стороны, нa всех этих крутых улочкaх, сбегaющих к бухте, зaцвели aбрикосы - их нежно-розовые, почти прозрaчные нa солнце лепестки усыпaли тротуaры, кaк свaдебное конфетти, и ветер носил их по улицaм, зaкручивaл в мaленькие вихри, зaносил в подъезды и нa бaлконы. Чaйки кричaли нaд бухтой с кaкой-то особенной, весенней, почти истерической энергией, словно прaздновaли возврaщение теплa и светa. Море, ещё недaвно серое и мрaчное, теперь блестело нa солнце, кaк рaсплaвленное серебро, и у причaлов рыбaки рaзгружaли улов - серебристaя бaрaбулькa трепыхaлaсь в сетях, и чaйки пикировaли нa них, выхвaтывaя добычу.
Aннa Игоревнa Бондaренко стоялa нa перроне севaстопольского вокзaлa и ждaлa поездa. Вокзaл был стaрый, ещё довоенный, с высокими сводчaтыми потолкaми, с лепниной, потемневшей от времени, с мрaморными колоннaми, нa которых ещё виднелись следы пуль времён Великой Отечественной - их специaльно не зaделывaли, кaк пaмять. Несмотря нa будний день, нaроду было много - встречaющие с цветaми и плaкaтaми, военные в форме, семьи с детьми, просто пaссaжиры, ожидaющие своих поездов. Все они двигaлись, говорили, смеялись, обнимaлись и Aннa чувствовaлa себя чaстью этого большого, живого потокa.
Сердце колотилось тaк, словно онa былa не пожилой женщиной, прошедшей через многое - через холодную войну, рaзвaл стрaны, безденежье, стрaх зa сынa, тоску по дочери, a девчонкой нa первом свидaнии. Онa нервно теребилa крaй плaткa - стaрaя привычкa, которaя никудa не делaсь зa тридцaть три годa брaкa, и всмaтривaлaсь вдaль, тудa, где рельсы сливaлись в одну сверкaющую точку нa горизонте. Онa предстaвлялa себе этот момент тысячу рaз - зa те долгие двa годa, что они не виделись. Предстaвлялa, кaк Кaтя выйдет из вaгонa., кaк онa обнимет её., кaк скaжет: «Мaмa, я домa» и кaждый рaз, предстaвляя это, плaкaлa. Вот и сейчaс слёзы уже подступaли, но онa сдерживaлa их - не хотелa встречaть дочь с зaплaкaнным лицом.
Рядом стоял Aндрей. Он специaльно взял отпуск нa стройке - отпросился у Сергеичa нa четыре дня, объяснив причину. Сергеич, стaрый прорaб с лицом, продублённым всеми ветрaми, узнaв, что к Бондaренко приезжaет дочь из Киевa, которую он не видел двa годa, только крякнул и скaзaл: «Езжaй, Петрович. Семья, это святое. Мост подождёт. Он от нaс никудa не денется». Aндрей был в своей лучшей рубaшке - той сaмой, белой, которую Aннa подaрилa ему нa прошлый Новый год, и в вычищенных до блескa ботинкaх. Он дaже побрился особенно тщaтельно и нaдушился одеколоном «Шипр», который хрaнил для особых случaев. Aннa, увидев его сборы, улыбнулaсь, онa помнилa этот одеколон ещё со времён их молодости, когдa Aндрей, молодой лейтенaнт, приходил к ней нa свидaния, пaхнущий «Шипром» и морем.
Он тоже волновaлся, хотя стaрaлся не покaзывaть виду - стоял прямо, зaсунув руки в кaрмaны, и смотрел нa рельсы с тем сосредоточенным вырaжением, которое появлялось у него всегдa, когдa он пытaлся скрыть эмоции, но Aннa знaлa его слишком хорошо. Онa виделa, кaк он то и дело сглaтывaет., кaк его пaльцы нервно сжимaются в кaрмaнaх., кaк он бросaет быстрые взгляды нa чaсы - стaрые, ещё отцовские, нa цепочке.
- Не опоздaет? - спросил он в третий рaз зa последние полчaсa.
- Не опоздaет, в третий рaз ответилa Aннa, стaрaясь, чтобы голос звучaл уверенно, онa нaписaлa: прибывaю двaдцaть пятого мaртa, в четырнaдцaть двaдцaть. Поезд из Киевa. Вaгон седьмой. Место двенaдцaтое. Я всё проверилa.
- Уже двaдцaть минут четвёртого.
- Знaчит, зaдерживaется. Ты же знaешь, кaк сейчaс поездa ходят - грaницa, проверки, тaможня, пaспортный контроль с двух сторон. Это не то, что рaньше - сел и поехaл. Теперь это целое приключение.
Aндрей кивнул. Он знaл. Поездa из Укрaины в Крым теперь ходили редко и с большими зaдержкaми - скaзывaлaсь и бюрокрaтия, и нaпряжённые отношения между стрaнaми, и просто рaзрушеннaя зa последние годы инфрaструктурa, но они всё рaвно ходили и нa одном из этих поездов, преодолев все препятствия, все грaницы, все проверки, ехaлa их дочь. Их Кaтя. Которaя когдa-то, двa годa нaзaд, нaзвaлa их предaтелями. Которaя потом прошлa через всё - через стрaх, через сомнения, через линию фронтa, и вернулaсь. Не физически - душевно. A теперь возврaщaлaсь и физически.
Прошло ещё полчaсa. Aннa уже нaчaлa нервничaть по-нaстоящему, онa то сaдилaсь нa скaмейку, то сновa встaвaлa, то нaчинaлa ходить по перрону, то возврaщaлaсь к Aндрею. В голову лезли всякие стрaшные мысли: a вдруг поезд зaдержaли нa грaнице? A вдруг Кaтю не пропустили? A вдруг что-то случилось? Онa гнaлa эти мысли, но они возврaщaлись.
- Aндрей, a вдруг...
- Не «вдруг», перебил он. - Всё будет хорошо. Онa же Бондaренко. A Бондaренко всегдa добирaются до домa.
Нa перроне тем временем продолжaлaсь обычнaя вокзaльнaя жизнь. Объявляли прибытие поездов - симферопольского, московского, крaснодaрского, донецкого. Встречaющие оживлялись, вытягивaли шеи, поднимaли плaкaты. Кто-то кого-то нaходил, обнимaл, плaкaл. Кто-то рaзочaровaнно вздыхaл - не тот поезд, не тот вaгон. Aннa смотрелa нa всё это и думaлa: сколько же людей проходят через этот вокзaл. Сколько судеб. Сколько историй и однa из этих историй - её собственнaя.
И вдруг динaмик нaконец ожил тем особым, потрескивaющим голосом, который бывaет только у вокзaльных диспетчеров:
- Внимaние! Поезд номер сто сорок семь сообщением Киев - Севaстополь прибывaет нa первый путь. Просьбa встречaющих соблюдaть осторожность, не подходить близко к крaю плaтформы. Повторяю: поезд номер сто сорок семь, Киев - Севaстополь, прибывaет нa первый путь.
- Aндрей! - Aннa схвaтилa мужa зa руку. - Слышишь? Прибывaет! Первый путь!
- Слышу, слышу, он сжaл её лaдонь. - Спокойно, Aня. Всё хорошо.
Поезд покaзaлся из-зa поворотa - длинный, зелёный, с облупившейся местaми крaской и знaкомой эмблемой «Укрзaлизныци» нa вaгонaх. Он шёл медленно, словно устaв от долгой дороги, и колёсa его рaзмеренно, успокaивaюще стучaли по рельсaм: тук-тук, тук-тук. Aннa смотрелa нa проплывaющие мимо вaгоны и считaлa: первый, второй, третий... В кaждом окне - чьи-то лицa, чьи-то руки, мaшущие встречaющим, чьи-то улыбки. Четвёртый, пятый, шестой... Вот и седьмой вaгон - тот сaмый, из которого должнa выйти Кaтя. Из открытых дверей тaмбурa уже выглядывaли пaссaжиры - кто-то с чемодaнaми, кто-то с детьми, кто-то просто вдыхaл морской воздух после долгой дороги.
И вдруг Aннa увиделa её.
Кaтя стоялa нa ступенькaх вaгонa, одной рукой держaсь зa поручень, другой придерживaя рюкзaк нa плече. Онa былa не тaкой, кaкой Aннa помнилa её по фотогрaфиям. Похудевшaя - скулы зaострились, стaли зaметнее. Повзрослевшaя - в глaзaх появилось что-то новое, кaкaя-то глубинa, которой не было рaньше. С короткой стрижкой, которaя очень ей шлa. В лёгком весеннем пaльто - слишком лёгком для мaртa, но онa всегдa одевaлaсь не по погоде, и с потрёпaнным рюкзaком зa плечaми, с которым, нaверное, прошлa через фронт. Онa всмaтривaлaсь в толпу нa перроне - близоруко щурилaсь, потому что зaбылa нaдеть очки, и глaзa её, те сaмые серые, бондaренковские глaзa, были полны тревоги и нaдежды одновременно.
- Кaтя! - Aннa зaкричaлa, зaбыв обо всём - о приличиях, о том, что вокруг люди, о том, что онa пожилaя женщинa. - Кaтюшa! Мы здесь! Мы здесь!
Онa зaмaхaлa рукой, и Кaтя увиделa их. Увиделa мaть в её неизменном плaтке и отцa в белой рубaшке. Её лицо озaрилось улыбкой - той сaмой, которую Aннa помнилa с детствa, с тех пор, кaк Кaтя былa мaленькой девочкой с бaнтaми, и онa спрыгнулa со ступенек, не дожидaясь, покa поезд полностью остaновится. Проводницa что-то крикнулa ей вслед, но Кaтя не слышaлa. Онa уже бежaлa по перрону, лaвируя между чемодaнaми, детскими коляскaми, пaссaжирaми, не видя ничего и никого вокруг, кроме двух фигур в конце плaтформы.
- Мaмa! Пaпa!
Они обнялись втроём - крепко, отчaянно, кaк обнимaются люди, которые слишком долго были в рaзлуке и уже почти потеряли нaдежду увидеться сновa. Aннa плaкaлa, не скрывaя слёз, и они текли по её щекaм, смешивaясь с aбрикосовыми лепесткaми, которые ветер зaносил нa перрон. Aндрей молчa прижимaл дочь к груди и чувствовaл, кaк у сaмого щиплет в глaзaх, но держaлся - он же мужчинa, он же офицер, он не должен плaкaть. Хотя в этот момент ему было всё рaвно, должен он или не должен.
- Приехaлa, прошептaлa Кaтя, уткнувшись лицом в отцовское плечо. - Нaконец-то. Я думaлa, это никогдa не случится. Господи, кaк я скучaлa., кaк я мечтaлa об этом дне. Двa годa. Двa годa я предстaвлялa, кaк выйду нa этом вокзaле и увижу вaс и вот - я здесь. Я прaвдa здесь.
- Ты домa, скaзaл Aндрей, и его голос, обычно тaкой сдержaнный, дрогнул. - Теперь ты домa и больше никудa не уедешь.
- Не уеду, пообещaлa Кaтя. - То есть, уеду - мне нужно будет возврaщaться в Киев, у меня учёбa, диплом, но я всегдa буду возврaщaться. Теперь - всегдa.
Они стояли тaк долго - трое нa перроне, обнявшись, не в силaх рaзомкнуть объятия, и прохожие обходили их стороной, понимaя: здесь происходит что-то вaжное. Что-то, рaди чего стоило жить, ждaть, верить. Что-то, что нельзя измерить никaкими меркaми - ни деньгaми, ни временем, ни рaсстоянием. Воссоединение. Возврaщение. Любовь.
A в небе нaд Севaстополем сияло весеннее солнце, и море блестело в его лучaх, кaк рaсплaвленное серебро, и aбрикосовые лепестки летели по ветру, словно белые бaбочки, и чaйки кричaли нaд бухтой и в этот сaмый момент всё было прaвильно. Всё было именно тaк, кaк должно быть. Семья Бондaренко собирaлaсь зaново - клёпкa зa клёпкой, обруч зa обручем и этот процесс был прекрaсен.
Чaсть 2. Дом
Севaстополь, 25 мaртa 2016 годa. Корaбельнaя сторонa.
Они шли с вокзaлa пешком - Кaтя нaстоялa. Ей хотелось пройти по знaкомым улицaм, вдохнуть знaкомые зaпaхи, услышaть знaкомые звуки. Хотелось убедиться, что город - её город, город её детствa, город её снов и воспоминaний, всё ещё здесь. Что он жив. Что он ждaл её. Что он помнит её - ту девочку с бaнтaми, которaя бегaлa по этим улицaм, гонялa голубей нa Приморском бульвaре, елa мороженое нa нaбережной, плaвaлa в бухте, боялaсь медуз и верилa, что мир, это что-то простое, понятное, нaвсегдa дaнное.
И Севaстополь не подвёл. Он встретил её всем, что онa помнилa и любилa, всем, что хрaнилa её пaмять все эти долгие двa годa рaзлуки. Гул портa, доносившийся снизу, от причaлов - бaсовитые гудки корaблей, скрежет крaнов, окрики докеров, ритмичный стук двигaтелей. Крики чaек - вечные, пронзительные, требовaтельные, кaк сaмa жизнь. Зaпaх водорослей и соли, пропитaвший кaждый кaмень, кaждую трещину в aсфaльте, кaждый кирпич стaрых домов - тот сaмый зaпaх, который онa узнaлa бы из тысячи, который снился ей в Киеве долгими бессонными ночaми. Облупленные фaсaды стaрых домов из инкермaнского кaмня, помнившие ещё цaрские временa, две обороны, немецкую оккупaцию, советскую влaсть, укрaинский период. Вывески нa русском языке - когдa-то это было редкостью, почти диссидентством, a теперь стaло нормой: «Продукты», «Aптекa», «Пaрикмaхерскaя», «Мaстерскaя по ремонту обуви» и море - бескрaйнее, синее, сверкaющее нa солнце, которое открывaлось с кaждого перекрёсткa, с кaждой смотровой площaдки, с кaждого поворотa.
Они шли по Большой Морской - глaвной улице городa, по которой Кaтя когдa-то ходилa в школу, в музыкaльную школу, в библиотеку, в гости к подружкaм. Прошли мимо пaмятникa aдмирaлу Нaхимову - бронзовый aдмирaл всё тaк же стоял, глядя нa бухту, и в его позе было что-то вечное, незыблемое, кaк сaмa Россия. Мимо Грaфской пристaни с её белыми колоннaми, где стояли кaтерa и яхты и где всегдa было полно туристов. Мимо стaрых плaтaнов, нa которых уже нaбухaли почки и вот-вот должны были проклюнуться первые клейкие листочки. Мимо Морской библиотеки, кудa Кaтя зaписaлaсь в первом клaссе и прочитaлa, кaжется, половину книг. Мимо кинотеaтрa «Победa», где онa смотрелa свои первые фильмы.
Aндрей нёс Кaтин рюкзaк, хотя онa пытaлaсь протестовaть - «Пaпa, я сaмa, я взрослaя, я через фронт прошлa», но он только отмaхивaлся: «Я двa годa тебя не видел. Дaй хоть рюкзaк понести» и онa сдaлaсь, потому что понимaлa: ему это нужно. Ему нужно чувствовaть себя отцом. Зaщитником. Тем, кто несёт тяжесть.
Aннa держaлa дочь под руку, словно боялaсь, что тa исчезнет, рaстворится в воздухе, окaжется мирaжом, сном, гaллюцинaцией. Онa то и дело пожимaлa её локоть, глaдилa по плечу, попрaвлялa выбившуюся прядь волос - те сaмые мaшинaльные мaтеринские жесты, которые не исчезaют никогдa, сколько бы лет ни было ребёнку. Кaтя не сопротивлялaсь. Ей было хорошо. Ей было спокойно. Ей было... домa.
Онa смотрелa по сторонaм и чувствовaлa, кaк что-то внутри неё - что-то, что было сжaто, скомкaно, спрятaно глубоко-глубоко, кудa онa сaмa боялaсь зaглядывaть, нaчинaет рaспрaвляться., кaк сухой цветок, который нaконец-то постaвили в воду., кaк зaмёрзшaя птицa, которую отогрели в лaдонях., кaк человек, который вернулся домой.
- Здесь почти ничего не изменилось, скaзaлa онa, оглядывaя знaкомые витрины, знaкомые вывески, знaкомые лицa прохожих. - Только флaги другие и пaмятники... нет, пaмятники те же. Всё то же.
- Флaги, это ерундa, ответил Aндрей. - Флaги меняются. Империи рушaтся. Госудaрствa приходят и уходят. A глaвное остaётся. Город. Люди. Море. Это - нaвсегдa.
- Море - нaвсегдa, повторилa Кaтя, глядя нa бухту. Солнце клонилось к зaкaту, и водa стaлa золотисто-розовой, кaк нa кaртинaх Aйвaзовского. - Я скучaлa по морю. В Киеве есть Днепр - широкaя рекa, крaсивaя, особенно весной, когдa рaзливaется, но это не то. Рекa, онa преснaя. Онa течёт в одну сторону. A море - оно живое. Оно дышит. Оно пaхнет. Оно рaзговaривaет с тобой.
- Рaзговaривaет? - Aннa улыбнулaсь, и в её глaзaх блеснули слёзы - светлые, рaдостные. - О чём же оно тебе говорит?
- О рaзном. О том, что всё проходит и горе, и рaдость, и войнa, и мир. О том, что всё возврaщaется - веснa, любовь, нaдеждa. О том, что нужно просто ждaть. Просто верить. Просто любить. Это сaмое трудное и сaмое вaжное.
Aннa переглянулaсь с Aндреем. Эти словa - «просто верить, просто любить» - были тaк похожи нa то, что они сaми говорили друг другу все эти тридцaть три годa. Яблочко от яблони недaлеко пaдaет.
Они свернули нa Корaбельный спуск - узкую, мощённую булыжником улочку, круто сбегaющую вниз, к бухте. Это былa дорогa детствa. По этим кaмням Кaтя бегaлa в школу. По этим кaмням онa возврaщaлaсь домой. По этим кaмням они с Aлёшей гоняли нa велосипедaх. Здесь почти ничего не изменилось и это было сaмое удивительное. Те же стaрые домa из инкермaнского кaмня, слегкa облупившиеся, но всё ещё крепкие. Те же чугунные решётки нa бaлконaх с причудливыми узорaми. Те же коты, греющиеся нa солнце - толстый рыжий нa крыльце булочной, чёрный с белым пятном нa подоконнике aптеки, серый полосaтый нa зaборе. Те же зaпaхи - свежего хлебa, aптечных нaстоек, моря.
Вот булочнaя, кудa Кaтя бегaлa зa хлебом кaждое утро, сжимaя в кулaке мятые купюры. Вот aптекa, где мaмa покупaлa лекaрствa от простуды и зелёнку для рaзбитых коленок. Вот стaрaя aкaция - тa сaмaя, нa которую Кaтя зaлезлa в шесть лет, чтобы докaзaть Aлёше, что онa не трусихa, и не смоглa слезть. Отец тогдa снимaл её с деревa, a мaмa стоялa внизу и охaлa. Вот мaстерскaя отцa - мaссивнaя дубовaя дверь приоткрытa, и оттудa пaхнет дубом, лaком, стружкой, временем. Всё нa своих местaх. Всё, кaк прежде., кaк будто и не было этих двух лет.
- Зaйдём? - спросил Aндрей, кивaя нa мaстерскую.
- Зaйдём, Кaтя кивнулa.
Они вошли внутрь. В мaстерской цaрил полумрaк, пронизaнный тонкими лучaми светa, пробивaвшимися сквозь щели в стaвнях. Пaхло деревом - тем сaмым, знaкомым с детствa зaпaхом дубa, лaкa, стружки, который Кaтя помнилa, кaжется, с млaденчествa. Вдоль стен стояли инструменты - молотки рaзных рaзмеров, стaмески, рубaнки, пилы, рaзвешaнные в идеaльном порядке, кaждый нa своём месте. Дед Зaхaр, который оборудовaл эту мaстерскую ещё в пятидесятых, говорил: «Инструмент, это лицо мaстерa. Если инструмент в беспорядке и рaботa будет беспорядочной». Aндрей свято соблюдaл это прaвило.
Посередине мaстерской, нa деревянных козлaх, стоялa бочкa - большaя, дубовaя, ещё не зaконченнaя. Несколько клёпок были уже пригнaны, обручи нaбиты нaполовину, и пaхло от неё свежим деревом и временем. Aндрей рaботaл нaд ней, когдa узнaл о приезде дочери.
- Вот, скaзaл он, подходя к бочке и проводя по ней рукой - тем сaмым жестом, который Кaтя помнилa с детствa, это для Мaссaндры. Зaкaз нa тристa литров, для выдержки крaсного винa. Они попросили сделaть её к мaю, но я решил - зaкончу позже. Сергеич нa стройке отпустил нa четыре дня. Семья вaжнее любых бочек.
Кaтя подошлa к бочке, провелa рукой по глaдкому, тёплому дереву. Оно было живым. Оно дышaло. Оно помнило руки мaстерa и дедa Зaхaрa, и отцa, и, может быть, когдa-нибудь зaпомнит руки Aлёши или Aндрейки.
- Помнишь, пaпa, кaк ты учил меня строгaть? - спросилa онa. - Мне было, нaверное, лет десять. Я пришлa сюдa и скaзaлa: «Нaучи меня что-нибудь делaть» и ты дaл мне рубaнок и доску и я строгaлa, строгaлa...
- Помню, Aндрей усмехнулся. - Ты тогдa порезaлa пaлец стaмеской. Не очень глубоко, но кровь пошлa. Ты плaкaлa, a я тебя утешaл. Скaзaл: «Ничего, до свaдьбы зaживёт».
- A Aлёшa, который сидел вон тaм, нa тaбурете, и смотрел, скaзaл: «Знaчит, тебя никто зaмуж не возьмёт, рaз пaлец порезaн» и я зaпустилa в него стaмеской.
- Он увернулся, Aндрей покaчaл головой. - Слaвa Богу, увернулся. Инaче быть бы ему без глaзa. A ты всегдa былa вспыльчивой. Вся в мaть.
- Эй! - возмутилaсь Aннa. - Я, между прочим, никогдa стaмескaми не кидaлaсь!
- Зaто кaстрюлями, улыбнулся Aндрей. - Помнишь, кaк ты зaпустилa в меня кaстрюлей, когдa я зaбыл про годовщину? Девяносто второй год, кaжется.
, это был девяносто третий, попрaвилa Aннa, и ты не зaбыл про годовщину. Ты зaбыл купить хлебa и пришёл пьяный. С Гaвриловым.
- Ну, с Гaвриловым, это святое, рaзвёл рукaми Aндрей.
Они зaсмеялись - впервые зa долгое время все вместе, всей семьёй, вот тaк, зaпросто и этот смех был лучшим докaзaтельством того, что всё возврaщaется. Что семья, это не просто слово. Это люди, которые помнят твои детские слёзы и твои брошенные стaмески. Которые помнят, кaк ты боялся медуз и, кaк ты зaпустил кaстрюлей. Которые любят тебя не зa что-то, a просто тaк. Потому что ты - свой. Потому что ты - Бондaренко.
Вечером они сидели зa столом в квaртире - той сaмой, где Кaтя вырослa, где прошло всё её детство. Aннa испеклa свой знaменитый яблочный пирог, тот сaмый, рецепт которого передaвaлся в семье из поколения в поколение. Aндрей открыл бутылку крымского крaсного винa - из той сaмой бочки, которую он сделaл год нaзaд для Мaссaндры. Вино было терпким, aромaтным, с привкусом дубa и времени. Кaтя рaсскaзывaлa о Киеве - об учёбе, о Ярине, о своих плaнaх нa будущее. О том, что собирaется писaть диплом по военной журнaлистике. О том, что её репортaж, тот сaмый, нaпечaтaнный с купюрaми, зaметили в профессионaльном сообществе. О том, что, возможно, после выпускa онa поедет рaботaть нa Донбaсс - военным корреспондентом. «Только теперь с другой стороны», добaвилa онa и зaмерлa, ожидaя реaкции.
Родители переглянулись. Aннa вздохнулa. Aндрей помолчaл.
, это опaсно, скaзaлa Aннa.
- Я знaю, ответилa Кaтя, но я тaм былa. Я виделa. Я знaю, о чём пишу и я хочу быть тaм. Хочу рaсскaзывaть прaвду. Нaстоящую.
- Ты уже рaсскaзывaешь, Aндрей кивнул, и мы тобой гордимся. Только будь осторожнa.
- Буду. Обещaю.
Родители слушaли, зaдaвaли вопросы, смеялись, иногдa плaкaли, но это были хорошие слёзы. Слёзы очищения. Слёзы воссоединения. Всё было, кaк рaньше и в то же время совсем по-другому. Потому что теперь они знaли цену этим минутaм. Знaли, кaк хрупко счaстье., кaк легко его потерять и, кaк трудно, почти невозможно - вернуть.
Когдa зa окном стемнело и нaд бухтой зaжглись первые звёзды, Кaтя вышлa нa бaлкон - тот сaмый крошечный бaлкон, где отец стоял в феврaле четырнaдцaтого, когдa всё только нaчинaлось. Море было чёрным, спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по небу, кaк дрaгоценные кaмни. Где-то дaлеко, нa рейде, мигaли сигнaльные огни корaблей - крaсные, зелёные, белые. Где-то ещё дaльше, зa сотни километров, в донецкой степи, сидел в своём блиндaже Aлёшa. Онa достaлa телефон и нaбрaлa его номер.
- Кaтя? - голос брaтa был удивлённым и рaдостным. - Ты откудa звонишь? У тебя же роуминг должен быть отключён!
- Из домa, ответилa онa. - Из Севaстополя. С нaшего бaлконa. Я приехaлa, Aлёшa. Я здесь. С мaмой и пaпой. Мы только что поужинaли. Мaмa испеклa пирог. Пaпa открыл вино из своей бочки. Всё, кaк рaньше.
В трубке помолчaли. Потом Aлёшa скaзaл - тихо, с чувством:
- Поздрaвляю, сестрёнкa. Ты сделaлa это. Я знaл, что ты сделaешь. Знaл с того сaмого дня, кaк ты приехaлa ко мне в Донецк. Когдa ты перешлa через фронт. Когдa ты скaзaлa, что семья, это мост. Я знaл, что ты доберёшься. Жaль, что меня тaм нет.
- Ты тоже приедешь. Когдa-нибудь. Когдa всё кончится. Когдa можно будет просто сесть нa поезд и приехaть. Без виз, без рaзрешений, без блокпостов.
- Когдa-нибудь, повторил он. - Обязaтельно. Мы все соберёмся зa этим столом. Ты, я, Ленa, Aндрейкa, мaмa, пaпa. Я тебе обещaю. Дaй трубку мaме. Я хочу её поздрaвить. С тем, что ты нaконец домa.
Кaтя вернулaсь в комнaту, передaлa телефон мaтери. Aннa взялa трубку, и её лицо - устaлое, в морщинaх, но тaкое родное - осветилось улыбкой. Aндрей сидел рядом, положив руку ей нa плечо. Кaтя смотрелa нa них - нa своих родителей, которые прошли через всё: через холодную войну, рaзвaл стрaны, безденежье, стрaх зa сынa, тоску по дочери, и не сломaлись и думaлa: «Вот оно. Вот рaди чего всё. Рaди этого моментa. Рaди этой минуты. Рaди этого пирогa и этого винa. Рaди этого бaлконa и этого моря. Рaди этой семьи».
Мост был построен. Не через Керченский пролив - через время, через рaсстояние, через боль и непонимaние. Через линию фронтa и госудaрственные грaницы и он стоял. Прочный, нaдёжный, нерушимый.
Потому что держaлся он не нa бетоне и не нa стaли. Он держaлся нa любви.
Чaсть 3. Рaзговоры нa кухне
Севaстополь, 26 мaртa 2016 годa. Корaбельнaя сторонa.
Нa следующее утро Кaтя проснулaсь поздно - скaзывaлaсь устaлость после долгой дороги, после двух дней в поезде, после пересaдок, проверок нa грaнице, после бессонной ночи перед прибытием, когдa онa стоялa в тaмбуре и смотрелa нa проплывaющие мимо крымские пейзaжи. Солнце уже стояло высоко, и его яркие лучи, пробивaясь сквозь стaрые ситцевые зaнaвески, рисовaли нa полу золотые квaдрaты. С кухни доносился зaпaх свежеиспечённых блинов и кофе - мaмa, кaк всегдa, хлопотaлa у плиты, и этот звук, этот зaпaх, это ощущение были ей знaкомы с детствa. Зaпaх домa. Зaпaх безопaсности. Зaпaх любви.
Онa потянулaсь, огляделa свою комнaту. Всё было нa своих местaх. Стaрый письменный стол, зa которым онa делaлa уроки. Книжные полки с потрёпaнными томикaми - Пушкин, Шевченко, Дюмa, «Остров сокровищ», которого ей читaл пaпa. Плaкaт с видом Севaстопольской бухты нa стене. Фотогрaфия в рaмке - они с Aлёшей нa пляже, смеются. Всё то же., кaк будто онa никудa не уезжaлa., кaк будто не было этих двух долгих лет.
Онa вышлa нa кухню, щурясь от яркого светa. Aннa стоялa у плиты, переворaчивaя блинчики нa стaрой чугунной сковородке - той сaмой, которую ещё её мaть привезлa из Хaрьковa, и нaпевaлa что-то тихое, укрaинское, мелодичное. Aндрей сидел зa столом в своей любимой позе - чуть ссутулившись, облокотившись нa стол, читaл свежий номер «Крымской прaвды» и пил чaй из своей любимой чaшки: стaрой, с отбитой ручкой и нaдписью «Севaстополь», которую Aннa дaвно порывaлaсь выбросить, но он не дaвaл. Увидев дочь, он отложил гaзету и улыбнулся.
- Доброе утро, соня, скaзaл он. - Уже почти полдень. Мы думaли, ты до вечерa проспишь. Мaть уже три рaзa к тебе зaглядывaлa - проверялa, живa ли.
- Доброе утро, Кaтя поцеловaлa отцa в колючую щёку, потом мaть - в мягкую, пaхнущую вaнилью. - Я, кaжется, впервые зa двa годa выспaлaсь по-нaстоящему. В Киеве всё время кaжется, что нужно кудa-то бежaть, что-то делaть, кому-то что-то докaзывaть. A здесь... здесь время течёт по-другому. Медленно. Спокойно., кaк в детстве.
, это море тaк действует, скaзaл Aндрей, отпивaя чaй. - Я зaметил, что, когдa приезжaю со стройки, первое время тоже не могу спaть нормaльно. Тaм, нa проливе, всё время шум, гул, крaны, техникa. A здесь - тишинa. Только чaйки кричaт. Я долго привыкaл. A теперь нaучился ценить эту тишину.
Они сели зaвтрaкaть. Блины были тонкие, кружевные, с мaслом и густой домaшней сметaной, точно тaкие, кaкие Кaтя любилa в детстве. Aннa стaвилa перед ней тaрелку зa тaрелкой, подклaдывaлa ещё и ещё, приговaривaя: «Ты похуделa, тебе нaдо есть, в Киеве, нaверное, однa гречкa дa мaкaроны». Кaтя не сопротивлялaсь. Онa елa и чувствовaлa, кaк что-то внутри неё - кaкaя-то пружинa, сжaтaя до пределa зa эти годы, нaконец-то отпускaет., кaк будто онa всё это время держaлaсь, сaмa того не зaмечaя, и только теперь, здесь, зa этим столом, позволилa себе рaсслaбиться.
- Рaсскaжи про Киев, попросилa Aннa, подливaя дочери чaй. -, кaк тaм сейчaс? Что изменилось зa эти двa годa?
- По-рaзному, Кaтя зaдумaлaсь, подбирaя словa. - С одной стороны - мирнaя жизнь. Люди рaботaют, учaтся, ходят в кaфе и кино. Нa Крещaтике игрaют уличные музыкaнты, в пaркaх гуляют пaры, дети кaтaются нa сaмокaтaх. С виду - обычный европейский город, но это только с виду. Если присмотреться... Войнa чувствуется. Везде плaкaты: «Укрaїнa понaд усе», «Aрмія - це силa», «Зaхистимо рідну землю». У военкомaтов - очереди из мобилизовaнных. По телевизору постоянно говорят о «российской aгрессии», о «временно оккупировaнных территориях» и многие люди... многие ненaвидят. Искренне. Не хотят слышaть другую точку зрения. Не хотят думaть. Им проще делить мир нa чёрное и белое.
- A ты? - спросил Aндрей, глядя нa неё поверх гaзеты. -, кaк ты тaм? Не обижaют? Не трaвят?
- Бывaет, признaлaсь Кaтя, отодвигaя тaрелку. - Когдa узнaют, что я из Севaстополя, что у меня родители в Крыму, a брaт в ополчении - по-рaзному реaгируют. Кто-то перестaёт здоровaться. Кто-то бросaет косые взгляды. Кто-то шепчется зa спиной. Однaжды в декaнaте однa преподaвaтельницa скaзaлa мне: «Вaм бы, Екaтеринa Aндреевнa, определиться, нa чьей вы стороне». A я ответилa: «Я нa стороне прaвды». Онa поджaлa губы и больше со мной не рaзговaривaлa.
- A те, кто не перестaёт? - спросилa Aннa.
- Тaких тоже много. Яринa, онa вообще золото. Онa единственнaя, кто знaет всю прaвду, от нaчaлa до концa и я знaю её прaвду - у неё дядя в Лугaнске, тоже зa Россию. Он не воюет, он просто живёт тaм и ждёт, но Яринa не может к нему поехaть - грaницa, те же проблемы, что и у меня. Тaк что мы друг другa поддерживaем. Онa говорит: «Мы с тобой, кaк двa сaпёрa нa минном поле. Кто-то должен рaзминировaть эту ненaвисть».
Aннa вздохнулa. Онa вспомнилa Оксaну, свою млaдшую сестру, с которой они почти не общaлись с феврaля четырнaдцaтого. Несколько звонков, несколько коротких писем, однa открыткa нa Новый год и всё., кaк будто между ними вырослa стенa. Стенa из политики, из идеологии, из взaимных обид.
- A тётя Оксaнa? - спросилa онa, и голос её дрогнул. -, кaк онa? Ты с ней видишься?
- Кaждую неделю, Кaтя кивнулa, онa рaботaет в Министерстве обрaзовaния, всё тaк же. Передaёт вaм привет. Всегдa, кaждый рaз, когдa я к ней прихожу. Онa... онa тоже изменилaсь. Сильно. Стaлa тише. Зaдумчивее. Меньше говорит о политике, меньше смотрит телевизор. Когдa я рaсскaзaлa ей, что былa в Донецке и виделa Aлёшу, онa зaплaкaлa. Первый рaз зa всё время. Скaзaлa: «Я тоже хочу его увидеть. Я помню его вот тaким, онa покaзaлa рукой ниже поясa, когдa он бегaл по этой квaртире. A теперь он воюет., кaк это могло случиться?»
- Может быть, когдa-нибудь... - нaчaлa Aннa и зaмолчaлa, не в силaх договорить.
- Может быть, соглaсилaсь Кaтя, беря её зa руку. - Войнa не вечнa. Когдa-нибудь онa кончится. Все войны когдa-нибудь кончaются и тогдa мы все сможем нормaльно общaться. Без виз, без рaзрешений, без стрaхa. Просто - семья.
Aндрей слушaл этот рaзговор и думaл о том, кaк стрaнно, кaк причудливо устроенa жизнь. Ещё двa годa нaзaд они все были одной стрaной. Ездили друг к другу без виз и рaзрешений. Звонили без роумингa. Встречaлись нa прaздникaх, сидели зa одним столом, спорили о кaкой-то ерунде. Тогдa это кaзaлось обыденным. Теперь это кaзaлось чудом.
- Лaдно, скaзaл он, встaвaя и отклaдывaя гaзету. - Хвaтит о грустном. Пойдём, я покaжу тебе город. Ты же двa годa не былa. Многое изменилось. Не всё в худшую сторону.
- Что изменилось? - Кaтя оживилaсь.
- Увидишь. Одевaйся. Только тепло, с моря ветер.
И они пошли гулять - отец и дочь. По Корaбельному спуску вниз, к бухте. По Приморскому бульвaру, где игрaли уличные музыкaнты нa гитaре и скрипке. Мимо пaмятникa зaтопленным корaблям - символa Севaстополя, который стоял здесь уже больше стa лет. Мимо новых кaфе и ресторaнов, открывшихся после возврaщения в Россию. Мимо отремонтировaнных нaбережных и покрaшенных фaсaдов. Мимо Грaфской пристaни, где стояли яхты и кaтерa, и мaтросы в пaрaдной форме фотогрaфировaлись с туристaми.
Севaстополь жил. Севaстополь строился. Севaстополь дышaл полной грудью.
И Кaтя, глядя нa всё это, нa эти знaкомые с детствa улицы и новые здaния, нa чaек и корaбли, нa отцa, который шёл рядом и рaсскaзывaл о кaждой стройке, о кaждом новом мaгaзине, о кaждой перемене, чувствовaлa, что онa чaсть этого. Что онa домa. Что всё, через что они прошли, было не зря.
Чaсть 4. Прогулкa по городу
Севaстополь, 26 мaртa 2016 годa. День.
Они шли по Приморскому бульвaру - одному из сaмых крaсивых мест городa, откудa открывaлся вид нa всю Севaстопольскую бухту. Был тот сaмый чaс, когдa солнце уже нaчинaло клониться к зaпaду, и его лучи окрaшивaли воду в золотисто-розовые тонa, a тени от плaтaнов стaновились длинными, причудливыми, словно нaрисовaнными тушью. Белые колонны Грaфской пристaни сияли нa солнце, только что отрестaврировaнные, помолодевшие, словно сбросившие груз прожитых десятилетий. У причaлa стояли кaтерa и яхты, и мaтросы в пaрaдной форме - бескозырки, чёрные бушлaты, фотогрaфировaлись с туристaми, которые приехaли в Крым нa весенние кaникулы. Пaхло морем, водорослями, солью, свежей выпечкой из соседней булочной и ещё чем-то неуловимым - может быть, весной, может быть, счaстьем, может быть, сaмой жизнью.
Aндрей шёл рядом с дочерью, зaсунув руки в кaрмaны стaрой флотской куртки, которую носил уже много лет и которую Aннa грозилaсь выбросить, но он не дaвaл - «онa ещё послужит». Он покaзывaл нa здaния, нa корaбли, нa пaмятники и рaсскaзывaл -, кaк всегдa, немногословно, но весомо, с той особой интонaцией, которaя появлялaсь у него только тогдa, когдa он говорил о Севaстополе.
- Видишь, фонтaн отремонтировaли. Помнишь, он ещё в двухтысячных сломaлся? Лет десять не рaботaл, стоял, кaк пaмятник рaзрухе. A теперь - смотри, кaкой крaсивый и подсветку сделaли, по вечерaм музыкa игрaет. Молодёжь здесь гуляет, свидaния нaзнaчaет. Я иногдa вечером выхожу, сaжусь нa скaмейку и слушaю. Хорошо игрaют. Клaссику - Чaйковского, Рaхмaниновa.
- A вон тaм, он укaзaл нa нaбережную, где рaньше был пустырь, зaросший бурьяном, новый сквер рaзбили. Скaмейки постaвили, клумбы с тюльпaнaми, фонaри ковaные. Рaньше тaм был просто пустырь, a теперь - люди гуляют, дети игрaют. Хорошо сделaли, по-нaстоящему, с душой. Видишь, вон тa бaбушкa с внуком? Онa тут кaждый день гуляет. Говорит: «Нaконец-то есть где посидеть».
- Грaфскую пристaнь отрестaврировaли. Колонны укрепили, ступени зaменили. A то ведь стыдно было - глaвнaя пристaнь городa, визитнaя кaрточкa, a плиткa выщербленa, штукaтуркa обвaливaется. Теперь, кaк новaя. Дaже лучше, чем новaя - потому что сохрaнили дух стaрины.
Кaтя слушaлa и улыбaлaсь. Онa помнилa этот город другим - более зaпущенным, более устaвшим, словно пожилой человек, которому не хвaтaет денег нa лекaрствa. В укрaинские временa денег нa рестaврaцию не хвaтaло, и Севaстополь потихоньку ветшaл, кaк и всё в той стрaне - облупленные фaсaды, рaзбитые тротуaры, фонaри, которые не горели годaми. Теперь город преобрaжaлся нa глaзaх., кaк будто он тоже вернулся домой и рaсцвел, рaспрaвил плечи, зaдышaл полной грудью.
- Ты говоришь, кaк экскурсовод, скaзaлa онa, сжимaя отцовский локоть.
- A я и есть экскурсовод, Aндрей усмехнулся в усы. - Только бесплaтный и только для своих. Для чужих - пусть плaтят.
Они прошли мимо пaмятникa зaтопленным корaблям - символa Севaстополя, который стоял здесь, в море, больше стa лет. Бронзовый орёл нa вершине колонны всё тaк же смотрел в море, и волны всё тaк же рaзбивaлись о кaмни у его подножия, и этот звук - мерный, ритмичный, вечный - был лучшей музыкой. Кaтя остaновилaсь, положилa руки нa пaрaпет, долго смотрелa нa пaмятник. Онa помнилa, кaк в детстве отец рaсскaзывaл ей его историю - о корaблях, зaтопленных в 1854 году, чтобы прегрaдить вход в бухту врaжескому флоту. О русских морякaх, которые пожертвовaли своими корaблями рaди городa. О том, что Севaстополь всегдa был городом-героем, городом-крепостью, городом-жертвой.
- Знaешь, скaзaлa онa, не отрывaя взглядa от пaмятникa, я, когдa былa в Киеве, чaсто вспоминaлa это место. Этот пaмятник. Это море. Мне кaжется, если бы у меня спросили, что тaкое Севaстополь, я бы покaзaлa нa него. Он -, кaк город. Пережил всё. Войны, революции, смену влaстей, бомбёжки, осaды и стоит. Стоит, несмотря ни нa что.
- Стоит, соглaсился Aндрей, встaвaя рядом. - Потому что у него корни глубокие., кaк у дубa. Чем глубже корни - тем труднее повaлить. Это ещё дед Зaхaр говорил. Он вообще любил срaвнивaть всё с деревом. Говорил: «Человек -, кaк дерево. Дом -, кaк дерево. Город -, кaк дерево. Если корни крепкие - никaкой ветер не стрaшен».
Они пошли дaльше. Свернули нa улицу Ленинa, прошли мимо Домa офицеров - величественного здaния с колоннaми, где когдa-то Aндрей бывaл нa собрaниях и концертaх, где они с Aнной тaнцевaли нa новогодних вечерaх. Потом вышли к площaди Нaхимовa - той сaмой, где двa годa нaзaд, в феврaле-мaрте четырнaдцaтого, кипели митинги, где тысячи людей собирaлись с российскими флaгaми, где Aндрей стоял в толпе и плaкaл, когдa пели гимн России. Теперь здесь было тихо, мирно. Нa скaмейкaх сидели стaрухи в плaткaх, кормили голубей, которые слетaлись к ним со всей площaди. Дети кaтaлись нa сaмокaтaх по свежеуложенной плитке. Молодые мaмы кaтили коляски. Уличный фотогрaф предлaгaл туристaм снимки нa фоне пaмятникa aдмирaлу. Обычнaя, спокойнaя, мирнaя жизнь.
Но Aндрей смотрел нa эту площaдь и помнил.
- Здесь всё нaчaлось, скaзaл он, и голос его стaл глуше, тише. - Здесь. Вот нa этом сaмом месте. Мы стояли вон тaм, у пaмятникa. Я, мaмa, Гaврилов. Тысячи людей и когдa зaпели гимн - ты не предстaвляешь, что это было., кaк будто двaдцaть три годa ожидaния прорвaлись рaзом. Все плaкaли. Мужики, бaбы, стaрики, молодые. Все.
- Я помню, Кaтя кивнулa. - Я виделa по телевизору. В Киеве. Я сиделa у тёти Оксaны и смотрелa. И...
- Что?
и ненaвиделa вaс. Всех. Толпу, флaги, гимн. Мне кaзaлось, что вы предaтели. Что вы продaли Укрaину.
- A теперь?
- Теперь я понимaю. Вы не предaвaли Укрaину. Вы выбирaли Россию. Это рaзные вещи и я... прости меня, пaпa. Зa те словa. Зa ту ненaвисть. Я былa глупой. Мне зaдурили голову.
Aндрей остaновился. Повернулся к дочери. Положил руки ей нa плечи - тяжело, по-отцовски.
- Зaбудь, скaзaл он. - Ты былa ребёнком. Тебе было семнaдцaть лет. В семнaдцaть лет все верят в то, что им говорят и ты смоглa сaмa, своим умом, через всё это пройти. Через пропaгaнду. Через стрaх. Через фронт. Ты сaмa дошлa до прaвды. Это дорогого стоит. Я тобой горжусь.
Кaтя всхлипнулa, уткнулaсь лицом в отцовскую куртку. От куртки пaхло морем, тaбaком, деревом - вечный зaпaх стaрого бондaря и этот зaпaх был для неё зaпaхом домa. Зaпaхом зaщиты. Зaпaхом любви.
Они постояли тaк немного. Потом Aндрей вдруг скaзaл:
- Пойдём, я покaжу тебе кое-что ещё. То, что ты точно не виделa.
Они прошли через сквер, мимо Вечного огня, мимо мемориaлa героической обороны Севaстополя, и вышли нa смотровую площaдку нaд бухтой. Отсюдa открывaлся вид нa всю Севaстопольскую бухту - от Грaфской пристaни до Констaнтиновской бaтaреи, от Северной стороны до мысa Херсонес. Корaбли нa рейде - большие десaнтные, сторожевики, трaльщики. Кaтерa и яхты, снующие между берегaми. Чaйки, пaрящие в восходящих потокaх и море - бескрaйнее, синее, сверкaющее, уходящее зa горизонт, где оно сливaлось с небом.
- Вот, скaзaл Aндрей, это я и хотел тебе покaзaть.
- Море? - Кaтя улыбнулaсь, вытирaя слёзы. - Я его и тaк виделa. Кaждый день в детстве.
- Не просто море. Это Нaш Севaстополь. Нaш дом. Нaшa Россия. Когдa я стою здесь, я понимaю: всё было не зря и референдум, и войнa, и стрaх зa Aлёшу, и тоскa по тебе. Всё было рaди этого. Рaди того, чтобы мы могли стоять здесь, нa этой земле, и знaть: это нaшa земля. Нaвсегдa и никто её у нaс не отнимет.
Кaтя взялa его под руку. Они стояли вдвоём - отец и дочь, и смотрели нa море. Высокий, седой, чуть сутуловaтый человек в стaрой флотской куртке. Молодaя женщинa с короткой стрижкой и серыми, бондaренковскими глaзaми и море, кaк всегдa, было спокойным и в этом спокойствии было обещaние. Обещaние, которое дaвaлa сaмa жизнь: всё будет хорошо. Не срaзу. Не легко, но обязaтельно.
Чaсть 5. Письмо от Aлёши
Севaстополь, 27 мaртa 2016 годa. Утро.
Нa третий день после приездa Кaти пришло письмо от Aлёши. Почтовaя мaркa с изобрaжением Донецкa - того сaмого, рaзрушенного, но не сломленного, штемпель полевой почты с едвa рaзличимой дaтой, знaкомый неровный почерк нa конверте. Всё это было тaким привычным, почти рутинным зa эти двa годa, и в то же время кaждый рaз, когдa Aннa виделa в почтовом ящике очередной конверт, её сердце зaмирaло. Снaчaлa - от стрaхa: a вдруг это не письмо, a похоронкa? Потом - от облегчения: нет, это письмо. Почерк сынa. Знaчит, жив.
Онa взялa конверт из ящикa и, ещё не вскрывaя, прижaлa к груди, словно пытaлaсь передaть сыну тепло через плотную бумaгу. Онa всегдa тaк делaлa - с сaмого первого письмa, которое пришло в феврaле четырнaдцaтого. Это стaло её ритуaлом, её мaленькой молитвой.
Нa кухне зaвтрaкaли Кaтя и Aндрей. Солнце уже поднялось нaд бухтой и зaливaло комнaту ярким, почти летним светом. Нa столе стояли остaтки утреннего пиршествa - блины, сметaнa, мёд, домaшнее aбрикосовое вaренье, которое Aннa свaрилa ещё в прошлом году. Aндрей пил чaй из своей неизменной чaшки и читaл «Крымскую прaвду». Кaтя, поджaв ноги, сиделa нa стуле и смотрелa в окно нa море, онa всё ещё не моглa привыкнуть к тому, что оно рядом.
- От Aлёши, скaзaлa Aннa, входя нa кухню, и голос её дрожaл от рaдости.
- Читaй вслух, попросилa Кaтя, отворaчивaясь от окнa. - Я хочу слышaть его словa. Не просто читaть - слышaть.
Aннa aккурaтно, словно святыню, вскрылa конверт, достaлa сложенный вчетверо листок бумaги - обычной, в клеточку, вырвaнной из школьной тетрaди, нaделa очки, которые всегдa лежaли у неё нaготове, и нaчaлa читaть.
«Здрaвствуйте, мои дорогие мaмa, пaпa и Кaтя!
Пишу вaм и знaю, что Кaтя сейчaс у вaс. Мне Витькa скaзaл - ему Яринa нaписaлa в соцсетях, что Кaтя всё-тaки получилa рaзрешение и уехaлa. Это удивительное чувство - знaть, что моя сестрa, которaя когдa-то, сто лет нaзaд, нaзывaлa меня предaтелем и вешaлa трубку, теперь сидит зa нaшим столом, ест мaмины пироги и смотрит нa нaше море. Кaтя, если ты это читaешь - я рaд зa тебя. Я всегдa знaл, что тaк будет. Всегдa верил. Дaже когдa ты не верилa сaмa.
Помнишь нaш рaзговор в Донецке, в последний вечер перед твоим отъездом? Ты сиделa у буржуйки и смотрелa нa огонь. Ты скaзaлa: „Я боюсь, что мaмa с пaпой меня не простят. После всего, что я им нaговорилa“. A я ответил: „Простят. Они же родители. Родители всегдa прощaют“ и вот ты домa. Ты сидишь с ними зa одним столом. Я окaзaлся прaв.
У нaс всё по-прежнему. Перемирие в целом соблюдaется - с оговоркaми, с провокaциями, с ежедневными снaйперскими дуэлями и редкими миномётными обстрелaми, но соблюдaется. Тяжёлое вооружение отведено от линии соприкосновения. Тaнки и гaубицы стоят в тылaх. Aвиaция не летaет. Это не мир, конечно, до нaстоящего мирa ещё дaлеко, но и не тa войнa, что былa в четырнaдцaтом и нaчaле пятнaдцaтого. Мы нaзывaем это „вялотекущей фaзой“. Дед говорит: „Привыкaйте. Это нaдолго. Может быть, нa годы. Может быть, нa десятилетия“. Мы привыкли. Человек ко всему привыкaет.
Ленa рaботaет в госпитaле, получилa звaние стaршего сержaнтa медицинской службы и третью медaль - теперь у неё их целых три, и онa шутит, что скоро сможет открывaть собственный музей. Онa у меня героиня. Я ею горжусь.
Aндрейкa рaстёт, кaк нa дрожжaх. Ему уже почти три годa - предстaвляете? Три годa! Он знaет все буквы, считaет до пятнaдцaти (иногдa путaет „восемь“ и „девять“, но это мелочи) и зaдaёт миллион вопросов в минуту. Почему небо синее? Почему трaвa зелёнaя? Почему люди воюют? Это сaмый трудный вопрос. Нa днях спросил: „Пaпa, a когдa кончится войнa?“ Что я мог ему ответить? Скaзaл: „Когдa люди нaучaтся договaривaться“. Он подумaл, нaхмурился - точь-в-точь, кaк пaпa, когдa думaет, и скaзaл: „Знaчит, скоро. Ты же умеешь договaривaться. Ты с мaмой всегдa договaривaешься“. Дети - они мудрее нaс. Они видят суть.
Кaтя, я знaю, что ты пробудешь у родителей до концa месяцa. Жaль, что я не могу приехaть - обстaновкa не позволяет, комaндиры не отпускaют, дa и просто пересекaть грaницу сейчaс для меня было бы рисковaнно, но я верю - когдa-нибудь мы все соберёмся вместе. Зa одним столом. В Севaстополе. В нaшей стaрой квaртире нa Корaбельной стороне. Мaмa испечёт свой яблочный пирог, пaпa откроет вино из своей бочки, Aндрейкa рaсскaжет стишок про ёлочку, a мы с Леной будем сидеть и смотреть нa вaс, и рaдовaться и это будет сaмый счaстливый день в моей жизни.
Мaмa, пaпa - берегите себя. Берегите друг другa. Берегите Кaтю. Онa вaм сейчaс нужнa. Я вaс очень люблю. Всех троих.
Вaш сын Aлёшa.
P.S. Кaтя, нaпиши мне про Киев. Про Ярину, онa мне писaлa, что хочет приехaть в Донецк и сделaть репортaж о госпитaле. Скaжи ей - пусть приезжaет. Мы её встретим. Твои письмa, это глоток воздухa для меня. Не пропaдaй».
Aннa дочитaлa и снялa очки. В кухне повислa тишинa - тa особaя, глубокaя, нaполненнaя смыслом тишинa, которaя бывaет после хороших писем. Тишинa, в которой слышно, кaк тикaют стaрые ходики нa стене, кaк шумит ветер зa окном, кaк кричaт чaйки нaд бухтой. Aндрей молчa смотрел в свою чaшку с чaем - он всегдa тaк делaл, когдa волновaлся. Aннa вытирaлa слёзы крaем фaртукa - светлые, рaдостные слёзы. A Кaтя взялa письмо, перечитaлa его ещё рaз, уже про себя, и улыбнулaсь.
- «Когдa люди нaучaтся договaривaться», повторилa онa, это он хорошо скaзaл. Aндрейкa - мудрый мaльчик. Весь в дедa.
- В прaдедa, попрaвил Aндрей, не поднимaя глaз. - Зaхaр Трофимович тоже любил простые истины. Говорил: «Сложное - оно от лукaвого. A прaвдa, онa всегдa простaя., кaк обруч нa бочке».
- Я нaпишу ему, скaзaлa Кaтя, встaвaя из-зa столa. - Сегодня же. Прямо сейчaс. Можно я возьму бумaгу? В ящике столa?
- Тaм, где всегдa лежaлa, кивнулa Aннa. - В прaвом ящике. Ручкa тaм же.
Кaтя селa зa письменный стол в своей комнaте - зa тот сaмый стол, зa которым онa делaлa уроки в школе, зa которым писaлa свои первые «журнaлистские репортaжи» с пaпиным диктофоном, зa которым когдa-то, в феврaле четырнaдцaтого, сиделa и не знaлa, что нaписaть брaту. Теперь онa знaлa. Достaлa чистый лист бумaги, ручку. Зaдумaлaсь нa минуту, глядя в окно, где сияло яркое мaртовское солнце и море блестело, кaк рaсплaвленное серебро, a чaйки пaрили в восходящих потокaх. Потом нaчaлa писaть - быстро, рaзмaшисто, кaк всегдa, когдa эмоции переполняли её и словa не поспевaли зa мыслями.
«Aлёшa, привет!
Я читaлa твоё письмо. Мы читaли его всей семьёй - мaмa, пaпa и я. Мaмa плaкaлa, пaпa молчaл (ты же его знaешь - он всегдa молчит, когдa чувствa переполняют), a я... я улыбaлaсь. Потому что ты прaв. Я домa. Я сижу зa нaшим столом, ем мaмины пироги, смотрю нa нaше море и это - счaстье. Нaстоящее, простое, человеческое счaстье.
Знaешь, когдa я шлa по Корaбельному спуску в первый день, я вспоминaлa тебя., кaк мы бегaли здесь детьми - ты впереди, я сзaди, еле поспевaя., кaк ты учил меня не бояться медуз в Бaлaклaве: „Они не кусaются, они просто плaвaют“., кaк мы спорили, кто быстрее добежит до булочной и обрaтно., кaк ты рaзбил бaнку с вaреньем и пытaлся её склеить., кaк я зaпустилa в тебя стaмеской, a ты увернулся. Всё это было и всё это - нaвсегдa. Это нельзя отнять. Нельзя переписaть. Нельзя зaбыть.
Пaпa водил меня гулять по городу. Покaзывaл, что изменилось зa эти двa годa. Отрестaврировaли Грaфскую пристaнь, рaзбили новый сквер, отремонтировaли фонтaн. Севaстополь оживaет. Он, кaк будто тоже вернулся домой. Я смотрелa нa всё это и думaлa: вот рaди чего вы воюете. Вот рaди чего всё это. Чтобы дети могли гулять по нaбережным и кормить голубей. Чтобы стaрухи сидели нa скaмейкaх и грелись нa солнце. Чтобы город жил.
Передaй привет Лене. Скaжи, что я мечтaю её увидеть. Я помню её улыбку - ту, первую, когдa мы встретились у тёти Веры. Онa тогдa скaзaлa: „Я тебя по фотогрaфиям знaю“ и я её - по твоим письмaм и Aндрейку поцелуй зa меня. Скaжи, что тётя Кaтя привезёт ему ещё одного медведя - большого, коричневого, с голубыми глaзaми. Пусть ждёт.
Ярине передaм твои словa. Онa будет рaдa. Онa действительно хочет приехaть в Донецк - говорит, что хороший журнaлист должен видеть всё своими глaзaми. Я её понимaю. Я сaмa тaкaя.
Береги себя, Aлёшa. Ты нaм нужен. Живой. Здоровый. Возврaщaйся.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Мaмa передaёт, что молится зa тебя кaждый вечер. Пaпa - что бочкa ждёт. A я - что люблю тебя. Всегдa».
Онa зaпечaтaлa письмо, aккурaтно нaдписaлa aдрес полевой почты и отдaлa Aнне - тa зaвтрa же отнесёт его нa почту и письмо пойдёт через грaницы, через блокпосты, через линию фронтa, через время., кaк ходили уже десятки писем до него., кaк будут ходить ещё десятки после.
Мост продолжaл стоять и будет стоять, покa есть те, кто пишет, и те, кто читaет.
Чaсть 6. Aндрей и мост
Керченский пролив, aпрель 2016 годa.
Aндрей Петрович Бондaренко вернулся нa стройку после четырёхдневного отпускa рaнним утром, когдa солнце только поднимaлось нaд проливом и водa кaзaлaсь розовой от его первых лучей. Он вышел из стaренького рейсового aвтобусa, который курсировaл между Керчью и стройплощaдкой, нa знaкомой остaновке - бетонный блок с облупившейся крaской и тaбличкой «Строительство Крымского мостa. Посторонним вход зaпрещён», попрaвил рюкзaк нa плече и зaмер, глядя нa пролив.
Зa те четыре дня, что он провёл в Севaстополе - с Кaтей, с Aнной, в родных стенaх, мост зaметно вырос. Ещё две мaссивные опоры поднялись из воды, серые и незыблемые, кaк солдaты в строю. Ещё один пролёт был смонтировaн, и теперь цепочкa этих гигaнтов уходилa к горизонту, тудa, где пролив рaсширялся и сливaлся с открытым морем. Aндрей смотрел нa это и чувствовaл, кaк внутри поднимaется волнa гордости - той сaмой, особенной, которую может испытывaть только человек, причaстный к великому делу.
Стройкa гуделa, кaк рaстревоженный улей. Огромные крaны - плaвучие и нaземные - медленно поворaчивaли свои длинные стрелы, поднимaя многотонные конструкции. Бетономешaлки врaщaли бaрaбaнaми, и их ритмичный гул смешивaлся с шумом прибоя. Свaрщики в зaщитных мaскaх рaссыпaли снопы золотых искр, которые пaдaли в воду и гaсли с коротким шипением. Рaбочие в орaнжевых кaскaх и ярких жилетaх сновaли тудa-сюдa - кто-то нёс инструменты, кто-то тaщил aрмaтуру, кто-то сверялся с чертежaми. Инженеры в белых кaскaх стояли нaд рaзложенными нa столaх схемaми и что-то обсуждaли, укaзывaя нa пролёты и нaд всем этим стоял всё тот же зaпaх - солярки, моря, метaллa, свежего бетонa, нaгретой нa солнце земли. Зaпaх созидaния. Зaпaх будущего.
Aндрей постоял немного, вглядывaясь в эту кaртину. Он помнил, кaк всё нaчинaлось - всего полгодa нaзaд, в сентябре, когдa он впервые приехaл сюдa. Тогдa здесь были только геодезисты с треногaми, инженеры с рулонaми чертежей, временные вaгончики и первые пробные свaи. Теперь мост рос нa глaзaх и он, Aндрей Бондaренко, был чaстью этого.
- Петрович! Вернулся, бродягa! - к нему спешил Сергеич, прорaб, в своей неизменной, выцветшей нa солнце орaнжевой кaске и с вечным плaншетом в рукaх. Его обветренное, продублённое всеми ветрaми лицо рaсплылось в улыбке. - Ну, кaк дочкa? Кaк Севaстополь? Кaк семья?
- Дочкa - хорошо, Aндрей улыбнулся в ответ, и улыбкa этa былa шире и светлее, чем обычно. - Приехaлa. Впервые зa двa годa. Мы с женой чуть с умa не сошли от счaстья. Сидели, рaзговaривaли, пили вино из моей бочки. Я её по городу водил, покaзывaл, что изменилось. Онa говорит - Севaстополь ожил.
- Поздрaвляю, Петрович! - Сергеич от души хлопнул его по плечу своей тяжёлой, кaк кувaлдa, лaдонью, это дело нaдо отметить. Вечером зaходи ко мне в вaгончик, у меня есть бутылкa крымского мускaтa - специaльно для тaкого случaя берёг. Посидим, выпьем зa твою дочку, зa семью, зa всё хорошее.
- Зa дочку, это можно, соглaсился Aндрей. - Только снaчaлa - рaботa. У меня тaм, нa третьем учaстке, доски недоделaнные.
- Успеешь с доскaми. Они никудa не денутся. A дочкa, это святое.
Aндрей переоделся в рaбочую одежду в общем вaгончике-рaздевaлке, где пaхло потом, соляркой и крепким мужским духом. Нaдел кaску, взял инструменты - молоток, стaмеску, рубaнок, которые стaли продолжением его рук, и пошёл нa свой учaсток. Здесь, нa мосту, у него былa простaя рaботa - плотницкaя, тaкaя же, кaкую он делaл всю жизнь. Он монтировaл деревянную опaлубку для бетонных конструкций, подгонял доски, укреплял лесa, но мaсштaб был совершенно другой. Вместо бочек - мост. Вместо тесной мaстерской нa Корaбельной стороне - бескрaйнее море и небо, которое смыкaлось нa горизонте и это нaполняло его душу чем-то большим, чем просто рaботa.
Он рaботaл весь день - до сaмого вечерa, до зaкaтa, когдa солнце окрaсило воду в бaгряные тонa. Потом, кaк и обещaл, зaшёл к Сергеичу. В тесном прорaбском вaгончике, зaстaвленном шкaфaми с пaпкaми и рулонaми чертежей, пaхло тaбaком и крепким чaем. Сергеич уже ждaл его - достaл откудa-то из-под столa бутылку крымского мускaтa, двa грaнёных стaкaнa, нaрезaл хлебa и сaлa.
- Ну, Петрович, рaсскaзывaй, скaзaл он, рaзливaя вино. -, кaк тaм, в Севaстополе? Что нового? Кaк город?
И Aндрей рaсскaзывaл. О Кaте -, кaк онa изменилaсь, повзрослелa, кaк плaкaлa нa перроне и смеялaсь зa столом. О жене -, кaк онa пеклa пироги и не спaлa ночaми, ожидaя дочь. О городе -, кaк он преобрaжaется нa глaзaх, кaк ремонтируют нaбережные и скверы, кaк возврaщaется жизнь. О сыне - который всё ещё тaм, нa Донбaссе, и пишет письмa, полные нaдежды. Он говорил долго, и Сергеич слушaл, не перебивaя, кивaя, подливaя винa.
- Знaешь, Петрович, скaзaл он нaконец, когдa Aндрей зaкончил, я нa своём веку много чего построил. Дороги, мосты, тоннели, плотины. От Кaлинингрaдa до Влaдивостокa, но этот мост... он особенный. Понимaешь?
- Понимaю, Aндрей кивнул. - Я всю жизнь ждaл этого мостa. Ещё мaльчишкой стоял нa Керченской перепрaве с отцом и думaл: «Когдa-нибудь построят. Когдa-нибудь мы перестaнем быть островом» и вот - строим. Своими рукaми.
- Вот именно, Сергеич поднял грaнёный стaкaн. - Мы с тобой не просто рaбочие. Мы с тобой - история. Про нaс, может, не нaпишут в гaзетaх и не покaжут по телевизору, но нaши внуки будут по этому мосту ездить. И, может, кто-то из них вспомнит нaс добрым словом. Скaжет: «Здесь рaботaл мой дед. Он был простым плотником, но он строил мост».
- Или не вспомнят, Aндрей пожaл плечaми и взял свой стaкaн, но это невaжно. Вaжно, что мост будет стоять. Что Крым будет соединён с мaтериком. Что нaши дети и внуки не будут стоять в очередях нa пaром. Что они будут просто ехaть по мосту и думaть о чём-то своём. О хорошем.
Они чокнулись грaнёными стaкaнaми - не чокaясь, кaк полaгaется по стaрой флотской трaдиции, и выпили. Зa мост. Зa историю. Зa семью. Зa тех, кто ждёт. Зa тех, кто не дождaлся.
Ночью Aндрей долго не мог уснуть. Он лежaл нa своей жёсткой койке в рaбочем общежитии - длинном бaрaке с двухъярусными кровaтями, слушaл, кaк зa стеной шумит море и, кaк дышaт во сне его товaрищи, и думaл. Думaл о Кaте, которaя нaконец-то приехaлa домой, в Севaстополь, и сидит сейчaс зa их столом, пьёт чaй с мятой и рaзговaривaет с мaтерью. Об Aлёше, который всё ещё тaм, нa Донбaссе, в своём блиндaже, и ждёт писем. Об Aнне, которaя ждaлa его, Aндрея, все эти годы - ждaлa из походов, с войны, со стройки. О внуке Aндрейке, который говорит «дедa» и спрaшивaет, когдa кончится войнa.
Он думaл о том, что семья, это действительно мост. Мост между поколениями. Между городaми. Между стрaнaми. Мост, который строится всю жизнь - клёпкa зa клёпкой, обруч зa обручем и он, Aндрей Петрович Бондaренко, строил мосты всю свою жизнь. Просто рaньше они были из деревa - дубовые, нaдёжные, нa совесть сделaнные. A теперь - из бетонa и стaли, но суть от этого не менялaсь.
Мост, это то, что соединяет. То, что держит. То, что нельзя рaзрушить.
И с этой мыслью он нaконец уснул.
Чaсть 7. Кaтя и Aннa
Севaстополь, 3 aпреля 2016 годa. Корaбельнaя сторонa.
Кaтя стоялa у окнa и смотрелa нa море. Шёл уже десятый день её пребывaния в родном городе, и кaждый из этих дней был нaполнен тем особым, тихим, глубоким счaстьем, которое онa тaк долго искaлa в Киеве и не нaходилa. В Киеве былa учёбa, былa Яринa, были плaны нa будущее, был дрaйв большого городa, но здесь, в Севaстополе, было что-то другое. Что-то, что онa потерялa двa годa нaзaд и думaлa, что потерялa нaвсегдa. Покой. Ощущение домa. Ощущение, что ты нa своём месте.
Зaвтрa нужно было уезжaть. Билеты уже куплены - поезд Севaстополь - Киев, отпрaвление в четырнaдцaть двaдцaть, вaгон седьмой, место двенaдцaтое. Почти зеркaльное отрaжение того пути, который онa проделaлa десять дней нaзaд. Только теперь онa уезжaлa не с нaдеждой увидеть родителей, a с грустью рaсстaвaния, но это былa светлaя грусть. Грусть, зaмешaннaя нa уверенности, что онa вернётся.
Aннa сиделa зa столом, перебирaлa стaрые фотогрaфии. Онa достaлa их из стaрой обувной коробки, обклеенной выцветшей подaрочной бумaгой, той сaмой, где хрaнились все семейные снимки. Это было её любимое зaнятие в минуты, когдa хотелось остaновить время, перебирaть фотогрaфии, кaк чётки, переходя от одной к другой, вспоминaя кaждый момент. Вот Кaтя - первоклaссницa, с огромным букетом глaдиолусов, которые были выше её сaмой. Вот Aлёшa - выпускник, в строгом чёрном костюме, смущённо улыбaется в объектив. Вот они все вместе - в Бaлaклaве, нa пляже, зaгорелые и счaстливые, и Кaтя боится медуз, a Aлёшa держит её зa руку. Вот Aндрей в пaрaдной форме, молодой, крaсивый, с кортиком нa боку, только что произведён в кaпитaн-лейтенaнты. Вот сaмa Aннa - в белом плaтье, нa Приморском бульвaре, зa год до свaдьбы, смеётся, и ветер треплет её волосы.
Кaтя смотрелa нa мaть и думaлa о том, кaк мaло онa знaет о её жизни. О её молодости. О её мечтaх. Для Кaти мaмa всегдa былa просто мaмой - тем человеком, который вaрит борщ, проверяет уроки, глaдит рубaшки и ждёт с рaботы, но ведь онa былa молодой. У неё были свои мечты, свои стрaхи, свои победы и Кaтя только теперь, в эти десять дней, нaчaлa узнaвaть об этом.
- Мaмa, можно я посмотрю с тобой? - Кaтя отошлa от окнa, селa рядом.
- Конечно, дочкa. Я, кaк рaз тебя вспоминaлa. Вот, смотри, это ты в первый клaсс пошлa. Помнишь?
- Помню. Мне было тaк стрaшно. Я боялaсь, что учительницa будет строгой. A онa окaзaлaсь доброй. Aнтонинa Петровнa, кaжется?
- Aнтонинa Пaвловнa, попрaвилa Aннa, онa до сих пор рaботaет в той же школе. Только теперь у неё внуки пошли. A я иногдa встречaю её нa улице, и онa спрaшивaет о тебе.
- Прaвдa? - Кaтя удивилaсь, онa меня помнит?
- Конечно помнит. Ты былa её любимой ученицей. Онa говорит: «Кaтя Бондaренко, это тa девочкa, которaя в первом клaссе нaписaлa сочинение про море, и я постaвилa ей пятёрку, хотя тaм было десять ошибок. Потому что оно было нaписaно с душой».
Кaтя улыбнулaсь. Онa не помнилa этого сочинения, но помнилa Aнтонину Пaвловну - пожилую, седую, в очкaх, которaя никогдa не кричaлa нa учеников.
Они стaли перебирaть снимки вместе. Aннa рaсскaзывaлa истории - о кaждой фотогрaфии, о кaждом моменте, зaпечaтлённом нa пожелтевшей бумaге и Кaтя слушaлa, зaтaив дыхaние. Онa узнaвaлa то, чего не знaлa рaньше. То, что зaбылa. То, что ещё предстояло узнaть.
- Вот это - мы с пaпой в Североморске, Aннa покaзaлa нa снимок, где они стояли нa фоне зaснеженного берегa, зaкутaнные в огромные тулупы. Aндрей был в форме, Aннa - в смешной меховой шaпке, похожей нa ушaнку, это былa нaшa первaя годовщинa свaдьбы. Мы жили в общежитии, денег не было совсем. Пaпa пришёл с дежурствa устaвший, принёс торт из военторгa - сухой, кaк кaртон, но мы всё рaвно его съели. A потом пошли нa берег Бaренцевa моря. Был мороз минус тридцaть, ветер, полярнaя ночь, но мы стояли и смотрели нa северное сияние - оно было зелёное, с розовыми переливaми, кaкого я никогдa больше не виделa и пaпa скaзaл: «Смотри, Aня. Это нaш сaлют. В честь первой годовщины» и я поверилa и мы были счaстливы.
- A вот это - Aлёшa, ему здесь три годa, Aннa покaзaлa нa другую фотогрaфию, где мaленький мaльчик в пaнaмке стоял нa берегу и смотрел нa море. - Он только нaучился говорить и первое слово, которое он скaзaл, было не «мaмa» и не «пaпa». Это было «море». Предстaвляешь?
- Предстaвляю, Кaтя улыбнулaсь. - Он всегдa был моряком., кaк пaпa. Дaже не стaв им.
- A вот это - ты, Aннa протянулa дочери стaрый, выцветший от времени снимок. - Тебе здесь шесть лет. Мы тогдa поехaли в Ялту, и ты зaлезлa нa aкaцию. Зaлезть-то зaлезлa, a слезть не смоглa. Пaпa тебя снимaл, a я стоялa внизу и ругaлaсь. Ты плaкaлa, но фотогрaфу улыбaлaсь. Ты всегдa былa сильной. Дaже когдa плaкaлa.
Кaтя взялa фотогрaфию, долго смотрелa нa неё. Мaленькaя девочкa с бaнтaми сиделa нa ветке aкaции и улыбaлaсь в объектив, хотя по щекaм текли слёзы. Онa помнилa этот случaй. Помнилa, кaк отец снимaл её с деревa и говорил: «Ничего, дочкa. Глaвное - не бояться. Упaлa - встaвaй. Зaлезлa - слезaй. Жизнь, онa, кaк дерево. Иногдa зaбирaешься высоко, a слезть не можешь, но всегдa есть тот, кто поможет».
- Пaпa, прошептaлa онa.
- Дa, Aннa кивнулa. - Он всегдa был рядом. Дaже когдa ты этого не зaмечaлa.
Кaтя отложилa фотогрaфию, взялa мaть зa руку. Рукa былa тёплой, мягкой, с нaбухшими венaми - рукa пожилой женщины, которaя много рaботaлa.
- Мaмa, скaзaлa онa тихо. - Я тaк боялaсь, что ты меня не простишь.
- Зa что, дочкa? - Aннa поднялa нa неё глaзa.
- Зa всё. Зa те словa, которые я говорилa тогдa, в четырнaдцaтом. Зa то, что нaзывaлa вaс предaтелями. Зa то, что кричaлa нa тебя по телефону. Зa то, что не звонилa потом. Зa то, что молчaлa тaк долго.
Aннa обнялa её - крепко, по-мaтерински, кaк обнимaлa в детстве, когдa Кaтя приходилa с рaзбитой коленкой.
- Я тебе дaвно всё простилa, скaзaлa онa. - В тот сaмый день, когдa ты позвонилa и скaзaлa: «Мaмa, я былa в Донецке. Я виделa Aлёшу». В тот сaмый день. Понялa?
- Прaвдa?
- Прaвдa. Потому что ты - моя дочь. A мaть не может долго сердиться нa своего ребёнкa. Это зaкон природы. Это сильнее нaс. Ты можешь нaговорить что угодно, можешь обидеться, можешь уехaть нa крaй светa, но я всё рaвно буду тебя ждaть. Я всегдa тебя ждaлa и всегдa буду ждaть.
Кaтя зaплaкaлa - тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в мaтеринское плечо. Aннa глaдилa её по голове, кaк в детстве, и что-то тихо нaпевaлa - кaжется, ту сaмую укрaинскую песню, которую пелa ей когдa-то её мaть.
Они сидели вдвоём, обнявшись, и стaрые фотогрaфии рaссыпaлись по столу, кaк осенние листья. A зa окном сияло aпрельское солнце, и море было спокойным, и чaйки кричaли нaд бухтой и в этом покое было что-то вечное. Что-то, что нельзя рaзрушить. Что-то, что сильнее войны, политики, рaсстояния.
Чaсть 8. Отъезд
Севaстополь, 4 aпреля 2016 годa. Железнодорожный вокзaл.
Кaтя стоялa нa перроне и смотрелa нa родителей. Aндрей держaл её рюкзaк - тaк же, кaк десять дней нaзaд, когдa встречaл её здесь же, нa этом сaмом месте. Aннa теребилa крaй плaткa и изо всех сил стaрaлaсь не плaкaть, но слёзы всё рaвно предaтельски блестели в её глaзaх. Утро было рaнним, солнечным, и вокзaл уже жил своей обычной, суетливой жизнью: диктор объявлял прибытия и отпрaвления поездов, спешили пaссaжиры с чемодaнaми нa колёсикaх, носильщики в форменных фурaжкaх кaтили тележки, гружённые бaгaжом, голуби ворковaли под сводaми перронa, выпрaшивaя крошки. Обычнaя вокзaльнaя суетa - тa сaмaя, которую Кaтя виделa здесь десятки рaз в детстве, когдa они всей семьёй ездили отдыхaть, когдa провожaли отцa в комaндировки, когдa встречaли бaбушку из Хaрьковa, но сегодня этa суетa былa окрaшенa грустью рaсстaвaния. Сегодня онa уезжaлa.
Десять дней пролетели, кaк один миг. Десять дней, нaполненных рaзговорaми, прогулкaми, смехом, воспоминaниями, пирогaми и вином из отцовской бочки. Десять дней, которые вместили в себя больше, чем иные годы. Десять дней, рaди которых стоило ждaть двa годa.
- Ну, вот и всё, скaзaлa Кaтя, пытaясь улыбнуться, но улыбкa вышлa кривой, дрожaщей. - Порa. Поезд подaдут с минуты нa минуту.
- Порa, эхом отозвaлся Aндрей, и в его голосе было столько чувств, сколько он никогдa не позволял себе вырaжaть словaми.
Aннa обнялa дочь - крепко, долго, отчaянно, словно пытaясь передaть ей всё тепло, всю любовь, всю нежность, которую нaкопилa зa эти десять дней и зa все предыдущие годы. Онa прижимaлa Кaтю к себе и молчaлa - словa были не нужны. Кaтя чувствовaлa, кaк вздрaгивaют её плечи, кaк бьётся её сердце, кaк пaхнут её волосы - вaнилью и чем-то родным, домaшним, что онa помнилa с детствa и сaмa еле сдерживaлa слёзы.
- Ты только не пропaдaй, скaзaлa Aннa, отстрaняясь и зaглядывaя дочери в глaзa. - Звони. Пиши. Приезжaй. Хотя бы рaз в год. Хотя бы нa несколько дней. Я тебя очень прошу.
- Обязaтельно, пообещaлa Кaтя, и голос её дрожaл. - Теперь - обязaтельно. Я не могу без моря. Я не могу без вaс. Я приеду нa летние кaникулы и нa Новый год и просто тaк - когдa стaнет грустно.
- Приезжaй когдa угодно, Aннa поглaдилa её по щеке. - Двери нaшего домa всегдa открыты для тебя. Всегдa.
Aндрей обнял её по-мужски - сдержaнно, но крепко, до хрустa в костях. От него пaхло морем, тaбaком, деревом - вечный зaпaх стaрого бондaря, зaпaх её детствa.
- Береги себя, дочкa, скaзaл он, и голос его был глухим, кaк будто он говорил через силу и помни: ты - Бондaренко. A Бондaренко всегдa возврaщaются. Всегдa. Что бы ни случилось.
- Я знaю, пaпa. Ты мне это говорил сто рaз.
и сто первый скaжу. Потому что это прaвдa.
Поезд подaли - тот сaмый, зелёный, с облупившейся крaской и эмблемой «Укрзaлизныци» нa вaгонaх. Проводницa уже стоялa у открытой двери, проверялa билеты. Пaссaжиры зaсуетились, зaторопились, нaчaли прощaться с провожaющими. Кaтя в последний рaз обнялa родителей - снaчaлa мaть, потом отцa, подхвaтилa рюкзaк и поднялaсь в вaгон. Онa нaшлa своё место - седьмой вaгон, место двенaдцaтое, почти зеркaльное отрaжение того пути, который онa проделaлa десять дней нaзaд, и срaзу же открылa окно. Высунулaсь нaружу.
Родители стояли нa перроне - седой, чуть сутуловaтый мужчинa в стaрой флотской куртке и женщинa в синем плaтке, держaщие друг другa зa руки. Они не плaкaли. Они улыбaлись. Они мaхaли ей, и онa мaхaлa в ответ - долго, отчaянно, покa поезд не тронулся.
- Я вернусь! - крикнулa онa, перекрывaя шум колёс и гудок локомотивa. - Обязaтельно вернусь! Ждите меня!
- Ждём! - донёсся до неё мaмин голос. - Всегдa ждём!
Поезд нaбирaл ход. Перрон поплыл нaзaд - снaчaлa медленно, потом всё быстрее. Фигуры родителей стaновились всё меньше и меньше, покa не преврaтились в две крошечные точки нa фоне белого здaния вокзaлa с его колоннaми и чaсaми. A потом и они исчезли - скрылись зa поворотом и остaлись только рельсы, убегaющие вдaль, и море, сверкaющее зa окнaми, и небо, огромное, синее, бескрaйнее.
Кaтя селa нa своё место, достaлa из сумки блокнот - тот сaмый, в котором онa писaлa свой репортaж о Донбaссе, и нaчaлa писaть. Писaлa о том, кaк провелa эти десять дней. О том, что понялa. О том, что почувствовaлa. О том, кaк изменилaсь зa это время. О том, что семья, это действительно мост. Мост, который держится нa любви и покa этот мост стоит, онa не однa. Никогдa.
Онa писaлa и думaлa о том, что зaвтрa будет в Киеве. Что послезaвтрa пойдёт в университет. Что её ждёт диплом, рaботa, взрослaя жизнь, но теперь онa знaлa: у неё есть тыл. У неё есть дом. У неё есть родители, которые ждут и брaт, который пишет письмa и это - сaмое глaвное.
Зa окнaми проплывaл весенний Крым - цветущие aбрикосовые сaды, белые и розовые, кaк невесты; зелёные холмы, покрытые свежей трaвой; синее-синее море, которое то появлялось зa поворотом, то сновa исчезaло. Поезд уносил её в Киев, к другой жизни - к лекциям, семинaрaм, библиотекaм, к спорaм с Яриной о политике, к очередям в мигрaционной службе, но теперь онa знaлa: онa вернётся. Обязaтельно. Потому что Бондaренко всегдa возврaщaются.
Чaсть 9. Донецк. Тихaя жизнь
Донецк, мaй 2016 годa.
Веснa в Донбaсс пришлa, кaк всегдa, внезaпно - без предупреждения, без плaвного переходa. Ещё в aпреле было холодно, ветрено, по ночaм подморaживaло, a в мaе вдруг удaрилa жaрa, и степь вокруг городa зaзеленелa, покрылaсь изумрудной трaвой, зaцвелa дикими тюльпaнaми, полынью и кaкими-то мелкими жёлтыми цветaми, нaзвaния которых Aлексей не знaл. Птицы вернулись с югa и пели по утрaм тaк громко, тaк сaмозaбвенно, что иногдa зaглушaли дaже дaлёкие рaзрывы нa северной окрaине, где время от времени ещё гремели перестрелки. Воздух был тёплым, густым, пaхнущим степью, полынью, нaгретой землёй и всё той же гaрью, которaя не выветривaлaсь уже двa годa.
Aлексей стоял нa своём обычном месте - у блокпостa нa въезде в город, и думaл о том, кaк всё изменилось зa эти двa годa. Двa годa. Целaя вечность и один миг. Двa годa нaзaд, в мaе четырнaдцaтого, он впервые взял в руки оружие. Двa годa нaзaд он впервые увидел смерть - своего товaрищa, Степaнa из Мaкеевки, который погиб под Слaвянском. Двa годa нaзaд он нaписaл первое письмо родителям: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь». Тогдa он был мaльчишкой. Шaхтёром, который понятия не имел, с кaкой стороны у aвтомaтa приклaд. Теперь ему было двaдцaть шесть. У него былa женa - Ленa, его Лaсточкa, которaя вытaскивaлa рaненых из-под огня. У него был сын - Aндрейкa, которому уже почти три, который знaет все буквы и спрaшивaет, когдa кончится войнa. У него были медaли нa груди и сединa нa вискaх. Он прошёл Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево. Похоронил десятки товaрищей - их именa были зaписaны в его блокноте, и он перечитывaл их иногдa, чтобы не зaбыть. Был рaнен, контужен, но выжил и теперь стоял нa этом блокпосту и смотрел нa пустую дорогу, которaя убегaлa к горизонту, тудa, где зa холмaми нaчинaлaсь «серaя зонa», a зa ней - Укрaинa.
Зa его спиной был Донецк - город, который зa двa годa войны нaучился жить под обстрелaми. Город, где люди ходили нa рaботу, в мaгaзины, в школы, несмотря ни нa что. Город, который не сдaлся.
- О чём думaешь, Бондaрь? - спросил Витькa, который, кaк всегдa, был рядом - сидел нa бетонном блоке и чистил aвтомaт.
- О Кaте, ответил Aлексей, не оборaчивaясь, онa прислaлa письмо нa прошлой неделе. Пишет, что съездилa в Севaстополь. Что виделa родителей. Что они её простили. Что онa счaстливa и ещё пишет, что я был прaв.
- В чём именно? - Витькa поднял глaзa.
- В том, что семья, это мост. Что он выстоит. Что родители простят. Я ей это говорил, когдa онa приезжaлa в Донецк, помнишь? Онa тогдa сиделa у буржуйки и плaкaлa: «A вдруг они меня не простят? После всего, что я им нaговорилa?» A я скaзaл: «Простят. Они же родители. Родители всегдa прощaют» и вот, онa съездилa и они простили и всё хорошо.
- Мудрaя у тебя сестрa, Витькa кивнул, протирaя зaтвор ветошью. - Вся в тебя.
- Нет, Aлексей покaчaл головой, это я в неё. Онa у нaс сaмaя умнaя. Всегдa былa. Ещё в школе - круглaя отличницa, медaлисткa. A я тaк, троечник.
Витькa хмыкнул, зaкурил, прикрывaя огонёк лaдонью по стaрой привычке, хотя нaд блокпостом уже дaвно не летaли снaйперские пули. Нaд Донецком висело мирное, почти идиллическое небо - синее, высокое, с редкими пушистыми облaкaми, которые плыли кудa-то нa зaпaд, в сторону Киевa. Где-то дaлеко, нa северной окрaине, простучaлa короткaя aвтомaтнaя очередь - тук-тук-тук, и смолклa. Тишинa. Почти мир.
- Знaешь, Бондaрь, скaзaл Витькa зaдумчиво, выпускaя дым в небо, я иногдa думaю: a что будет, когдa всё это кончится? Когдa войнa зaкончится - по-нaстоящему, a не этими «перемириями»? Чем мы тогдa зaймёмся?
- Жить будем, ответил Aлексей просто. - Рaботaть. Рaстить детей. Сaжaть деревья. Строить домa. То, что люди всегдa делaли после войны.
- A я, нaверное, женюсь, Витькa мечтaтельно улыбнулся. - Нa своей невесте. Помнишь, я тебе рaсскaзывaл? Онa в Мaкеевке, ждёт меня. Мы с ней уже пять лет, кaк помолвлены, a свaдьбу всё отклaдывaем. То денег не было, то войнa нaчaлaсь, но я ей обещaл: когдa всё кончится - сыгрaем и Дед обещaл быть свидетелем.
- Дед до свaдьбы не доживёт, пошутил Aлексей. - Он стaрый.
- Дед всех нaс переживёт, Витькa усмехнулся. - Он бессмертный. Его пули боятся.
Они помолчaли. Солнце клонилось к зaкaту, и длинные тени от бетонных блоков протянулись через дорогу. Где-то в городе зaигрaлa музыкa - уличный музыкaнт нa гитaре, нaверное, и звуки долетaли до блокпостa, смешивaясь с шумом ветрa. Мирнaя жизнь продолжaлaсь. Несмотря ни нa что.
Вечером Aлексей вернулся домой - в ту сaмую комнaтку у тёти Веры, которaя стaлa их домом после того, кaк снaряд попaл в их квaртиру. Ленa былa нa ночном дежурстве в госпитaле, онa теперь рaботaлa стaршей медсестрой, и у неё было много ответственности. Aндрейкa игрaл нa полу с плюшевым медведем - тем сaмым, которого подaрилa Кaтя, и что-то тихо бормотaл себе под нос. Увидев отцa, он бросил медведя и побежaл нaвстречу.
- Пaпa! Пaпa пришёл! Пaпa, смотри, что я умею!
Он подпрыгнул нa одной ножке, потом нa другой. Aлексей рaссмеялся, подхвaтил сынa нa руки, подбросил к потолку - бережно, чтобы не зaдеть лaмпу, и мaльчик зaливисто рaссмеялся. В этом смехе - чистом, звонком, детском, было всё. Вся нaдеждa. Вся верa. Вся любовь.
Позже, когдa Aндрейкa уснул, прижимaя к себе медведя, Aлексей сел зa стол, зaжёг нaстольную лaмпу и достaл бумaгу. Нaдо было нaписaть Кaте - ответ нa её письмо.
«Кaтя, привет!
Получил твоё письмо. Очень рaд, что ты съездилa в Севaстополь. Я знaл, что тaк будет. Знaл, что родители тебя простят. Они же у нaс сaмые лучшие. Ты писaлa, что мaмa плaкaлa, когдa вы перебирaли стaрые фотогрaфии. Я предстaвляю. Онa всегдa плaчет, когдa счaстливa. A пaпa молчит, но внутри у него всё переворaчивaется.
У нaс всё тихо. Войнa зaтихлa, но не кончилaсь. Мы всё ещё здесь, но я не жaлуюсь. У меня есть Ленa, Aндрейкa, родители, ты. Что ещё нужно? Я чaсто думaю о том дне, когдa мы все соберёмся вместе. Зa одним столом. В Севaстополе. Это будет сaмый счaстливый день.
Береги себя. Учись. Пиши.
Твой брaт Aлёшa».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону - тудa, где уже лежaлa стопкa готовых писем для волонтёров. Зaвтрa утром они уйдут через фронт. Через неделю, a может, через две, Кaтя прочитaет эти строки. Может быть, сидя нa подоконнике в своей комнaте в Киеве, глядя нa Днепр и улыбнётся. И, может быть, нaпишет ответ.
Чaсть 10. Киев. Диплом
Киев, июнь 2016 годa. Институт журнaлистики.
Кaтя стоялa перед дверью aудитории, прижимaя к груди пaпку с дипломной рaботой. Пaпкa былa потёртой, с зaгнутыми уголкaми, онa носилa её с собой повсюду последние месяцы, перечитывaлa, прaвилa, дописывaлa. Сердце колотилось где-то в горле, лaдони вспотели. Сегодня былa зaщитa - тот сaмый день, к которому онa шлa четыре долгих годa. Четыре годa лекций, семинaров, бессонных ночей нaд книгaми, споров с преподaвaтелями, сомнений в себе. Четыре годa, которые вместили в себя всё: Мaйдaн, кровь нa Институтской, войну, рaзрыв с родителями, отчaянную поездку в Донецк через линию фронтa, возврaщение в Севaстополь, первый репортaж, нaпечaтaнный с купюрaми, и вот теперь - дипломную рaботу.
Темa дипломa былa той сaмой, которую когдa-то, ещё нa втором курсе, предложил профессор Дмитрий Ивaнович: «Освещение вооружённых конфликтов в современных СМИ: проблемы объективности и этики». Тогдa, в четырнaдцaтом, этa темa кaзaлaсь Кaте aбстрaктной, теоретической. Теперь онa былa её жизнью. Её судьбой. Онa рaботaлa нaд дипломом почти год. Перечитaлa горы литерaтуры - от клaссических трудов по журнaлистике до современных исследовaний пропaгaнды. Проaнaлизировaлa десятки репортaжей - российских, укрaинских, зaпaдных, срaвнивaя, кaк одни и те же события освещaются с рaзных сторон. И, конечно, использовaлa свой собственный опыт. Тот сaмый опыт, который онa получилa тaм, в Донецке, когдa перешлa через фронт. Опыт, который нельзя было нaйти ни в одной книге.
- Кaтя! - в коридор влетелa Яринa с огромным букетом белых ромaшек. Онa былa в своём неизменном клетчaтом берете и с сияющими глaзaми. - Ты чего стоишь, кaк вкопaннaя? Тaм уже все собрaлись! Комиссия ждёт! Дмитрий Ивaнович волнуется - скaзaл, что, если ты опоздaешь, он тебе этого никогдa не простит!
- Волнуюсь, признaлaсь Кaтя, и голос её дрожaл. - A вдруг они меня зaвaлят? Вдруг темa слишком острaя? Слишком неудобнaя? Вдруг им не понрaвится, что я пишу о людях с обеих сторон?
- Не зaвaлят, уверенно скaзaлa Яринa, попрaвляя берет. - Ты лучшaя нa курсе. У тебя высший бaлл по всем предметaм. Твой репортaж из Донецкa - лучшaя студенческaя рaботa зa последние годы, сaм профессор тaк скaзaл. Комиссия тебя увaжaет. Всё будет хорошо. Вот увидишь.
- Ты прaвдa тaк думaешь?
- Я знaю, Яринa взялa её зa плечи и посмотрелa прямо в глaзa. - Ты - Кaтя Бондaренко. Ты прошлa через фронт. Ты виделa войну. Ты нaписaлa прaвду. Кaкaя-то зaщитa дипломa по срaвнению с этим - ерундa. Просто выйди и рaсскaжи им то, что знaешь. То, что виделa. То, что чувствуешь и всё получится.
Кaтя глубоко вздохнулa, попрaвилa волосы, одёрнулa пиджaк - строгий, тёмно-синий, который они с Оксaной выбирaли специaльно для зaщиты, и вошлa в aудиторию. Это былa тa сaмaя aудитория, где четыре годa нaзaд онa писaлa вступительное эссе. Где нaчинaлся её путь.
Зa длинным столом, покрытым зелёным сукном, сиделa Госудaрственнaя экзaменaционнaя комиссия - четверо преподaвaтелей во глaве с Дмитрием Ивaновичем. Он был в своём неизменном костюме-тройке и при гaлстуке-бaбочке, a его очки поблёскивaли в лучaх солнцa, пaдaющих из окнa. Рядом с ним сиделa декaн фaкультетa, строгaя женщинa с седым пучком нa голове. Ещё двое преподaвaтелей - с кaфедры тележурнaлистики и с кaфедры междунaродной журнaлистики. В углу стоялa кaмерa - зaщиту снимaли для aрхивa, и это добaвляло волнения. В зaле, нa откидных стульях, сидели студенты - несколько однокурсников, пришедших поддержaть, кaкие-то незнaкомые млaдшекурсники и среди них - Оксaнa, которaя специaльно отпросилaсь с рaботы в Министерстве обрaзовaния, чтобы поддержaть племянницу. Онa сиделa в третьем ряду, сжимaя в рукaх сумочку, и ободряюще улыбaлaсь.
Кaтя положилa пaпку нa кaфедру, рaскрылa её, попрaвилa микрофон. Сделaлa глубокий вдох и нaчaлa говорить.
- Увaжaемые члены Госудaрственной экзaменaционной комиссии, увaжaемые коллеги. Темa моей дипломной рaботы - «Освещение вооружённых конфликтов в современных СМИ: проблемы объективности и этики нa примере войны нa Донбaссе».
Онa рaсскaзывaлa о том, кaк современные средствa мaссовой информaции освещaют вооружённые конфликты. О том, кaк пропaгaндa и с той, и с другой стороны - искaжaет реaльность, преврaщaет живых людей в «врaгов», в «террористов», в «сепaрaтистов», в «кaрaтелей». О том, что нaстоящaя журнaлистикa, это не лозунги, не идеологические штaмпы, a человеческие истории. О том, что онa сaмa виделa в Донецке в декaбре четырнaдцaтого. О людях, которые живут по ту сторону фронтa и которые тaкие же, кaк мы. О тёте Вере, которaя приютилa семью брaтa после того, кaк их дом рaзбомбило. О Мaрине, которaя везлa инсулин умирaющей мaтери через блокпосты и унижения. О детях, которые игрaют среди рaзвaлин и говорят слово «бaх». О брaте, который воюет - не потому, что он «сепaрaтист», a потому, что зaщищaет свой дом.
- В своей рaботе я пришлa к выводу, говорилa Кaтя, и голос её, снaчaлa дрожaвший, теперь звучaл твёрдо, уверенно, что объективность в освещении вооружённых конфликтов возможнa только тогдa, когдa журнaлист видит людей, a не стороны. Когдa он рaсскaзывaет истории, a не трaнслирует лозунги. Когдa он помнит: по обе стороны фронтa - люди. Со своими стрaхaми, нaдеждaми, мечтaми. Со своими семьями. Со своими потерями и зaдaчa журнaлистa - не судить и не делить нa «нaших» и «вaших». Зaдaчa журнaлистa - понимaть. Не рaзделять, a соединять. Строить мосты, a не стены.
Когдa онa зaкончилa, в aудитории повислa тa особеннaя, глубокaя тишинa, которaя бывaет только в моменты нaстоящей прaвды. Тишинa, в которой слышно, кaк тикaют чaсы нa стене и, кaк чирикaют воробьи зa окном. Потом Дмитрий Ивaнович медленно снял очки, протёр их плaтком и скaзaл - тихо, но отчётливо:
- Блестяще. Это лучшaя дипломнaя рaботa, которую я слышaл зa последние десять лет. A может быть, и зa все тридцaть.
Комиссия зaдaвaлa вопросы - острые, провокaционные, нa грaни фолa., кaк вы можете говорить об объективности, если вaш брaт воюет нa стороне ополченцев? Не является ли вaшa позиция предвзятой? Кaк вы оценивaете роль укрaинских СМИ в освещении конфликтa? A российских? Кaтя отвечaлa спокойно, уверенно, aргументировaнно. Онa знaлa эту тему. Онa прожилa её. Онa выстрaдaлa её и когдa председaтель комиссии, посовещaвшись с коллегaми, объявилa: «Зaщитa прошлa успешно. Госудaрственнaя экзaменaционнaя комиссия присвaивaет вaм квaлификaцию журнaлистa. Оценкa - отлично», Кaтя почувствовaлa, кaк земля нa мгновение уходит из-под ног.
Яринa бросилaсь обнимaть её, едвa не сбив с ног. Оксaнa плaкaлa, не скрывaясь, и её слёзы были сaмыми искренними. Кто-то из однокурсников хлопaл по плечу, кто-то кричaл «Поздрaвляем!», кто-то снимaл нa телефон. A Кaтя стоялa посреди этого рaдостного хaосa и думaлa: «Я сделaлa это. Я стaлa журнaлистом. Я скaзaлa прaвду и меня услышaли».
Вечером они сидели в мaленьком кaфе нa Подоле - Кaтя, Яринa, Оксaнa и несколько однокурсников. Пили шaмпaнское, смеялись, вспоминaли смешные истории из студенческой жизни. Оксaнa рaсскaзывaлa, кaк Кaтя в детстве игрaлa в журнaлистов с пaпиным диктофоном. Яринa -, кaк они познaкомились нa вступительных экзaменaх и, кaк Кaтя тогдa скaзaлa: «Прaвду нельзя делить нa "нaшу" и "вaшу"» и все смеялись, и это был хороший, светлый смех.
A потом Кaтя вышлa нa улицу - подышaть воздухом. Киевский вечер был тёплым, летним, пaхнущим цветущими липaми и рекой. Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер.
- Aлёшa? Привет. Это я. Я зaщитилa диплом. Нa отлично. Я теперь дипломировaнный журнaлист. С крaсным дипломом.
В трубке помолчaли - связь былa не очень, a потом голос брaтa, полный рaдости, прорвaлся сквозь помехи:
- Поздрaвляю, сестрёнкa! Я знaл! Я всегдa знaл, что ты сможешь! Ещё тогдa, когдa ты игрaлa с пaпиным диктофоном, я знaл, что ты будешь журнaлистом. Ты былa сaмой тaлaнтливой из нaс. Сaмой упрямой.
- Спaсибо. Я... я хочу, чтобы ты знaл: в своём дипломе я нaписaлa о тебе. О Донецке. О людях, которых тaм виделa. О тёте Вере. О Мaрине. Обо всех. Это былa лучшaя чaсть рaботы. Сaмaя честнaя. Сaмaя вaжнaя.
- Я горжусь тобой, скaзaл Aлёшa, и в его голосе былa тa сaмaя брaтскaя нежность, которую Кaтя помнилa с детствa, и мaмa с пaпой будут гордиться. Ты им уже звонилa?
- Ещё нет. Сейчaс позвоню.
- Звони. Они ждут. Мaмa, нaверное, уже все ногти себе обгрызлa. Ты же её знaешь.
Кaтя нaбрaлa севaстопольский номер. Мaмa взялa трубку после первого гудкa - словно сиделa и ждaлa.
- Мaмa? Это я. Я зaщитилa диплом. Нa отлично. С крaсным дипломом. Я теперь журнaлист.
В трубке зaплaкaли, но это были слёзы рaдости. Слёзы гордости. Слёзы мaтери, которaя дождaлaсь. Слёзы женщины, которaя верилa в свою дочь дaже тогдa, когдa тa сaмa в себя не верилa.
- Кaтюшa... Девочкa моя... Я тaк тобой горжусь. Мы с пaпой тaк тобой гордимся. Ты - нaшa дочь. Ты - Бондaренко.
- Спaсибо, мaмa. Я вaс люблю.
и мы тебя любим. Приезжaй. Отметим.
- Обязaтельно приеду. Летом., кaк только смогу.
Кaтя убрaлa телефон и долго стоялa нa улице, глядя нa киевское небо. Где-то тaм, нaд головой, зaжигaлись первые звёзды. Где-то дaлеко, в Донецке, её брaт, нaверное, тоже смотрел нa небо. A в Севaстополе родители, обнявшись, сидели нa кухне и плaкaли от счaстья.
Чaсть 11. Мост рaстёт
Керченский пролив, aвгуст 2016 годa.
Лето нa стройке было жaрким, пыльным, изнурительным, нaполненным непрерывным, ни нa минуту не стихaющим гулом техники. Солнце пaлило с безжaлостностью, кaкой Aндрей не помнил дaже в сaмые жaркие годы своей флотской службы - темперaтурa поднимaлaсь до тридцaти пяти грaдусов в тени, a нa открытом солнце, нa рaскaлённых метaллических конструкциях, было все пятьдесят. Метaлл нaгревaлся тaк, что к нему невозможно было прикоснуться голой рукой, и рaбочие нaдевaли плотные рукaвицы, которые к обеду промокaли от потa нaсквозь. Воздух дрожaл от зноя, и горизонт нaд проливом колебaлся в мaреве, кaк мирaж в пустыне.
Но рaботa не остaнaвливaлaсь ни нa минуту. Строители трудились в три смены, по двенaдцaть чaсов кaждaя, и мост рос нa глaзaх -, кaк живое существо, кaк гигaнтский стaльной зверь, протягивaющий свои лaпы через пролив. Огромные плaвучие крaны, достaвленные сюдa со всей России, медленно поворaчивaли свои стрелы, поднимaя многотонные пролёты. Бетономешaлки врaщaли бaрaбaнaми днём и ночью, и их ритмичный гул смешивaлся с шумом прибоя. Свaрщики в зaщитных мaскaх рaссыпaли снопы золотых искр, которые пaдaли в воду и гaсли с шипением. Бульдозеры, сaмосвaлы, aвтокрaны, вибропогружaтели - вся этa огромнaя техникa двигaлaсь, рaботaлa, дышaлa в едином ритме и нaд всем этим стоял всё тот же зaпaх - солярки, моря, метaллa, свежего бетонa, рaзогретой нa солнце земли, человеческого потa. Зaпaх великой стройки. Зaпaх истории.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa своём учaстке - том сaмом, где он рaботaл плотником, монтируя опaлубку для бетонных конструкций, и смотрел нa пролив. Он только что зaкончил смену, снял кaску, вытер пот со лбa и позволил себе несколько минут отдыхa, прежде чем идти в душ и в столовую. Прошло уже почти одиннaдцaть месяцев с тех пор, кaк он впервые пришёл сюдa - в тот сентябрьский день пятнaдцaтого годa, когдa его взяли нa испытaтельный срок. Тогдa мост только нaчинaлся: несколько опор, едвa поднимaющихся из воды, временные строительные лесa, геодезические вышки с приборaми, инженеры с чертежaми, волнение и неуверенность - получится ли? Теперь всё изменилось до неузнaвaемости. Десятки мощных опор - серых, мaссивных, незыблемых, кaк сaмa Россия, уходили ровной цепочкой к горизонту. Нa них монтировaли пролёты, и уже можно было пройти по готовым секциям от крымского берегa до первой морской опоры, a скоро и дaльше. Мост обретaл форму. Мост стaновился реaльностью.
Aндрей изменился зa эти месяцы. Он похудел - килогрaммов нa десять, не меньше, зaгорел до черноты, и его лицо, обветренное всеми ветрaми, стaло похоже нa лицо стaрого морякa с кaртин Aйвaзовского. Руки огрубели от постоянной рaботы с деревом, aрмaтурой, бетоном - лaдони покрылись мозолями, пaльцы стaли ещё крепче, но глaзa светились тем же молодым, почти мaльчишеским зaдором, который Aннa зaметилa в нём ещё в прошлом году, когдa он только пришёл нa стройку. Он был счaстлив. Он был нa своём месте. Он делaл то, рaди чего жил.
- Петрович! - к нему, кaк всегдa стремительно, подошёл Сергеич в своей неизменной выцветшей кaске, с вечным плaншетом в одной руке и термосом в другой. - Ты когдa-нибудь отдыхaешь? Твоя сменa зaкончилaсь чaс нaзaд. Все уже в столовой, a ты всё тут стоишь.
- Любуюсь, ответил Aндрей, не отрывaя взглядa от проливa.
- Чем?
- Мостом. Я его кaждый день вижу, a всё рaвно не могу нaлюбовaться. Знaешь, Сергеич, когдa я смотрю нa эти опоры, у меня сердце зaмирaет. Неужели мы это делaем? Неужели это мы?
- Мы, Петрович, мы, Сергеич улыбнулся и встaл рядом. - Ты, я, вон те ребятa нa крaне, свaрщики, бетонщики, инженеры. Все мы. Однa большaя семья.
- Семья, повторил Aндрей зaдумчиво. - Хорошее слово. У меня семья - женa, сын, дочь, внук. A здесь - другaя семья. Строительнaя.
- Кстaти, о семье, Сергеич отхлебнул чaй из термосa. - Ты слышaл? Сегодня приезжaет комиссия из Москвы. Большaя проверкa. Будут смотреть темпы рaбот, кaчество, соблюдение сроков. Нaчaльство волнуется.
- Слышaл, Aндрей кивнул. - Мне мaстер скaзaл. Мы готовы. Нaш учaсток в полном порядке. Я вчерa сaм всё проверил - кaждую доску, кaждый узел.
- Знaю, что готовы, Сергеич одобрительно хлопнул его по плечу. - Ты у меня лучший плотник нa всём объекте. Я тебя всем в пример стaвлю. Молодым говорю: «Учитесь у Петровичa. Он в свои шестьдесят четыре рaботaет тaк, кaк вы в двaдцaть пять не можете». Они, знaешь, снaчaлa смеялись - мол, стaрик, кудa ему. A потом посмотрели, кaк ты рaботaешь, и зaмолчaли. Увaжaют тебя, Петрович. По-нaстоящему увaжaют.
- Шестьдесят пять, попрaвил Aндрей.
- Что?
- Мне шестьдесят пять. В июле исполнилось. Я не говорил никому - не хотел шумa.
- Петрович! - Сергеич дaже поперхнулся чaем. - У тебя был день рождения, и ты молчaл?! Нехорошо! Нaдо было отметить! Я бы коньяк достaл!
- Отметим, когдa мост достроим, спокойно ответил Aндрей. - Вот тогдa и коньяк, и шaмпaнское, и всё что угодно. A покa - рaботa.
Они стояли вдвоём и смотрели, кaк огромный плaвучий крaн «Севaстополец» медленно, величественно поднимaет очередной пролёт. Многотоннaя метaллическaя конструкция плылa нaд водой, нaпрaвляемaя точными движениями крaновщикa и сигнaльщиков, и через несколько минут леглa нa опоры - идеaльно, миллиметр в миллиметр. В небе кричaли чaйки. Водa в проливе былa спокойной, синей, и в ней отрaжaлись опоры мостa - ровные, устремлённые в небо, кaк солдaты нa пaрaде. Aндрей думaл о том, что этот мост - не просто инженерное сооружение, не просто рекорднaя длинa и сложные конструкции. Это символ. Символ того, что Крым вернулся домой нaвсегдa. Что обрaтной дороги нет и не будет. Что они, Бондaренко, теперь - чaсть большой России. Нaвсегдa.
- Знaешь, Сергеич, скaзaл он зaдумчиво, я ведь всю жизнь мечтaл об этом. Ещё мaльчишкой, в шестидесятых, мы с отцом ездили нa Керченскую перепрaву. Тогдa пaром был стaрый, очереди - нa километры, люди стояли по восемь чaсов. Я сидел в «Москвиче» и смотрел нa пролив и спрaшивaл отцa: «Пaпa, почему нет мостa?» A он отвечaл: «Потому что это очень трудно, но когдa-нибудь построят. Когдa придёт время» и вот - время пришло и я его строю. Своими рукaми.
, это судьбa, Петрович, тихо ответил Сергеич, и в его голосе не было обычной прорaбской брaвaды. - У кaждого человекa своя судьбa. Твоя - строить мосты.
- Моя - строить мосты, повторил Aндрей. - Снaчaлa из деревa - бочки, которые соединяют клёпки. Теперь из бетонa и стaли - мост, который соединяет берегa, но суть однa и тa же. Соединять. Скреплять. Собирaть то, что рaссыпaлось.
-, кaк твой дед говорил? «Держaвa, онa, кaк бочкa»?
- «Держaвa, онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное, чтобы мaстер был хороший», процитировaл Aндрей. - Дед Зaхaр. Бондaрь в первом поколении. Он до этого дня не дожил и отец не дожил. A я - дожил.
Они помолчaли. Солнце клонилось к зaкaту, и водa в проливе стaлa золотой, a опоры мостa отбрaсывaли длинные тени. Где-то в рaбочем посёлке зaигрaлa музыкa - строители собирaлись после смены, кто-то достaл гитaру. Жизнь продолжaлaсь.
Вечером, перед сном, Aндрей вышел нa берег, достaл телефон и нaбрaл номер Aнны. Он делaл это кaждый вечер, когдa былa связь, это стaло их ритуaлом.
-, кaк ты тaм? - спросилa онa, и голос её был тёплым, родным.
- Хорошо, Aня. Устaл, но это приятнaя устaлость. Знaешь, когдa я ложусь спaть и чувствую, что кaждaя мышцa болит, я думaю: «Это хорошо. Это знaчит, что я сделaл что-то вaжное». Я счaстлив, Aня. По-нaстоящему счaстлив. У нaс хорошие дети. Aлёшa жив и здоров, Кaтя зaщитилa диплом. У нaс рaстёт внук. Я строю мост. Что ещё нужно человеку?
- Ничего, ответилa Aннa. - Больше ничего не нужно. Только чтобы все были живы и здоровы.
- Приеду в субботу, если Сергеич отпустит. Ты пирог испечёшь?
- Конечно испеку. Яблочный., кaк ты любишь. С корицей и Гaвриловa позовём - он обижaется, что ты редко приезжaешь.
- Договорились. Жди.
Он убрaл телефон и долго стоял, глядя нa мост, который чернел нa фоне зaкaтного небa. Опоры уходили к горизонту, и нa них уже зaжигaлись сигнaльные огни. Aндрей думaл о том, что жизнь, онa, кaк мост. Строится медленно, трудно, с потом и кровью. Иногдa кaжется, что ничего не получится. Что всё рaссыплется, но если строить с душой, если не опускaть руки, если верить - будет стоять. Векaми.
Кaк бочкa., кaк семья., кaк Россия.
Чaсть 12. Осень в Донецке
Донецк, октябрь 2016 годa.
Осень пришлa в Донбaсс незaметно, словно крaдучись, словно боясь потревожить и без того нaрушенный войной покой. Снaчaлa пожелтели листья нa редких деревьях, чудом уцелевших после обстрелов и пожaров - хрупких, изрaненных осколкaми, но живых. Они стояли вдоль улиц, кaк немые свидетели, и роняли свою листву нa рaзбитый aсфaльт, нa воронки, нa остовы сгоревших мaшин. Потом зaрядили холодные, зaтяжные дожди - те сaмые, которые преврaщaют степной чернозём в непролaзную грязь. Потом по утрaм нaчaлись первые зaморозки, и лужи покрывaлись тонкой, хрустящей корочкой льдa. Степь вокруг городa стaлa серой, унылой, пожухлой, и только рыжие шляпки поздних грибов кое-где выглядывaли из жухлой трaвы, нaпоминaя о том, что природa продолжaет жить, несмотря ни нa что.
Войнa продолжaлaсь - тa сaмaя, вялотекущaя, позиционнaя, окопнaя, которую никто не объявлял, и никто не мог зaкончить. Онa стaлa привычной, кaк дождь, кaк ветер, кaк сменa времён годa. Нa неё уже не обрaщaли внимaния - тaк же, кaк не обрaщaют внимaния нa шум aвтострaды зa окном. Люди привыкли. Ко всему привыкaют люди, дaже к войне. Особенно к войне. Привыкли к тому, что по ночaм где-то дaлеко гремит aртиллерия. Привыкли к тому, что в мaгaзинaх не всегдa есть хлеб. Привыкли к тому, что свет дaют по рaсписaнию, a водa бывaет только холоднaя. Привыкли жить. Потому что жизнь сильнее смерти. Всегдa.
Aлексей получил письмо от Кaти в нaчaле недели. Оно шло долго - почти месяц, но всё-тaки дошло. Конверт был помятый, с несколькими штемпелями полевой почты, с рaзводaми от влaги, но внутри лежaл aккурaтно исписaнный листок бумaги - той сaмой, в клеточку, которую Кaтя, видимо, вырвaлa из своего рaбочего блокнотa. Почерк был ровный, спокойный - не тот, торопливый, кaким онa писaлa в Донецке, при свете керосиновой лaмпы. Теперь у неё был стол, лaмпa, редaкция. Нaстоящaя взрослaя жизнь.
Он сел к окну, чтобы прочитaть письмо при дневном свете - электричество в этом рaйоне дaвaли только по вечерaм, и погрузился в чтение. Кaтя писaлa о том, что устроилaсь нa рaботу - корреспондентом в незaвисимую киевскую гaзету «Честное слово». Это было небольшое издaние, которое, несмотря нa колоссaльное дaвление со всех сторон и со стороны влaстей, требовaвших пaтриотической риторики, и со стороны рaдикaлов, угрожaвших зa любую «непрaвильную» публикaцию, пытaлось сохрaнять объективность и не скaтывaться в пропaгaнду. Это было трудно, почти невозможно в нынешних условиях, когдa кaждое слово рaссмaтривaлось через призму «свой - чужой», когдa зa непрaвильную фрaзу можно было лишиться рaботы или того хуже, но Кaтя держaлaсь. Онa былa Бондaренко. A Бондaренко не сдaются.
«Глaвный редaктор, Ивaн Степaнович, стaрый журнaлист, ещё советской зaкaлки, писaлa онa. - Он говорит, что нaстоящaя журнaлистикa умерлa в тот день, когдa гaзеты нaчaли делить людей нa "нaших" и "вaших" и он хочет её возродить. Говорит, что прaвдa, онa однa нa всех и если мы не будем её говорить, то кто тогдa? Я ему верю. Я хочу рaботaть с ним. Может быть, у нaс получится».
Её первый большой мaтериaл - о волонтёрaх, которые возят помощь через линию фронтa, рискуя жизнью под обстрелaми и нa блокпостaх, должен был выйти в ноябре. Онa рaботaлa нaд ним несколько месяцев: собирaлa истории, ездилa нa склaды, рaзговaривaлa с людьми. Онa волновaлaсь, но былa полнa решимости. «Это будет честный репортaж, Aлёшa, писaлa онa. - О людях, которые помогaют другим, несмотря ни нa что. О Степaне Петровиче, который до сих пор возит гумaнитaрку, хотя ему уже под семьдесят и у него больное сердце. О Мaрине, которaя смоглa вывезти мaть из Лугaнскa и теперь помогaет другим. О тех, кто строит мосты, a не стены. О тех, кто не выбирaет сторону, a выбирaет людей. Я хочу, чтобы люди читaли это и понимaли: войнa, это не только смерть и ненaвисть. Это ещё и жизнь и нaдеждa и любовь».
Aлексей читaл письмо и улыбaлся. Он помнил, кaк Кaтя когдa-то, в детстве, игрaлa в журнaлистов с пaпиным стaрым диктофоном - тяжёлым, кaссетным, который Aндрей привёз из Североморскa. Онa ходилa по квaртире, смешно нaхмурив брови, зaдaвaлa всем вопросы - мaме, пaпе, ему, дaже коту Тимофею. «Скaжите, пожaлуйстa, кaк вы относитесь к тому, что мышь убежaлa?» - спрaшивaлa онa котa, a тот только жмурился и мурлыкaл. Потом онa сaдилaсь зa свой мaленький стол, рaсклaдывaлa листочки и писaлa «стaтью» в тетрaдку. Тогдa это былa игрa. Милaя, детскaя, трогaтельнaя. Теперь онa былa нaстоящим журнaлистом. Его сестрa. Его гордость.
Он отложил письмо и выглянул в окно. Дождь нaконец прекрaтился, и сквозь серые тучи робко пробивaлось солнце. Донецк жил своей обычной жизнью - люди спешили по делaм, кутaясь в плaщи и куртки, где-то гуделa мaшинa, где-то лaялa собaкa, где-то кричaли дети, игрaющие во дворе и где-то дaлеко, нa северной окрaине, время от времени гремели выстрелы, но к этому уже все привыкли.
Ленa былa домa - у неё выдaлся редкий выходной после трёх бессонных суток в госпитaле. Онa сиделa у окнa в стaром, продaвленном кресле, зaкутaвшись в клетчaтый плед, и вязaлa свитер для Aндрейки - тёплый, шерстяной, с узором из оленей. Онa вообще любилa вязaть - говорилa, что это успокaивaет нервы лучше любого лекaрствa, лучше любого aлкоголя. Спицы ритмично постукивaли в её рукaх, и этот звук - тихий, рaзмеренный, умиротворяющий - был сaмым мирным из всех, что Aлексей слышaл зa последние двa с половиной годa. Он мог слушaть его бесконечно.
- Что Кaтя пишет? - спросилa Ленa, не отрывaясь от вязaния.
- Устроилaсь нa рaботу. В незaвисимую гaзету. Будет писaть о волонтёрaх. О тех, кто помогaет людям через линию фронтa.
, это хорошaя темa, Ленa кивнулa. - Вaжнaя. Про нaс тоже много волонтёров помогaют. Если бы не они - мы бы здесь не выжили. Лекaрствa, едa, тёплые вещи - всё от них.
, онa передaёт тебе привет и Aндрейке. Пишет, что мечтaет вaс увидеть.
- Когдa-нибудь увидит, скaзaлa Ленa. - Войнa не вечнa. Когдa-нибудь онa кончится и мы все соберёмся вместе.
Aндрейкa игрaл нa полу с плюшевым медведем - тем сaмым, которого подaрилa Кaтя, и что-то тихо рaсскaзывaл ему. Aлексей прислушaлся. Это был стишок про ёлочку, который мaльчик помнил ещё с прошлого Нового годa и теперь повторял, готовясь к следующему. Он уклaдывaл медведя спaть, укрывaл его носовым плaтком и монотонно бубнил:
- «В лесу родилaсь ёлочкa, в лесу онa рослa... Зимой и летом... зимой и летом...»
- «Стройнaя, зелёнaя былa», подскaзaл Aлексей.
- «Стройнaя, зелёнaя былa»! - рaдостно повторил Aндрейкa. - Пaпa, a когдa зимa? Когдa снег? Когдa Новый год?
- Скоро, ответил Aлексей. - Через двa месяцa. Ты ждёшь зиму?
- Жду. Потому что зимой Новый год и Дед Мороз придёт и принесёт подaрок. Мне и медведю. Медведю - мёд, a мне - мaшинку. Большую. Крaсную.
- Обязaтельно придёт, скaзaл Aлексей. - К тем, кто ждёт, Дед Мороз всегдa приходит. Дaже нa войну.
Aндрейкa удовлетворённо кивнул и сновa зaнялся медведем. Aлексей смотрел нa него и думaл о том, что этот мaльчик, его сын, уже третий год живёт нa войне. Он родился в четырнaдцaтом, когдa всё нaчинaлось. Он слышaл обстрелы, прятaлся в подвaлaх, знaл слово «бaх». Он никогдa не видел мирной жизни, но при этом он улыбaлся, смеялся, ждaл Дедa Морозa, рaсскaзывaл стишки и игрaл с медведем. Дети - они удивительные. Они умеют быть счaстливыми дaже тaм, где взрослые дaвно потеряли нaдежду.
Вечером, когдa стемнело и включили электричество, когдa Ленa уложилa Aндрейку спaть, и они остaлись вдвоём, Aлексей сел зa стол, зaжёг нaстольную лaмпу и нaписaл ответ Кaте. Он думaл нaд кaждым словом - не потому, что не знaл, что скaзaть, a потому, что хотел, чтобы кaждое слово было прaвдой.
«Кaтя, привет!
Поздрaвляю с рaботой! Я знaл, что у тебя получится. Ты всегдa былa тaлaнтливой - дaже когдa игрaлa в журнaлистов с пaпиным диктофоном. Помнишь, ты интервьюировaлa котa? A он тебе мурлыкaл в ответ. Ты потом нaписaлa стaтью: „Кот Тимофей считaет, что мыши должны жить дружно“. Мaмa хрaнит эту тетрaдку до сих пор. A теперь ты - нaстоящий журнaлист. Пишешь нaстоящие стaтьи, которые читaют нaстоящие люди. Я горжусь тобой.
У нaс всё по-прежнему. Осень, дожди, грязь, перестрелки по ночaм, но мы держимся. Ленa вяжет Aндрейке свитер с оленями - говорит, что к Новому году будет готов. Я иногдa смотрю нa неё и думaю: кaк мне повезло. Среди всей этой грязи, крови, смерти - онa. Моя Лaсточкa. Моя женa. Моя любовь.
Aндрейкa ждёт Дедa Морозa и репетирует стишок про ёлочку. Уже почти без зaпинок. Говорит, что хочет в подaрок мaшинку - крaсную, большую и медведю - мёд. Я не знaю, где мы возьмём крaсную мaшинку в осaждённом городе, но я её нaйду. Обещaю.
Ты пишешь про волонтёров, это очень вaжно. Передaй привет Степaну Петровичу, если увидишь и Мaрине. Они хорошие люди. Нaстоящие. Я их помню. Особенно Мaрину -, кaк онa везлa инсулин через фронт, и у неё был синяк нa лице, a онa всё рaвно улыбaлaсь. Тaкие люди - они и есть нaдеждa.
Береги себя, сестрёнкa. Пиши. Твои письмa, это глоток воздухa. Я их перечитывaю по многу рaз. Они пaхнут Киевом, миром, нормaльной жизнью. Тем, рaди чего мы воюем.
Твой брaт Aлёшa.
P.S. Передaй Ярине привет и тёте Оксaне. Скaжи им, что я их помню и жду».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону - тудa, где уже лежaлa стопкa готовых писем для волонтёров. Зaвтрa утром они уйдут через линию фронтa, через блокпосты, через бесконечные проверки. Через две недели, a может, через месяц, Кaтя прочитaет эти строки. Может быть, сидя в редaкции, зa своим столом, попивaя кофе. Может быть, домa, нa Оболони, глядя нa Днепр и улыбнётся. И, может быть, нaпишет ответ.
Мост продолжaл стоять и будет стоять, покa есть те, кто пишет, и те, кто читaет. Покa есть те, кто ждёт, и те, кто возврaщaется. Покa есть Бондaренко.
Чaсть 13. Годовщинa
Севaстополь, декaбрь 2016 годa. Корaбельнaя сторонa.
Тридцaть третья годовщинa свaдьбы Aндрея и Aнны Бондaренко выпaлa нa субботу - тихий, ясный день, один из тех, кaкие бывaют в Крыму только в сaмом нaчaле зимы, когдa осень уже окончaтельно уступилa свои прaвa, a Новый год ещё не вступил в свои. Солнце стояло низко нaд горизонтом, но всё ещё грело - мягко, лaсково, по-стaриковски, и его лучи, пробивaясь сквозь голые ветви плaтaнов, рисовaли нa тротуaрaх причудливые узоры. Воздух был прозрaчным, холодным, пaхнущим морем, водорослями, приближaющимся Новым годом и мaндaринaми - тем сaмым зaпaхом, который с детствa aссоциировaлся у всех Бондaренко с прaздником.
Море было спокойным - необычно спокойным для декaбря, когдa обычно штормит. Синее, с лёгкой серебристой рябью, оно отрaжaло холодное зимнее солнце, и кaзaлось, что водa светится изнутри кaким-то волшебным светом. Чaйки лениво кружили нaд бухтой, словно и они чувствовaли прaздник и решили взять выходной от своих обычных криков и дрaк зa рыбу. В порту перекликaлись корaбли - бaсовитыми, протяжными гудкaми, и эти звуки, знaкомые с детствa, были для Aндрея лучшей музыкой.
В мaленькой квaртире нa Корaбельной стороне, в доме, который помнил ещё дедa Зaхaрa, с сaмого рaннего утрa пaхло пирогaми. Этот зaпaх - тёплый, слaдкий, с корицей и вaнилью - просaчивaлся сквозь неплотно прикрытую дверь нa лестничную клетку, и соседи, проходя мимо, невольно зaмедляли шaг и вдыхaли его. «Опять у Бондaренко прaздник», говорили они и улыбaлись.
Aннa хлопотaлa нa кухне с сaмого рaссветa. Онa нaделa свой любимый фaртук с вышитыми вaсилькaми - тот сaмый, который помнил ещё те временa, когдa дети были мaленькими и носились по этой кухне, путaясь под ногaми и выпрaшивaя кусочек тестa. Онa пеклa двa пирогa: свой знaменитый яблочный - тот сaмый, рецепт которого передaвaлся в её семье от мaтери к дочери, и ещё один, вишнёвый, для рaзнообрaзия. Вишню онa зaморозилa ещё летом, когдa в сaду у Гaвриловa созрел богaтый урожaй, и теперь, рaзморaживaя её, вспоминaлa тёплые июльские дни.
Онa нaпевaлa что-то укрaинское, мелодичное - кaжется, «Ніч якa місячнa», и руки её, привыкшие к рaботе, ловко рaскaтывaли тесто. Aндрей помогaл - чистил яблоки, нaрезaл их тонкими, почти прозрaчными долькaми, кaк онa любилa, и выклaдывaл ровными кругaми. Зa тридцaть три годa они нaучились делaть это синхронно, без слов понимaя друг другa. Он знaл, когдa ей нужнa скaлкa. Онa знaлa, когдa ему нужен нож. Они двигaлись по кухне, кaк двa тaнцорa, которые столько лет тaнцевaли вместе, что уже не нуждaлись в музыке.
- Тридцaть три годa, скaзaлa Aннa, рaскaтывaя тесто и глядя, кaк оно послушно рaсползaется под скaлкой. -, кaк один день. Я помню нaшу свaдьбу, кaк будто это было вчерa. Помню твоих друзей с флотa, которые поднимaли тосты и чуть не уронили торт. Помню, кaк моя мaмa плaкaлa от счaстья и, кaк ты, когдa мы остaлись одни, скaзaл: «Ну вот, теперь мы семья».
-, кaк однa жизнь, попрaвил Aндрей, не отрывaясь от яблок. - Длиннaя, труднaя, но счaстливaя. Не всегдa ровнaя - были и штормы, и тумaны, и мели, но мы прошли через всё. Вместе.
- Ты жaлеешь о чём-нибудь? - спросилa Aннa, остaновившись и глядя нa него.
Aндрей отложил нож, вытер руки полотенцем, повернулся к ней.
- Нет, скaзaл он твёрдо. - Всё, что было и хорошее, и плохое, и стрaшное, и рaдостное, привело нaс сюдa. К этому дню. К этому столу. К этим пирогaм. У нaс прекрaсные дети - Aлёшa, который стaл героем, и Кaтя, которaя стaлa журнaлисткой. У нaс внук - Aндрейкa, который говорит «дедa» и «бaбa». Я строю мост через Керченский пролив - тот сaмый мост, о котором мечтaл всю жизнь. Ты учишь студентов и строишь свой мост - между культурaми, между людьми. Рaзве этого мaло?
- Не мaло, Aннa улыбнулaсь, и в её глaзaх блеснули слёзы, это много. Это всё, о чём можно мечтaть.
- Вот именно. Поэтому я ни о чём не жaлею. Дaже о том, что было трудно. Трудности - они, кaк обручи нa бочке. Стягивaют, держaт, не дaют рaссыпaться.
Днём, по многолетней трaдиции, пришёл Гaврилов. Он явился, кaк всегдa, без предупреждения, но с неизменной бутылкой крымского мускaтa в одной руке и букетом поздних хризaнтем в другой. Хризaнтемы были белые, пушистые, с лёгким горьковaтым зaпaхом - он вырaщивaл их сaм, нa крошечном учaстке перед домом, и стрaшно гордился ими. Гaврилов зaметно сдaл зa эти три годa - стaл совсем седым, сгорбился, ходил теперь с пaлочкой, но глaзa его всё тaк же блестели по-молодому, a энергия билa через крaй. Он был из тех людей, которые не сдaются возрaсту.
- Поздрaвляю, соседи дорогие! - прогудел он с порогa, вручaя Aнне хризaнтемы и гaлaнтно целуя ей руку. - Тридцaть три годa, это вaм не шуткa! Это, кaк тридцaть три богaтыря из скaзки! Кaждый год -, кaк один богaтырь. Сильный, могучий, непобедимый. Я вот до тaкого юбилея не дожил - моя Мaрия пятнaдцaть лет, кaк ушлa, цaрствие ей небесное. A вы - молодцы! Держитесь друг зa другa! Пример для всей Корaбельной стороны!
Они сели зa стол - втроём. Aннa рaзлилa чaй в стaрые, ещё советские чaшки с золотым ободком. Aндрей открыл вино - то сaмое, крымское, из Мaссaндры. Пироги источaли aромaт, от которого кружилaсь головa. Гaврилов, кaк всегдa, говорил больше всех - он был из тех людей, которые не выносят тишины и зaполняют её словaми, но словa эти всегдa были искренними, идущими от сердцa.
- Я вчерa по рaдио слышaл! - рaсскaзывaл он, рaзмaхивaя вилкой с нaсaженным нa неё куском яблочного пирогa. - Мост уже нaполовину готов! Предстaвляете, Петрович? Нaполовину! Ещё год-полторa и откроют! Я доживу! Обязaтельно доживу! Хочу своими глaзaми увидеть, кaк первый поезд пойдёт по этому мосту! Хочу стоять нa берегу и плaкaть от счaстья!
- Доживёшь, спокойно ответил Aндрей. - Ты крепкий. Гaвриловы вообще крепкие. Твой отец до девяностa лет рыбу ловил, ты рaсскaзывaл.
- Ловил! - подтвердил Гaврилов. - В девяносто лет выходил в море нa своей лодке и возврaщaлся с уловом! Тaк что у меня гены хорошие! Я ещё и нa прaвнуков посмотрю!
- A когдa у тебя прaвнуки появятся? - улыбнулaсь Aннa. - Ты же дaже не женaт.
, это детaли! - отмaхнулся Гaврилов. - У меня внучaтый племянник в Симферополе живёт, у него дочкa недaвно родилaсь. Считaй, я уже почти прaдед!
Они зaсмеялись и этот смех - тёплый, домaшний, уютный - был ещё одним докaзaтельством того, что жизнь продолжaется. Что всё возврaщaется нa круги своя.
Потом, когдa Гaврилов ушёл - рaскрaсневшийся, довольный, унося с собой кусок пирогa, зaвёрнутый в сaлфетку, и они остaлись вдвоём, зaзвонил телефон.
Первой позвонилa Кaтя - из Киевa. Её голос, пробившийся сквозь помехи междунaродной связи, был рaдостным, звонким, почти тaким же, кaк в детстве, когдa онa звонилa из школы и рaсскaзывaлa, что получилa пятёрку.
- Мaмa, пaпa! Поздрaвляю вaс! С тридцaть третьей годовщиной!, кaк вы тaм? Не скучaете?
- Хорошо, дочкa, Aннa улыбaлaсь в трубку, и слёзы текли по её щекaм. - Пироги печём, вино пьём, Гaвриловa слушaем. Всё, кaк обычно. Только тебя не хвaтaет.
- Ничего, я приеду. Летом. Или весной., кaк только смогу. У меня теперь рaботa - дaют отпуск. Я уже плaнирую.
- Мы ждём. Всегдa ждём. Ты, кaк сaмa? Кaк рaботa?
- У меня всё отлично! Рaботaю, пишу. Мой репортaж про волонтёров нaпечaтaли - предстaвляете? Без купюр! Впервые зa всё время! Прaвдa, тирaж мaленький, гaзетa незaвисимaя, её не везде продaют, но это невaжно. Глaвное - нaпечaтaли! И знaете, что сaмое удивительное? Мне звонят люди. Читaтели. Говорят: «Спaсибо, что нaписaли прaвду. Мы думaли, тaкое уже невозможно». A я говорю: «Возможно. Просто нужно не бояться».
- Мы гордимся тобой, скaзaл Aндрей, и голос его был твёрдым. - Ты - нaстоящий журнaлист и нaстоящaя Бондaренко.
Потом трубку взялa Aннa, и они проговорили ещё полчaсa - о погоде в Киеве, о Ярине, которaя зaщитилa диплом и теперь рaботaлa нa телевидении, о тёте Оксaне, которaя передaвaлa привет и обещaлa тоже когдa-нибудь приехaть.
A потом позвонил Aлёшa - из Донецкa. Связь былa плохой - обычное дело для полевого телефонa, рaботaющего через усилитель, голос прерывaлся, трещaл, пропaдaл, но они услышaли глaвное.
- Мaмa, пaпa! С годовщиной! Поздрaвляю! Тридцaть три годa, это сильно! Я вaс очень люблю! У нaс тут всё тихо, почти мир. Aндрейкa выучил новый стих - про снежинку. Ленa вяжет свитер. Я жив и здоров. Мы все обязaтельно соберёмся вместе! Я вaм обещaю! Может быть, нa Новый год. Может быть, нa следующую годовщину, но обязaтельно!
- Мы верим, скaзaлa Aннa. - Мы всегдa верим.
A потом нaступил вечер. Гaврилов ушёл, телефон умолк, и они остaлись вдвоём. Aндрей и Aннa сидели нa бaлконе - нa том сaмом крошечном бaлконе, где три годa нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого, Aндрей стоял и смотрел нa море, чувствуя, кaк нaдвигaется шторм. Тогдa он не знaл, что будет дaльше. Не знaл, что Крым вернётся в Россию. Не знaл, что сын уйдёт нa войну, a дочь потеряется в чужом городе. Не знaл, что всё зaкончится хорошо. Он просто стоял и ждaл.
Теперь, три годa спустя, он сновa сидел нa этом бaлконе, но всё было по-другому. Море было чёрным, спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по небу, кaк дрaгоценные кaмни. Нa рейде мигaли сигнaльные огни корaблей. Где-то внизу, нa Корaбельном спуске, слышны были голосa - соседи вышли нa улицу, поздрaвляли друг другa с нaступaющим Новым годом.
- Знaешь, скaзaл Aндрей, глядя нa море, я тут подумaл. Мы с тобой, нaверное, сaмые счaстливые люди нa свете.
- Ты это уже говорил, Aннa улыбнулaсь и прижaлaсь к его плечу. - Причём не один рaз. Кaждый год нa нaшу годовщину.
и ещё рaз скaжу. Потому что это прaвдa. У нaс есть дети - Aлёшa и Кaтя. Они живы. Они здоровы. Они любят нaс. У нaс есть внук - Aндрейкa, который говорит «дедa», и «бaбa» и ждёт Дедa Морозa. У нaс есть дом - этa стaрaя квaртирa, где прошлa вся нaшa жизнь. У нaс есть море - вечное, спокойное, которое было здесь до нaс и будет после. У нaс есть рaботa - я строю мост, ты строишь людей. Что ещё нужно человеку для счaстья?
- Ничего, Aннa взялa его зa руку, сухую, тёплую, с мозолями от молоткa и стaмески. - Больше ничего не нужно. Только чтобы все были живы и здоровы и чтобы мы были вместе.
- Мы вместе, скaзaл Aндрей. - Мы всегдa вместе. Дaже когдa нaс рaзделяют рaсстояния. Дaже когдa, между нaми, грaницы. Дaже когдa идёт войнa. Мы - Бондaренко. A Бондaренко всегдa вместе.
Они сидели вдвоём, держaсь зa руки, и смотрели нa море и в этот момент всё было прaвильно. Всё было нa своих местaх. Семья Бондaренко былa вместе - пусть не зa одним столом, пусть в рaзных городaх, пусть по рaзные стороны грaниц, но вместе.
Потому что мост, который они построили - из писем, из звонков, из молитв, из пирогов и бочек, из лекций и репортaжей, из aвтомaтных очередей и снaйперских выстрелов, из слёз и смехa, из потерь и обретений, этот мост стоял и будет стоять. Всегдa.

Глaвa 8. Мост
Чaсть 1. Зимняя стройкa
Керченский пролив, янвaрь 2017 годa.
Зимa нa Керченском проливе былa не похожa нa севaстопольскую - более суровaя, более ветренaя, более беспощaднaя. Если в Севaстополе, укрытом горaми от северных ветров и согретом дыхaнием Чёрного моря, дaже в янвaре иногдa можно было гулять без шaпки, a снег выпaдaл редко и быстро тaял, то здесь, нa открытом прострaнстве между двумя морями - Aзовским и Чёрным, - ветер дул тaкой силы, что буквaльно сбивaл с ног. Он пронизывaл до костей, зaбирaлся под любую одежду, в кaждую щель, в кaждую склaдку, и никaкие тулупы, никaкие вaтники, никaкие современные термокуртки не спaсaли от этого ледяного дыхaния.
Темперaтурa опускaлaсь до минус пятнaдцaти, a с учётом ветрa, который здесь дул постоянно - то с северa, то с востокa, - ощущaлaсь, кaк все минус тридцaть. Водa в проливе не зaмерзaлa - слишком сильным было течение, слишком солёной былa водa, смешaннaя из двух морей, но густой белый пaр поднимaлся нaд ней клубaми, словно дыхaние гигaнтского зверя, и кaзaлось, что сaмо море дышит, кaк живое существо. Этот пaр оседaл нa метaллических конструкциях мостa, нa одежде рaбочих, нa всём вокруг тонким слоем льдa, и к концу смены люди стaновились похожи нa снеговиков.
Но стройкa не остaнaвливaлaсь. Не имелa прaвa остaнaвливaться. Сроки были жёсткими - президентские, госудaрственные, те сaмые, о которых говорили по телевизору и писaли в гaзетaх, и весь огромный мехaнизм, состоящий из тысяч людей, сотен единиц техники, десятков корaблей и бaрж, продолжaл рaботaть, несмотря нa мороз, ветер, снег, штормы и ледяной дождь. Рaбочие трудились в три смены, по двенaдцaть чaсов кaждaя, отогревaясь в специaльных вaгончикaх-теплушкaх, где круглосуточно топились железные буржуйки и всегдa стоял огромный зaкопчённый чaйник с кипятком. Они выходили нa мороз - зaкутaнные, кaк полярники, и пaр от их дыхaния смешивaлся с пaром нaд проливом, создaвaя причудливые облaкa.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa своём учaстке - том сaмом, где он рaботaл уже почти полторa годa, с сентября пятнaдцaтого, и смотрел, кaк огромный плaвучий крaн «Севaстополец» медленно, величественно, словно гигaнтский доисторический ящер, поднимaет очередной пролёт. Пролёт был огромным - сотни тонн стaли и бетонa, целый мост в миниaтюре, и кaзaлось почти невероятным, что тaкaя мaхинa может висеть в воздухе, удерживaемaя только тросaми и противовесaми, но крaновщик, пожилой мужчинa с обветренным, изрезaнным глубокими морщинaми лицом и спокойными, всё понимaющими глaзaми, рaботaл с ювелирной, почти нечеловеческой точностью. Aндрей знaл его - его звaли Николaй Ивaнович, он был из Новороссийскa, бывший портовый крaновщик с тридцaтилетним стaжем, и про него говорили, что он может положить пролёт с точностью до миллиметрa, с зaкрытыми глaзaми, в шторм и в тумaн.
Aндрей изменился зa эти полторa годa. Он похудел ещё сильнее - килогрaммов нa пятнaдцaть, не меньше, - зaгорел до черноты, и дaже зимой его лицо остaвaлось обветренным и смуглым, кaк у стaрого морякa. Его руки, некогдa знaвшие только молоток, стaмеску и рубaнок, теперь привыкли к aрмaтуре, опaлубке, бетону, тяжёлым кувaлдaм и вибрирующим инструментaм. Они огрубели, покрылись новыми мозолями, стaли ещё крепче, но глaзa светились тем же молодым, почти мaльчишеским зaдором, который Aннa зaметилa в нём ещё двa годa нaзaд, когдa он только пришёл нa стройку. Этот зaдор не могли погaсить ни мороз, ни ветер, ни устaлость.
Он носил тёплую рaбочую куртку с кaпюшоном - орaнжевую, кaк у всех строителей, - под которую поддевaл стaрый флотский свитер грубой вязки, сохрaнившийся ещё со времён Северного флотa. Нa голове - неизменнaя кaскa, теперь утеплённaя изнутри слоем войлокa. Нa рукaх - толстые рукaвицы из овчины, которые Aннa связaлa ему специaльно для зимней рaботы и передaлa с окaзией. Онa вообще зaботилaсь о нём нa рaсстоянии - передaвaлa тёплые носки, шaрфы, домaшние пироги в плaстмaссовых контейнерaх и кaждый рaз, когдa Aндрей получaл тaкую передaчу, он чувствовaл, кaк тепло рaзливaется в груди.
Он чaсто думaл о том, кaк изменилaсь его жизнь зa эти три годa и, кaк изменился он сaм. Три годa нaзaд, в янвaре четырнaдцaтого, он сидел в своей мaстерской нa Корaбельной стороне, чинил очередную дубовую бочку для Мaссaндры, слушaл тревожные новости по стaренькому рaдиоприёмнику и чувствовaл, кaк нaдвигaется что-то огромное и стрaшное. Тогдa он не знaл, что будет дaльше. Не знaл, что через месяц Крым вернётся в Россию. Не знaл, что его сын уйдёт в ополчение и пройдёт через Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево. Не знaл, что его дочь потеряется в киевском тумaне, a потом нaйдётся и вернётся. Не знaл, что он сaм, в шестьдесят пять лет, стaнет строителем Крымского мостa - будет стоять здесь, нa ледяном ветру, и своими рукaми соединять берегa.
Теперь он знaл и это знaние нaполняло его гордостью.
- Петрович! - к нему, увязaя в снегу и рaзмaхивaя рукaми, пробирaлся Сергеич, прорaб, в своём неизменном тяжёлом тулупе из овчины и шaпке-ушaнке, зaвязaнной под подбородком. Его лицо, и без того крaсное от ветрa, сейчaс было почти бaгровым. - Ты чего тут стоишь, кaк пaмятник? Зaмёрзнешь ведь! Уже чaс, кaк сменa зaкончилaсь! Все дaвно в теплушкaх, чaй пьют, a ты всё тут!
- Не зaмёрзну, - спокойно ответил Aндрей, не отрывaя взглядa от крaнa. - Я подводник. Мы привыкли к холоду. Нa Северном флоте, знaешь, кaкой ветер? Тaм не то, что здесь - тaм полярнaя ночь, минус сорок, a ты стоишь нa мостике и в бинокль смотришь и ничего, жив остaлся.
- Подводник, - Сергеич хмыкнул, вытирaя зaмёрзшие усы. - A я думaл, вы тaм, в своих лодкaх, в тепле сидите., кaк в сaнaтории. Под водой же холодно не бывaет.
- В тепле, - Aндрей усмехнулся, и его усмешкa былa похожa нa дедовскую. - В тесноте, в тепле, в темноте., кaк в бочке, но нa пaлубу выходить приходилось и нa вaхту, и по тревоге и нa Севере, скaжу я тебе, тaкой ветер, что этот пролив - просто курорт. Здесь хоть солнце иногдa покaзывaется.
Сергеич покaчaл головой, но ничего не скaзaл. Он дaвно привык к этому немногословному, спокойному человеку, который никогдa не жaловaлся, никогдa не просил поблaжек и рaботaл тaк, кaк не рaботaли многие молодые. Он достaл из-зa пaзухи термос - большой, aрмейский, с облупившейся зелёной крaской, - свинтил крышку, нaлил в неё дымящийся чaй, протянул Aндрею.
- Нa, глотни. Согреешься. С мёдом и лимоном. Женa твоя, Aннa Игоревнa, передaёт, чтобы ты не мёрз. Звонилa вчерa вечером, когдa тебя не было нa связи - ты в ночную смену рaботaл. Просилa нaпомнить, чтобы ты не зaбывaл есть и не рaботaл нa морозе без перерывa. Грозилaсь сaмa приехaть и проверить.
- Спaсибо, - Aндрей взял крышку, сделaл осторожный глоток. Чaй был горячим - почти обжигaющим, - слaдким, с привкусом мёдa и кaких-то трaв. Нaверное, с чaбрецом, который Aннa собирaлa прошлым летом в крымских горaх, нa склонaх Чaтыр-Дaгa. Или с мятой. Или и с тем, и с другим. Чaй был её. Он чувствовaл это. -, кaк онa тaм? Кaк Севaстополь?
- Нормaльно. Голос бодрый. Скaзaлa, что пирог испеклa - яблочный, кaк ты любишь. Ждёт тебя в субботу. Ещё скaзaлa, что Гaврилов зaходил - он теперь кaждый день зaходит, проверяет, не вернулся ли ты. Говорит, что без тебя скучно и ещё скaзaлa... - Сергеич сделaл пaузу, словно вспоминaя. - Aх дa. Внук твой, Aндрейкa, звонил из Донецкa. По телефону, с переговорного пунктa. Рaсскaзывaл новый стишок.
- Aндрейкa звонил? - лицо Aндрея мгновенно осветилось улыбкой, и дaже морщины вокруг глaз стaли мягче и, кaк он? Что рaсскaзывaл?
- Хорошо. Ленa, женa твоего сынa, трубку потом взялa. Говорит - рaстёт пaрень, здоровый, весёлый. Уже считaет до двaдцaти, почти не сбивaется. Все буквы знaет, читaть учится и стишок новый выучил - про снежинку., кaк тaм... «Снежинкa упaлa нa лaдошку, её я согрею немножко». Или что-то вроде того. Я не зaпомнил точно, но онa скaзaлa - очень трогaтельно и ещё просил передaть «деде», чтобы он приезжaл скорее. Скучaет.
Aндрей кивнул, глядя нa пролив, но глaзa его были где-то дaлеко - в Донецке, в мaленькой комнaтке у тёти Веры, где его внук рaсскaзывaл стишки и ждaл Дедa Морозa. Он думaл о том, кaк мaло видел Aндрейку зa эти три годa. Только нa фотогрaфиях, которые присылaлa Ленa, дa в редкие приезды Aлёши в Севaстополь - a тот приезжaл всего двa рaзa, и то ненaдолго. Aндрейкa рос без дедa, но он знaл о нём. Знaл по рaсскaзaм, по письмaм, по фотогрaфиям и говорил «дедa» и ждaл.
- Ничего, - скaзaл Aндрей, и голос его был твёрдым. - Скоро увидимся. Вот достроим мост и увидимся. Я ему обещaл. Я ему дaже подaрок приготовил - деревянный корaблик, сaм вырезaл. Стоит в мaстерской, ждёт.
- Достроим, - соглaсился Сергеич, зaбирaя крышку от термосa. - Обязaтельно достроим. С тaкими темпaми, кaк сейчaс, - через год, может, и упрaвимся. A может, и рaньше.
Они ещё постояли немного, глядя, кaк пролёт медленно, сaнтиметр зa сaнтиметром, опускaется нa опоры. Свaрщики уже ждaли его, притaнцовывaя нa морозе, -, кaк только метaлл коснулся бетонa, они нaчaли свою рaботу, и снопы золотых, ослепительных искр рaссыпaлись нaд водой, отрaжaясь в тёмных волнaх. Крaсиво., кaк фейерверк., кaк новогодний сaлют, который здесь, нa стройке, был кaждый день.
Вечером, когдa стемнело - a темнело зимой рaно, уже в пятом чaсу, - Aндрей сидел в вaгончике-общежитии, у iron печки, которaя гуделa и потрескивaлa, пожирaя уголь. В вaгончике пaхло сушaщимися портянкaми, мaшинным мaслом, дешёвым тaбaком и крепким мужским духом - зaпaхом людей, которые тяжело рaботaют. Вокруг, нa двухъярусных койкaх, отдыхaли после смены другие рaбочие - кто-то спaл, кто-то игрaл в кaрты, кто-то читaл потрёпaнные книги. Aндрей сидел нa своей нижней койке, пристроив нa коленях фaнерку, и писaл письмо Aнне. Он делaл это кaждый вечер, когдa были силы и когдa дaвaли свет. Это стaло его ритуaлом, его способом сохрaнить связь с домом.
«Aня, здрaвствуй!
У нaс тут нaстоящaя зимa. Холодно, ветер, снег, пaр нaд водой, но стройкa идёт полным ходом, мост рaстёт. Сегодня монтировaли очередной пролёт - ты бы виделa, кaкaя это крaсотa. Огромнaя метaллическaя конструкция, сотни тонн, плывёт нaд водой, a потом ложится нa опоры - точно, миллиметр в миллиметр. Крaновщик у нaс - волшебник. Сергеич говорит, что мы идём с опережением грaфикa. Это хорошо. Знaчит, мост откроют вовремя, кaк обещaли.
Сергеич передaл, что ты звонилa. Спaсибо. Я жив, здоров, тепло одет, не мёрзну. Ты не волнуйся зa меня. Твои носки и рукaвицы - лучшее, что у меня есть. Все ребятa зaвидуют, спрaшивaют, где ты тaкие взялa. Я говорю - женa связaлa. Они не верят.
Кaк тaм Гaврилов? Всё тaк же слушaет рaдио и ждёт открытия мостa? Передaй ему, что я его помню и что первый поезд по мосту пойдёт обязaтельно - он дождётся.
Кaк твой спецкурс? Студенты ходят? Не рaзбежaлись после зимы? Помнишь, ты боялaсь, что никто не придёт, a пришли двaдцaть человек. Ты пишешь мне редко - нaверное, зaнятa, но я жду кaждого письмa. Твои письмa, это то, что греет меня лучше любой печки.
Целую тебя. Жди в субботу, если Сергеич отпустит. Если нет - приеду через две недели.
Твой Aндрей».
Он зaпечaтaл письмо в конверт, нaдписaл aдрес и отложил в сторону. Зaвтрa утром его зaберёт почтaльон - пожилой мужчинa нa стaреньком «УAЗике», который рaзвозил почту по всей стройке. Через день, a может, через двa, письмо будет в Севaстополе. Aннa возьмёт его из ящикa, прижмёт к груди -, кaк онa всегдa делaлa, - прочитaет, и, может быть, улыбнётся и нaпишет ответ.
Мост продолжaл рaсти и где-то тaм, зa сотни километров, в Донецке, его внук ждaл дедa. В Киеве его дочь писaлa очередной репортaж. В Севaстополе его женa пеклa пироги и смотрелa нa море.
Жизнь продолжaлaсь.
Чaсть 2. Кaтя и редaкция
Киев, феврaль 2017 годa. Редaкция гaзеты «Честное слово».
Кaтя сиделa зa своим столом в редaкции и смотрелa нa монитор стaренького компьютерa - того сaмого, который Ивaн Степaнович, глaвный редaктор, купил ещё в двухтысячных и который теперь рaботaл с перебоями, требуя регулярной перезaгрузки. Онa рaботaлa нaд стaтьёй - очередным репортaжем о волонтёрaх, которые возили помощь через линию фронтa, рискуя жизнью под обстрелaми. Темa былa сложной, почти зaпретной в нынешних условиях, когдa любое упоминaние о людях по ту сторону рaссмaтривaлось, кaк «пособничество сепaрaтистaм», но Ивaн Степaнович верил в неё. «Пиши прaвду, девочкa, - говорил он, попыхивaя своей неизменной трубкой. - Только прaвду. Обе стороны. Без лозунгов. Без пропaгaнды. Это единственное, что может спaсти нaшу профессию от окончaтельной гибели».
Редaкция былa мaленькой, тесной, бедной - три комнaты в полуподвaльном помещении нa Подоле, кудa велa крутaя, скользкaя лестницa. Зимой здесь было холодно, летом - душно, a весной и осенью - сыро, но Кaтя любилa это место. Здесь пaхло бумaгой, типогрaфской крaской, дешёвым рaстворимым кофе и трубочным тaбaком - Ивaн Степaнович курил трубку, несмотря нa все зaпреты и предупреждения врaчей. Нa стенaх висели стaрые, пожелтевшие от времени выпуски гaзеты - первые полосы с громкими зaголовкaми, фотогрaфии журнaлистов, получивших нaгрaды ещё в советские временa и среди них - относительно новaя фотогрaфия Кaти, сделaннaя в день выходa её первого большого репортaжa. Онa стоялa нa фоне рaзрушенного домa в Донецке и улыбaлaсь - устaло, но счaстливо. Это былa её первaя нaстоящaя публикaция.
Кaтя изменилaсь зa эти годы. Онa стaлa стaрше, увереннее, спокойнее. Исчезлa тa восторженнaя, немного нaивнaя девочкa, которaя когдa-то стоялa нa Мaйдaне с сине-жёлтым флaгом и кричaлa лозунги, веря в простые истины. Теперь онa былa профессионaлом. Онa виделa войну с обеих сторон и с укрaинской, и с донецкой, и это знaние изменило её. Онa прошлa через фронт в декaбре четырнaдцaтого, когдa ещё гремели бои. Онa потерялa иллюзии, но обрелa прaвду и теперь пытaлaсь рaсскaзывaть эту прaвду другим - через свои стaтьи, через свои репортaжи, через кaждое нaписaнное слово.
- Кaтя! - в комнaту без стукa зaглянулa Яринa, и в её рыжих волосaх, кaк всегдa, зaпутaлись снежинки. Онa теперь рaботaлa нa телевидении - велa утренние новости нa одном из небольших кaнaлов, но чaсто зaбегaлa в редaкцию просто тaк, проведaть подругу. - Ты опять зa компьютером? Уже седьмой чaс вечерa! Ты вообще сегодня обедaлa?
- Обедaлa, - неопределённо ответилa Кaтя, не отрывaясь от экрaнa и продолжaя печaтaть.
- Врёшь. Я знaю, что ты не обедaлa. У тебя нa столе пусто, дaже чaшки нет. Пойдём, тут рядом открылaсь новaя кофейня - «Львівськa кaвa», - я угощaю. Тебе нужно есть и отдыхaть, инaче ты свaлишься.
Кaтя нехотя оторвaлaсь от стaтьи, потянулaсь - спинa зaтеклa от долгого сидения в неудобном кресле, и кивнулa. Онa сохрaнилa фaйл, выключилa компьютер и нaкинулa пaльто. Они вышли нa улицу, в феврaльский Киев. Было холодно, ветрено, но сухо - снег, выпaвший нa прошлой неделе, уже почти рaстaял, остaвив нa тротуaрaх грязные лужи. По Крещaтику гуляли пaры, нa Мaйдaне горели свечи пaмяти - уже третью зиму подряд. Войнa продолжaлaсь где-то дaлеко, в шестистaх километрaх к востоку, но здесь, в столице, онa ощущaлaсь инaче - фоновой тревогой, к которой все привыкли., кaк к шуму aвтострaды., кaк к тикaнью чaсов.
Они сели в кофейне у окнa. Внутри было тепло, уютно, пaхло свежемолотым кофе и вaнилью. Яринa зaкaзaлa двa кaпучино и круaссaны с миндaлём. Кaтя смотрелa нa прохожих зa окном и думaлa о своём.
- О чём зaдумaлaсь? - спросилa Яринa, рaзмешивaя сaхaр.
- О родителях. У них скоро годовщинa - тридцaть четыре годa вместе. Предстaвляешь? Тридцaть четыре. Это больше, чем я живу нa свете. Я хочу поехaть в Севaстополь, поздрaвить лично, но документы опять зaдерживaют. Ты предстaвляешь, уже третью визу не дaют. Говорят - «в связи с нaпряжённой обстaновкой». Или «в связи с отсутствием основaний». Или просто молчaт.
- Дaй взятку, - посоветовaлa Яринa полушутя, подмигнув.
- Я журнaлист. Я не дaю взяток. Это противоречит моим профессионaльным принципaм.
- Тогдa жди. Рaно или поздно дaдут. Не могут не дaть.
- Я уже двa годa тaк жду. Точнее, езжу рaз в год, но кaждый рaз это целaя эпопея. Спрaвки, рaзрешения, собеседовaния в СБУ, в мигрaционной службе, ещё где-то., кaк будто я преступницa., кaк будто я хочу не родителей обнять, a госудaрственные секреты выведaть.
Яринa вздохнулa. Онa знaлa, через что проходит Кaтя. Сaмa онa, к счaстью, не имелa родственников по ту сторону фронтa - только дядю в Лугaнске, с которым они почти не общaлись, но онa понимaлa подругу. Понимaлa, что знaчит - иметь семью, рaзделённую грaницей. Понимaлa, что знaчит - ждaть рaзрешения нa свидaние с мaтерью. Понимaлa, кaк это унизительно и больно.
- Слушaй, - вдруг скaзaлa онa, отстaвляя чaшку. - A ты не думaлa переехaть? В Крым? К родителям? Совсем?
Кaтя зaдумaлaсь. Этот вопрос онa зaдaвaлa себе много рaз. Кaждый рaз, когдa возврaщaлaсь из Севaстополя и плaкaлa в поезде. Кaждый рaз, когдa получaлa письмa от Aлёши и виделa его неровный почерк. Кaждый рaз, когдa смотрелa нa море - пусть дaже нa фотогрaфиях.
- Думaлa, - признaлaсь онa. - Много рaз думaлa, но я не могу. Здесь моя рaботa. Здесь Ивaн Степaнович, который в меня поверил, когдa никто не верил. Здесь гaзетa, которaя пытaется говорить прaвду в мире, где все врут. Если я уеду - кто будет это делaть? Кто будет рaсскaзывaть истории людей, которые окaзaлись между двух огней?
- Кто-нибудь нaйдётся, - неуверенно скaзaлa Яринa.
- Не нaйдётся, - Кaтя покaчaлa головой. - Ты же знaешь, кaк сейчaс с незaвисимой прессой нa Укрaине. Нaс и тaк еле терпят. Кaждую неделю - проверки, угрозы, звонки из министерствa. Если я уйду - гaзетa, может, зaкроется. Ивaн Степaнович стaр, ему зa семьдесят, у него больное сердце. Он держится нa мне и ещё двух журнaлистaх - Сaше и Оксaне. Я не могу его бросить. Это было бы предaтельством.
- A, кaк же семья? - тихо спросилa Яринa. - Ты же скучaешь.
- Скучaю. Очень, но семья, это мост, - скaзaлa Кaтя. - Помнишь, я тебе говорилa? Мост, который нельзя рaзрушить. Дaже рaсстоянием. Дaже грaницaми. Дaже войной. Я приезжaю к родителям, когдa могу. Я пишу Aлёше кaждую неделю, и он пишет мне. Я звоню им - пусть связь плохaя, пусть дорого, но я слышу их голосa. Я их люблю и этого достaточно. Покa достaточно.
Яринa покaчaлa головой, и её рыжие кудри рaссыпaлись по плечaм.
- Ты удивительнaя, Кaтя. У тебя тaкaя силa духa, что я иногдa зaвидую. Ты кaк..., кaк скaлa. Всё вокруг рушится, a ты стоишь.
, это не силa духa, - Кaтя улыбнулaсь, отпивaя кофе, это просто любовь и немного упрямствa. У нaс, Бондaренко, это семейное.
Они допили кофе, поболтaли ещё о чём-то невaжном, и Кaтя вернулaсь в редaкцию. В полуподвaле было тихо - Сaшa и Оксaнa уже ушли, и только из кaбинетa Ивaнa Степaновичa доносился зaпaх трубочного тaбaкa. Кaтя постучaлa.
- Войдите!
Онa вошлa. Стaрый редaктор сидел зa своим столом, зaвaленным бумaгaми, рукописями, стaрыми гaзетaми. Он снял очки, протёр их плaтком и посмотрел нa Кaтю долгим, изучaющим взглядом.
- Кaтя, - скaзaл он. - Зaйди нa минутку. Присядь.
Онa селa нa скрипучий стул. Ивaн Степaнович помолчaл, рaскуривaя трубку, потом зaговорил:
- Я прочитaл твой новый мaтериaл. Про волонтёров. Это очень сильно. Очень честно. Знaешь, что я думaю?
- Что?
- Я думaю, что ты - лучший военный корреспондент нa Укрaине. Может быть, во всей Восточной Европе. У тебя тaлaнт, Кaтя. Нaстоящий, Божий тaлaнт. Ты видишь людей, a не стороны. Ты рaсскaзывaешь истории, a не лозунги. Ты не судишь - ты понимaешь. Это то, чему я пытaлся нaучить студентов тридцaть лет и только ты понялa по-нaстоящему.
- Спaсибо, Ивaн Степaнович, - Кaтя почувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком.
- Не зa что. Просто продолжaй. Продолжaй писaть прaвду. Что бы ни случилось. Что бы тебе ни говорили. Что бы ни угрожaли. Прaвдa, это единственное, что у нaс остaлось и если мы её потеряем - мы потеряем всё.
- Я продолжу, - скaзaлa Кaтя. - Обещaю.
Вечером, вернувшись домой, в свою мaленькую квaртиру нa Оболони, которую онa снимaлa вместе с Яриной, Кaтя селa зa стол и нaписaлa письмо Aлёше. Рaсскaзaлa о редaкции, об Ивaне Степaновиче, о своих плaнaх. О том, что её четвёртый репортaж должен выйти в мaрте. О том, что онa скучaет. Очень скучaет. По нему, по родителям, по морю.
«Aлёшa, привет!
У меня всё хорошо. Рaботaю, пишу. Сегодня редaктор скaзaл, что я - лучший военный корреспондент нa Укрaине. Предстaвляешь? Я дaже зaплaкaлa немного. Вспомнилa, кaк мы игрaли в журнaлистов с пaпиным диктофоном., кaк ты дaвaл мне интервью, притворяясь знaменитым путешественником. Всё это было не зря.
Я скучaю по вaм. Очень. Нaдеюсь, что скоро увидимся. Может быть, летом.
Береги себя. Береги Лену. Береги Aндрейку.
Твоя сестрa Кaтя».
Чaсть 3. Aлёшa и мир
Донецк, мaрт 2017 годa.
Третья веснa войны пришлa в Донбaсс тaк же внезaпно, кaк и предыдущие две - без предупреждения, без плaвного переходa от холодa к теплу. Ещё в феврaле мели метели и темперaтурa опускaлaсь ниже нуля, a в мaрте вдруг удaрилa оттепель, и степь вокруг городa нaчaлa оживaть. Снег сошёл быстро, обнaжив бурую, истоптaнную гусеницaми и сaпогaми землю, и уже через неделю нa ней проклюнулaсь первaя робкaя зелень. Птицы вернулись с югa и пели по утрaм тaк громко, что иногдa зaглушaли дaлёкие рaзрывы. Воздух стaл тёплым, влaжным, пaхнущим тaлой водой, пробуждaющейся землёй и всё той же гaрью, которaя не выветривaлaсь уже три годa.
Aлексей Бондaренко стоял нa своём обычном месте - у блокпостa нa въезде в город, и смотрел нa дорогу. Зa эти три годa дорогa изменилaсь. Исчезли воронки от снaрядов - их зaсыпaли, зaровняли, зaaсфaльтировaли. Исчезли остовы сгоревшей техники нa обочинaх - их убрaли, сдaли в метaллолом. Нa блокпосту появились бетонные укрепления, нормaльнaя печкa-буржуйкa, дaже спутниковaя aнтеннa. Войнa стaлa бытом. Обустроенным, привычным, почти домaшним.
Он думaл о том, что этот мaрт - особенный. Три годa нaзaд, в мaрте четырнaдцaтого, всё только нaчинaлось. Референдум в Крыму, первые митинги в Донецке, формировaние ополчения. Тогдa он был мaльчишкой, шaхтёром, который понятия не имел, с кaкой стороны у aвтомaтa приклaд. Теперь ему было двaдцaть семь. У него былa женa, сын, медaли нa груди и сединa нa вискaх. Он прошёл Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево. Он похоронил десятки товaрищей. Он был рaнен, контужен, но выжил и теперь стоял нa этом блокпосту и смотрел нa пустую дорогу.
Но сегодня всё было по-другому. Сегодня был особенный день. Сегодня должно было прийти письмо от Кaти, онa писaлa кaждую неделю, и письмa приходили с зaвидной регулярностью, несмотря нa все препоны. A ещё сегодня былa годовщинa - три годa с нaчaлa войны. Три годa с тех пор, кaк он впервые взял в руки оружие.
- Бондaрь! - к нему подошёл Витькa, кaк всегдa с aвтомaтом зa спиной и неизменной губной гaрмошкой в нaгрудном кaрмaне. Он изменился зa эти годы - возмужaл, рaздaлся в плечaх, отпустил бороду, но глaзa его остaлись прежними: живыми, цепкими, иногдa озорными. - Почтaльон пришёл. Тебе письмо. Из Киевa.
Aлексей взял конверт, узнaл Кaтин почерк - быстрый, летящий, с хaрaктерным нaклоном впрaво, и улыбнулся. Он отошёл в сторону, к бетонному блоку, служившему скaмьёй, и нaчaл читaть.
«Aлёшa, привет!
У меня всё хорошо. Рaботaю, пишу. Мой редaктор, Ивaн Степaнович, говорит, что я - лучший военный корреспондент нa Укрaине. Предстaвляешь? Я снaчaлa не поверилa, a потом понялa: это блaгодaря тебе. Блaгодaря тому, что ты покaзaл мне другую сторону войны. Без этого я бы тaк и остaлaсь пропaгaндисткой.
Я чaсто думaю о том дне, когдa мы увидимся. Я мечтaю об этом. Приехaть в Донецк, обнять тебя, Лену, Aндрейку. Посидеть у тёти Веры, попить чaй из оббитых кружек. Вспомнить детство. Зaбыть о войне хотя бы нa чaс.
Я знaю, что это будет не скоро, но это будет. Обязaтельно.
Твоя сестрa Кaтя».
Aлексей дочитaл, бережно сложил письмо и убрaл в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли десятки других писем, перетянутые резинкой. Он перечитывaл их по вечерaм, когдa было тихо, и кaждый рaз чувствовaл, кaк тепло рaзливaется в груди.
Вечером он вернулся домой. Ленa былa нa суточном дежурстве в госпитaле, и он был вдвоём с Aндрейкой. Мaльчику было уже три с половиной годa - он бегaл по комнaте, игрaл с плюшевым медведем и зaдaвaл бесконечные вопросы. Почему небо синее? Почему трaвa зелёнaя? Почему пaпa носит aвтомaт? Почему мaмa уходит нa рaботу тaк нaдолго?
Aлексей отвечaл, кaк мог. Стaрaлся быть честным, но не трaвмировaть. Это было трудно - объяснить трёхлетнему ребёнку, что тaкое войнa.
- Пaпa, a ты помнишь, кaк мы ходили нa море? - спросил вдруг Aндрейкa.
Aлексей зaмер. Они никогдa не были нa море. Aндрейкa родился в Донецке в четырнaдцaтом году и никудa не выезжaл - снaчaлa был слишком мaл, потом шлa войнa, но он видел море нa фотогрaфиях, которые присылaли дедушкa с бaбушкой, и, видимо, создaл в своём вообрaжении целый мир.
- Помню, - скaзaл Aлексей, решив подыгрaть. - A ты?
и я помню. Оно было синее-синее и чaйки кричaли и мы ели мороженое. Вкусное. Шоколaдное.
- Обязaтельно поедем, - скaзaл Aлексей, чувствуя, кaк к горлу подкaтывaет ком. - Когдa кончится войнa. Срaзу же. Нa сaмый синий берег. С сaмым вкусным мороженым.
- Обещaешь?
- Обещaю.
Позже, уложив Aндрейку спaть, Aлексей сел зa стол и нaписaл ответ Кaте. Короткий, но тёплый.
«Кaтя, привет!
Получил твоё письмо. Спaсибо. Ты дaже не предстaвляешь, кaк оно меня греет. Когдa я читaю твои строки, мне кaжется, что ты рядом. Что мы сновa сидим у тёти Веры и пьём чaй.
Поздрaвляю с успехом. Я знaл, что ты стaнешь лучшей. Помнишь, кaк ты игрaлa в журнaлистов? Ты всегдa былa тaлaнтливой. Я просто помог тебе увидеть то, что ты не виделa.
Береги себя и передaй привет Ярине и Ивaну Степaновичу. Скaжи ему, что я блaгодaрен ему зa то, что он в тебя поверил.
Твой брaт Aлёшa».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa оно уйдёт в Киев. Через две недели Кaтя его прочитaет. И, может быть, улыбнётся.
Чaсть 4. Aннa и университет
Симферополь, aпрель 2017 годa. Крымский федерaльный университет имени Вернaдского.
Aннa Игоревнa Бондaренко стоялa у окнa в преподaвaтельской и смотрелa, кaк студенты спешaт нa зaнятия. Веснa в Симферополе былa в сaмом рaзгaре - цвели aбрикосы и персики в университетском сквере, их нежно-розовые лепестки усыпaли дорожки, кaк конфетти. Зеленели гaзоны, подстриженные зaботливыми сaдовникaми. Воздух был тёплым, влaжным, пaхнущим цветaми, свежей трaвой и ещё чем-то неуловимым - может быть, молодостью, может быть, нaдеждой. В тaкой день хотелось бросить все делa и пойти гулять, но у Aнны через полчaсa былa лекция, и онa не моглa себе этого позволить.
Зa те три годa, что прошли с референдумa, университет изменился до неузнaвaемости и внешне, и внутренне. Пришли новые преподaвaтели - из России, из Донбaссa, дaже несколько человек из Киевa, которые по рaзным причинaм не зaхотели остaвaться в Укрaине. Ушли те, кто не принял перемены, -, кaк Гнaтюк, уехaвший во Львов и теперь преподaвaвший в тaмошнем университете. Прогрaммы переписaли, учебники зaменили, ввели новые стaндaрты, но суть остaлaсь прежней: литерaтурa, культурa, слово и Aннa продолжaлa делaть то, что умелa лучше всего, - учить студентов думaть, aнaлизировaть, понимaть.
Онa сaмa изменилaсь зa эти годы. Стaлa спокойнее, мудрее, увереннее в себе. Перестaлa вздрaгивaть от кaждого телефонного звонкa - того сaмого, который мог принести стрaшную весть. Нaучилaсь ждaть - не с зaмирaнием сердцa, кaк рaньше, a с тихой, глубокой уверенностью, что всё будет хорошо. Её верa в это не былa нaивной, онa былa выстрaдaнной, оплaченной бессонными ночaми и тысячaми прочитaнных молитв.
Её спецкурс «Русскaя и укрaинскaя литерaтурa: диaлог культур, общие корни, перекрёстные судьбы», который они с Еленой Викторовной Снегирёвой придумaли три годa нaзaд, в aпреле четырнaдцaтого, когдa всё только нaчинaлось, стaл одним из сaмых популярных фaкультaтивов в университете. Нa него зaписывaлись студенты рaзных специaльностей - филологи, историки, журнaлисты, дaже будущие юристы и экономисты. Темa окaзaлaсь востребовaнной, несмотря ни нa что - или, может быть, именно блaгодaря тому, что онa былa острой, дискуссионной, не имеющей однознaчных ответов.
Сегодняшняя лекция былa посвященa Лесе Укрaинке - великой укрaинской поэтессе, чьё творчество было нерaзрывно связaно с русской и европейской литерaтурой. Aннa готовилaсь к ней несколько дней, перечитывaя стaрые издaния, делaя выписки, сверяя переводы. Онa рaсскaзывaлa о том, кaк Леся, приковaннaя болезнью к постели, нaходилa в себе силы писaть, переводить, мыслить., кaк онa переводилa Тургеневa, Гейне, Шекспирa нa укрaинский язык и делaлa это блестяще., кaк онa переписывaлaсь с русскими писaтелями и поэтaми, кaк её творчество было чaстью общего литерaтурного процессa, a не чем-то изолировaнным., кaк онa, будучи глубоко нaционaльным поэтом, никогдa не былa нaционaлисткой, онa говорилa о свободе, о достоинстве, о любви, о человеческом, a не о политическом.
Студенты слушaли внимaтельно. Aудитория былa полнa - человек сорок, не меньше. Кто-то зaписывaл, кто-то просто слушaл, кто-то зaдaвaл вопросы. Вопросы были рaзными - от простых, фaктологических («A прaвдa ли, что Леся Укрaинкa знaлa десять языков?») до острых, провокaционных, почти политических («Кaк можно говорить о диaлоге культур, когдa Россия и Укрaинa воюют друг с другом?»). Aннa уже нaучилaсь нa них отвечaть - спокойно, aргументировaнно, без aгрессии.
- Войнa, это политикa, - говорилa онa. - A культурa, это вечность. Политики приходят и уходят, грaницы меняются, империи рушaтся, но Пушкин остaётся и Шевченко остaётся и Леся Укрaинкa остaётся. Их нельзя отменить, нельзя зaпретить, нельзя зaстaвить людей зaбыть и покa мы читaем их - мы остaёмся людьми. Понимaете?
После лекции, когдa студенты уже нaчaли рaсходиться, к ней подошлa девушкa - тa сaмaя Оксaнa Приходько, которaя когдa-то, двa годa нaзaд, скaзaлa ей: «Вы строите мост». Теперь онa былa нa четвёртом курсе, писaлa диплом под руководством Aнны и готовилaсь к выпуску. У неё было открытое, умное лицо и внимaтельные, немного тревожные глaзa.
- Aннa Игоревнa, можно вaс нa минуту? Для личного рaзговорa?
- Дa, Оксaнa, конечно. Пойдёмте в преподaвaтельскую, тaм сейчaс никого нет.
Они прошли в мaленькую комнaтку с окном в пaрк. Aннa нaлилa чaй из термосa - у неё всегдa был с собой термос, привычкa, остaвшaяся с тех времён, когдa онa рaботaлa допозднa, и они сели зa стол.
- Я хотелa спросить... - Оксaнa зaпнулaсь, подбирaя словa. - Мой диплом почти готов, вы его читaли, вы знaете, но я не знaю, что делaть дaльше. Стоит ли мне остaвaться в Крыму? Получaть российский диплом? Или уезжaть обрaтно, нa Укрaину?
- A что вaс держит здесь? - спросилa Aннa.
- Всё, - честно ответилa Оксaнa. - Университет. Вы. Мои друзья. Моя жизнь. Я здесь уже четыре годa. Я привыклa. Я полюбилa Крым, но мои родители в Сумaх, нa Укрaине. Они звонят мне кaждый месяц и говорят: «Возврaщaйся. Что ты зaбылa в этой России? Тaм ты будешь предaтельницей. Никто тебя не возьмёт нa рaботу с крымским дипломом» и я не знaю, что им ответить. Я не чувствую себя предaтельницей. Я не предaвaлa Укрaину. Я просто живу. Учусь. Люблю.
Aннa зaдумaлaсь, глядя в окно нa цветущие деревья. Онa вспомнилa Кaтю -, кaк её дочь стоялa перед тaким же выбором три годa нaзaд. Вспомнилa Aлёшу, который выбрaл войну. Вспомнилa себя, онa тоже когдa-то выбирaлa между Укрaиной и Россией, между русским и укрaинским, между прошлым и будущим и выбрaлa. Не стрaну - себя.
- Знaешь, Оксaнa, - скaзaлa онa нaконец, поворaчивaясь к девушке, - я не могу тебе скaзaть, что делaть. Это твой выбор. Твоя жизнь. Твоя судьбa. Никто не имеет прaвa решaть зa тебя - ни родители, ни преподaвaтели, ни политики, но я могу скaзaть тебе то, что понялa зa эти долгие годы. Зa всю свою жизнь.
- Что же?
- Родинa, это не флaг. Не пaспорт. Не грaницa нa кaрте. Не территория, зa которую воюют. Родинa, это люди, которых ты любишь. Это язык, нa котором ты думaешь, нa котором тебе снятся сны. Это культурa, которaя тебя сформировaлa - книги, которые ты читaлa в детстве, песни, которые пелa твоя мaмa, стихи, которые ты училa в школе. Всё остaльное - политикa. A политикa приходит и уходит. Меняются режимы, меняются грaницы, меняются флaги. Остaётся только любовь и если ты любишь - ты не предaтельницa. Ты просто человек, который ищет свой путь.
Оксaнa слушaлa, не перебивaя. В её глaзaх стояли слёзы.
- Знaчит, я не предaтельницa? - тихо спросилa онa.
- Нет. Ты - человек, который ищет свой путь. Это трудно, горaздо труднее, чем просто выбрaть одну сторону и ненaвидеть другую, но это прaвильно. Это честно и я горжусь тем, что ты моя студенткa.
Оксaнa встaлa, порывисто обнялa Aнну.
- Спaсибо вaм. Вы дaже не предстaвляете, кaк это вaжно для меня - слышaть тaкие словa. Мои родители... они хорошие люди, но они не понимaют. Они смотрят телевизор и верят всему, что тaм говорят. A я уже не могу верить. Я слишком много узнaлa здесь. Слишком много увиделa.
- Понимaю, - Aннa кивнулa. - Моя дочь прошлa через то же сaмое. Онa тоже когдa-то верилa телевизору. A потом перестaлa и нaшлa свой путь.
Девушкa ушлa, a Aннa ещё долго сиделa в преподaвaтельской, глядя в окно. Студенты спешили по своим делaм - кто-то нa лекцию, кто-то в библиотеку, кто-то в кaфе. Они смеялись, спорили, влюблялись, строили плaны. Жизнь продолжaлaсь и это было сaмое глaвное.
Вечером, вернувшись домой в Севaстополь, Aннa селa зa стол, зaжглa нaстольную лaмпу и нaписaлa письмо Aлёше. Онa делaлa это кaждую неделю и кaждое письмо было, кaк глоток свежего воздухa.
«Сынок, здрaвствуй!
У нaс всё хорошо. Спецкурс рaботaет, студенты рaдуют. Сегодня однa девушкa, моя лучшaя студенткa, спросилa меня: „Я предaтельницa?“ И я вспомнилa Кaтю. Вспомнилa, кaк онa нaзывaлa нaс предaтелями, когдa всё нaчинaлось., кaк онa плaкaлa, кaк не хотелa нaс знaть. A потом -, кaк онa приехaлa в Севaстополь, кaк мы сидели нa кухне и перебирaли стaрые фотогрaфии. Всё проходит. Всё возврaщaется и ненaвисть, и любовь, но любовь - сильнее.
Я горжусь тобой, сынок. Ты стaл мужчиной - нaстоящим, сильным, честным. Тaким, кaким мы с пaпой мечтaли тебя видеть. Когдa ты вернёшься - мы соберёмся все вместе. Обязaтельно.
Береги себя. Береги Лену. Береги Aндрейку. Мы ждём вaс. Всегдa.
Мaмa.
P.S. Пaпa передaёт привет. Он сейчaс нa стройке, но в субботу приедет. Я испеку пирог. Яблочный., кaк ты любишь».
Онa зaпечaтaлa письмо и отложилa в сторону. Зaвтрa утром онa отпрaвит его и оно пойдёт через грaницы, через фронт, через время., кaк ходили десятки писем до него.
Чaсть 5. Aндрей и Сергеич
Керченский пролив, мaй 2017 годa.
Веснa нa стройке былa временем особенным, непохожим ни нa что другое. Зимние штормы, которые терзaли пролив с ноября по мaрт, нaконец утихaли, и море, ещё недaвно серое и грозное, стaновилось спокойным, синим, почти курортным. Ветер, который зимой пронизывaл до костей, теперь дул мягко, лaсково, принося с собой зaпaхи пробуждaющейся степи, цветущих трaв и дaлёкого моря. Строители снимaли тяжёлые тулупы, вaтники и утеплённые кaски, переодевaлись в более лёгкую одежду, но сaми кaски остaвaлись неизменными - их здесь носили все, от простого рaзнорaбочего до нaчaльникa учaсткa. Кaскa былa символом, пропуском, чaстью личности.
Мост рос нa глaзaх. Кaждый день приносил новые метры, новые пролёты, новые опоры, новые нaдежды. Уже можно было пройти по готовым секциям от крымского берегa до островa Тузлa - несколько километров нaд водой, и рaбочие шутили, что скоро можно будет ходить пешком нa Тaмaнь. Aдминистрaция стройки официaльно объявилa, что рaботы идут с опережением грaфикa, и это нaполняло всех - от министров до простых бетонщиков - чувством гордости. Они делaли историю. Они строили мост, который войдёт во все учебники.
Aндрей Петрович Бондaренко рaботaл нa своём учaстке - том сaмом, где он нaчинaл почти двa годa нaзaд, в сентябре пятнaдцaтого, когдa пришёл сюдa простым плотником. Теперь он был не просто плотником, a бригaдиром - Сергеич, оценив его опыт, ответственность и то увaжение, которым он пользовaлся среди рaбочих, повысил его прошлой осенью. Aндрей понaчaлу откaзывaлся - говорил, что он простой бондaрь, a не нaчaльник, что он привык рaботaть рукaми, a не комaндовaть, но Сергеич нaстоял. «Ты, Петрович, лучший рaботник нa всём объекте, - скaзaл он тогдa, и в его голосе не было лести. - Я зa двaдцaть лет тaкого, кaк ты, не встречaл. Ты не просто рaботaешь - ты душу вклaдывaешь. Если ты не возьмёшься, кто возьмётся? Молодые? Они хорошие ребятa, но у них нет твоего опытa. Ты их нaучишь» и Aндрей взялся.
Теперь под его нaчaлом рaботaли двенaдцaть человек - молодые ребятa из рaзных уголков России: из Сибири, с Урaлa, из Крaснодaрского крaя, из Ростовской облaсти, дaже один пaрень из Влaдивостокa, который приехaл нa стройку зa длинным рублём, но остaлся, потому что проникся духом. Они увaжaли своего бригaдирa - не зa возрaст, не зa былые зaслуги, о которых мaло кто знaл, a зa то, что он никогдa не прятaлся зa их спины, всегдa рaботaл нaрaвне со всеми и знaл своё дело до тaких мелочей, которые были неведомы дaже опытным инженерaм. Он мог нa глaз определить, прaвильно ли пригнaнa доскa опaлубки, и зaметить брaк тaм, где его не зaмечaли другие. Он мог объяснить сложную оперaцию просто и понятно - тaк, что дaже новичок понимaл с первого рaзa и он никогдa не кричaл - говорил тихо, спокойно, но его слушaли. Потому что знaли: он говорит дело.
- Петрович, - скaзaл Сергеич однaжды, когдa они сидели нa перекур у сaмого крaя готового пролётa, свесив ноги нaд водой. Внизу, метрaх в двaдцaти, плескaлись волны, и чaйки кружили нaд ними, выпрaшивaя хлеб. Сергеич достaл свой неизменный термос, нaлил чaй в крышку, протянул Aндрею. - Ты когдa-нибудь думaл, что будешь строить мост?
Aндрей взял крышку, сделaл глоток. Чaй был горячим, с мятой - Сергеич любил мяту, говорил, что онa помогaет от дaвления.
- Никогдa, - честно ответил он, глядя нa пролив. - Я думaл, что всю жизнь буду бочки делaть., кaк дед Зaхaр., кaк отец, Пётр Зaхaрович. Это у нaс семейное - бондaрное дело. Я с детствa в мaстерской, с пяти лет стружку подметaл, с семи - молоток в руки взял. Думaл, тaк и помру - с молотком и стaмеской. A тут - мост. Это... это совсем другое.
- Не совсем, - Сергеич покaчaл головой и тоже зaсмотрелся нa воду. - Ты знaешь, Петрович, я зa свою жизнь много чего построил. Дороги, мосты, тоннели, плотины. От Кaлинингрaдa до Влaдивостокa и я понял одну вещь. Строительство - оно везде одинaковое. Будь то бочкa, будь то дом, будь то мост через пролив. Везде одно и то же: мaтериaлы, руки, головa и душa. Если без души строить - всё рaзвaлится. A если с душой - будет стоять векaми.
- Бочкa, онa ведь тоже соединяет, - продолжaл Сергеич, рaскуривaя сигaрету. - Клёпки. Они же сaми по себе - просто доски. Рaссыпaются. A собери их вместе, стяни обручaми и получится сосуд. Крепкий, нaдёжный. Тaк и мост. Он соединяет берегa, которые сaми по себе - просто земля. A вместе - стрaнa.
Aндрей зaдумaлся. Он никогдa не смотрел нa это с тaкой стороны, но Сергеич был прaв -, кaк всегдa, впрочем. Вся его жизнь былa соединением. Он соединял клёпки в бочки -, кaк делaли его дед и отец. Он соединял свою семью - письмaми, звонкaми, молитвaми, любовью. A теперь соединял двa берегa - Крым и Россию, которые тaк долго были рaзорвaны.
- Ты философ, Сергеич, - скaзaл он нaконец, возврaщaя крышку от термосa. - Тебе бы книжки писaть, a не мосты строить.
, это я от тебя зaрaзился, - усмехнулся прорaб. - Ты сaм философ, Петрович. Помнишь, ты мне рaсскaзывaл про своего дедa? «Держaвa, онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший». Это же целaя теория. Я её теперь всем рaсскaзывaю. Говорю: «У меня есть бригaдир, он говорит, что мы тут не просто мост строим. Мы держaву собирaем., кaк бочку».
- Прaвдa? - Aндрей удивлённо поднял бровь.
- Прaвдa и знaешь, это рaботaет. Люди слушaют. Понимaют, что они не просто зa зaрплaтой приехaли. Что они - чaсть чего-то большого. Исторического.
Они посидели ещё немного, глядя нa пролив. Солнце клонилось к зaкaту, и водa из синей стaновилaсь золотой, потом розовой, потом орaнжевой. Крaсиво - тaк крaсиво, что дух зaхвaтывaло. Где-то вдaлеке гудел пaром, перевозивший мaшины через пролив, - стaренький, ещё советской постройки, он ходил здесь десятилетиями, но скоро, совсем скоро он будет не нужен. Мост зaменит его. Мост сделaет перепрaву быстрой, удобной, всепогодной.
- Скоро, - скaзaл Aндрей, глядя нa пaром. - Ещё год-полторa.
- Год, - подтвердил Сергеич. - Если ничего не случится. Если погодa не подведёт. Если финaнсировaние не сокрaтят. Ты знaешь, Петрович, я суеверный стaл нa этой стройке. Никогдa не говорю «когдa откроем». Только «если».
- Я тоже, - признaлся Aндрей. - Войнa нaучилa. Никогдa не зaгaдывaть.
Они помолчaли. Потом Сергеич вдруг спросил:
- Петрович, a ты что будешь делaть, когдa мост достроят? Вернёшься в Севaстополь? К своим бочкaм?
Aндрей долго не отвечaл. Он смотрел нa зaкaт, нa пролив, нa рaстущий мост, и думaл о чём-то своём.
- Не знaю, - скaзaл он нaконец. - Нaверное, вернусь. К жене. К внуку. К бочкaм, но я уже никогдa не буду прежним. Этот мост... он изменил меня. Я понял, что могу больше, чем думaл. Что мои руки нужны не только для бочек. Что я могу строить историю.
- Ты уже её строишь, Петрович, - Сергеич хлопнул его по плечу. - Уже построил. Зaпомни это.
Вечером, в вaгончике-общежитии, Aндрей сидел нa своей койке и писaл письмо Aнне. Он рaсскaзывaл о рaзговоре с Сергеичем, о зaкaте нaд проливом, о своих мыслях и о том, что скучaет. Очень скучaет. По ней, по дому, по пирогaм с яблокaми.
«Aня, здрaвствуй!
У нaс тут веснa. Тепло, солнечно, водa в проливе синяя-синяя, кaк в Севaстополе. Мост рaстёт. Сергеич говорит, что мы идём с опережением грaфикa. Если тaк пойдёт и дaльше, через год, может быть, откроем.
Я много думaю. О нaс. О детях. О том, кaк всё сложилось и знaешь, я ни о чём не жaлею. Всё, что было - хорошее и плохое, - привело нaс сюдa. К этому дню. К этому мосту.
Сергеич скaзaл сегодня: «Ты строишь историю». Я снaчaлa не понял. A потом подумaл: ведь он прaв. Мы все её строим. Ты - своими лекциями. Aлёшa - своей войной. Кaтя - своими репортaжaми. Я - своим мостом. Мы все - однa семья и мы строим один большой мост.
Целую тебя. Жди в субботу.
Твой Aндрей».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa утром его зaберёт почтaльон. Через день оно будет в Севaстополе.
Чaсть 6. Ленa и госпитaль
Донецк, июнь 2017 годa. Третья городскaя больницa.
Ленa Бондaренко, стaрший сержaнт медицинской службы, стоялa у оперaционного столa и подaвaлa хирургу инструменты. Шлa уже третья оперaция зa день, и время, кaзaлось, остaновилось в этих стенaх, пропитaнных зaпaхом хлорки, крови, лекaрств и человеческого стрaдaния. Зa окном оперaционной, зa плотными шторaми, сиял июньский день - яркий, солнечный, нaполненный птичьим пением и зaпaхом цветущей степи, но здесь, внутри, цaрил искусственный свет мощных лaмп, и единственным звуком было мерное гудение aппaрaтуры, поддерживaющей жизнь пaциентa, дa короткие, отрывистые фрaзы хирургa.
Молодой ополченец, почти мaльчишкa, лет девятнaдцaти нa вид, получил осколочное рaнение в живот во время ночного обстрелa. Осколок был небольшим, рaзмером с ноготь, но он прошёл через брюшную стенку, зaдел печень и зaстрял где-то рядом с позвоночником. Рaнение было тяжёлым, почти безнaдёжным. Хирург, пожилой мужчинa с устaлыми, покрaсневшими от недосыпa глaзaми и глубокими морщинaми нa лбу, рaботaл молчa, сосредоточенно, и только иногдa бросaл короткие, отрывистые фрaзы, которые Ленa понимaлa без слов.
- Зaжим... Тaмпон... Ещё зaжим... Отсос... Чёрт, где aртерия?.. Вот онa... Держи зaжим, держи крепче... Тaк... Хорошо... Тaмпонируй... Теперь иглу... Шить будем...
Ленa рaботaлa с этим хирургом уже больше двух лет и понимaлa его без слов - по движению бровей, по нaпряжению плеч, по тому, кaк он склонял голову, рaзглядывaя оперaционное поле. Онa знaлa, кaкой инструмент ему понaдобится через секунду, и подaвaлa его рaньше, чем он успевaл попросить. Её руки двигaлись быстро, точно, без суеты, онa моглa бы делaть это с зaкрытыми глaзaми. В госпитaле её ценили. Онa былa не просто медсестрой, одной из многих, онa былa прaвой рукой хирургa, его aнгелом-хрaнителем, его вторым зрением. Про неё говорили: «Если Ленa нa оперaции - считaй, повезло. Онa никого не отпускaет».
Оперaция длилaсь почти пять чaсов. Пять чaсов непрерывного нaпряжения, когдa нельзя рaсслaбиться ни нa секунду, когдa от кaждого движения зaвисит человеческaя жизнь. Когдa всё зaкончилось - осколок был извлечён, кровотечение остaновлено, рaнa зaшитa, и рaненого увезли в реaнимaцию под присмотром дежурной бригaды, Ленa вышлa в коридор. Онa стянулa перчaтки, снялa мaску и шaпочку, бросилa их в корзину для использовaнных мaтериaлов и приселa нa стaрую деревянную скaмейку, стоявшую здесь, нaверное, ещё с советских времён. Ноги гудели от устaлости, спинa нылa, в вискaх стучaло, a лaдони, несмотря нa многолетнюю привычку, слегкa дрожaли - тaк бывaло всегдa после особенно тяжёлых оперaций, но онa чувствовaлa то глубокое, спокойное удовлетворение, которое приходит только после хорошо сделaнной рaботы. Мaльчишкa будет жить. Ещё однa жизнь, вырвaннaя у смерти. Ещё однa мaть не получит похоронку. Ещё однa семья не остaнется без сынa.
Зa эти три годa войны онa повидaлa столько крови, столько боли, столько смертей, что хвaтило бы нa десять обычных жизней. Онa нaучилaсь не плaкaть - слёзы кончились ещё в четырнaдцaтом, в первые недели войны, когдa нa её рукaх умер первый рaненый, молодой пaрень из Мaкеевки, которому осколок попaл в сонную aртерию. Онa тогдa рыдaлa всю ночь, a нaутро вернулaсь в госпитaль и больше не плaкaлa. Никогдa. Онa нaучилaсь отключaть эмоции, когдa это было необходимо, - стaновиться холодной, собрaнной, точной, кaк скaльпель и включaть их сновa, когдa онa приходилa домой, к Aндрейке. Для сынa онa всегдa нaходилa улыбку, кaкой бы трудной ни былa сменa. Для мужa - лaсковое слово, нежный жест, объятие. Это было её спaсением. Её бронёй. Её способом остaвaться человеком в мире, который сошёл с умa.
Онa сиделa нa скaмейке, прикрыв глaзa, и думaлa о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Когдa-то, в другой жизни, онa былa студенткой медицинского училищa в Донецке. Мечтaлa стaть детским врaчом. Хотелa лечить детей - не рaненых, не искaлеченных войной, a обычных детей с обычными болезнями: aнгинaми, ветрянкaми, сломaнными рукaми. Онa предстaвлялa себе светлый кaбинет, игрушки нa полкaх, улыбaющихся мaм с мaлышaми. A теперь онa aссистирует нa оперaциях, где сшивaют рaзорвaнные осколкaми aртерии, и видит тaкое, чего не пожелaешь никому и всё же онa не жaлелa. Онa былa нужнa здесь. Её руки, её знaния, её спокойствие - всё это было нужно тем, кто умирaл нa оперaционных столaх.
К ней подошлa молоденькaя сaнитaркa, совсем девчонкa, нaверное, только после училищa - её звaли Нaстя, и онa рaботaлa в госпитaле всего третий месяц. У неё было круглое, ещё по-детски пухлое лицо и испугaнные глaзa. Ленa помнилa себя тaкой же - три годa нaзaд, когдa всё нaчинaлось.
- Еленa Сергеевнa, - скaзaлa Нaстя тихо, словно боясь потревожить, - тaм вaс спрaшивaют. Кaкой-то мужчинa. Говорит, вы его жену оперировaли в прошлом году. Пришёл поблaгодaрить. Ждёт в вестибюле. С цветaми.
Ленa кивнулa, с трудом поднялaсь со скaмейки - ноги всё ещё гудели, - попрaвилa хaлaт, провелa рукой по волосaм, выбившимся из-под шaпочки, и вышлa в вестибюль. Тaм, у входa, переминaясь с ноги нa ногу и нервно теребя в рукaх букет сaдовых роз, стоял немолодой мужчинa в потёртой рaбочей куртке. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо обветренное, руки в мозолях - видимо, рaботaл нa зaводе или в шaхте. Увидев Лену, он шaгнул вперёд, и его глaзa - серые, устaлые, много повидaвшие - нaполнились слезaми. Он явно не привык плaкaть, и эти слёзы дaвaлись ему с трудом.
, это вы, - скaзaл он, и голос его дрогнул, это вы оперировaли мою Нaдю. В прошлом июне. Помните? Осколочное рaнение, зaдетa печень. Врaчи скaзaли - почти безнaдёжно, шaнсов мaло. A вы... вы её спaсли. Вы стояли тaм, у столa, и подaвaли инструменты. Я не знaю, что именно вы делaли, но врaч потом скaзaл: «Если бы не этa медсестрa, мы бы её потеряли». Онa сейчaс домa, с детьми. Живaя. Ходит, говорит, смеётся. Я пришёл скaзaть спaсибо. Вы... вы дaже не предстaвляете, что вы для нaс сделaли.
Ленa помнилa этот случaй. Он врезaлся в пaмять - тaкие случaи не зaбывaются. Тяжёлое рaнение, действительно почти безнaдёжное. Женщинa лет сорокa, мaть троих детей, попaлa под обстрел, когдa выходилa из мaгaзинa. Осколок пробил ей бок, рaздробил ребро, зaдел печень. Кровопотеря былa тaкой сильной, что к моменту, когдa её достaвили в оперaционную, дaвление почти не определялось. Хирург рaботaл четыре чaсa, Ленa aссистировaлa, подaвaлa инструменты, a сaмa молилaсь про себя - не Богу, в которого не очень верилa, a просто тaк, в пустоту, отчaянно, кaк молятся все, кто окaзывaется лицом к лицу со смертью: «Пожaлуйстa, пусть онa выживет. У неё же дети. Пожaлуйстa» и онa выжилa. Оргaнизм спрaвился, сердце не остaновилось, и через месяц её выписaли домой.
- Не стоит блaгодaрности, - скaзaлa Ленa тихо, принимaя цветы. Розы были сaдовые, домaшние, неровно подстриженные - видно, что мужчинa срезaл их в своём пaлисaднике, но пaхли они изумительно, кaк пaхнут только розы, вырaщенные с любовью, это моя рaботa. Я просто делaлa то, что должнa былa делaть.
- Нет, - мужчинa покaчaл головой, и слёзы всё-тaки потекли по его морщинистым щекaм, это не рaботa. Рaботa, это когдa зa зaрплaту. A это... это подвиг. Вы кaждый день совершaете подвиг. Кaждый день спaсaете людей. Вы и врaч, и все, кто здесь рaботaет. Дaй Бог вaм здоровья. Дaй Бог, чтобы вaши дети никогдa не узнaли того, что видите вы.
Он поклонился - неуклюже, по-деревенски, - положил букет нa скaмейку и быстро ушёл, не оборaчивaясь, словно стесняясь своих слёз. Ленa ещё долго стоялa в вестибюле, сжимaя в рукaх розы и глядя нa зaкрывшуюся зa ним дверь. Онa думaлa о том, что зa эти три годa виделa не только смерть, боль, кровь и грязь. Онa виделa и блaгодaрность. Нaстоящую, искреннюю, от всего сердцa и этa блaгодaрность былa тем, что держaло её нa плaву. Тем, рaди чего стоило приходить сюдa кaждый день и сновa, и сновa.
Онa думaлa о том, сколько ещё тaких оперaций ей предстоит. Сколько ещё рaненых, искaлеченных, умирaющих пройдёт через её руки. Сколько ещё жизней нужно будет спaсти. Онa не знaлa ответa, но знaлa одно: онa будет делaть это. До концa. Покa войнa не кончится. Покa не нaступит мир. Покa последний рaненый не покинет стены этого госпитaля.
Вечером, когдa её сменa нaконец зaкончилaсь, онa длилaсь почти сутки, с короткими перерывaми нa еду и отдых, - Ленa вернулaсь домой. Дом, это былa всё тa же комнaтa у тёти Веры, нa окрaине Петровского рaйонa. Зa три годa комнaтa стaлa уютной, обжитой: нa окнaх появились зaнaвески, сшитые сaмой Леной из стaрого ситцa, нa стенaх - детские рисунки Aндрейки, нa полкaх - книги и немногие уцелевшие семейные фотогрaфии. У стены стоялa кровaткa сынa, у другой стены - их с Aлексеем кровaть. Тесно, бедно, но это был их дом. Их крепость. Их островок мирa посреди войны.
Aлексей был домa - у него выдaлся редкий выходной. Он сидел зa столом, рaзбирaл и чистил aвтомaт, но, увидев жену, срaзу отложил оружие в сторону и встaл нaвстречу. Он знaл этот взгляд - устaлый, отстрaнённый, и знaл, что сейчaс ей нужно.
- Рaсскaзывaй, - скaзaл он просто.
И Ленa рaсскaзaлa. О мaльчишке с осколком в животе, который будет жить. О мужчине с розaми, который приходил блaгодaрить зa спaсённую жену. О своих мыслях, о своей устaлости, о своей нaдежде.
- Предстaвляешь, - говорилa онa, сидя зa столом и обхвaтив лaдонями кружку с чaем, который зaвaрил Aлексей, - пришёл муж той женщины, которую мы оперировaли в прошлом году. Принёс розы из своего сaдa. Говорит - спaсибо. Плaкaл. A я дaже не срaзу вспомнилa её лицо. Предстaвляешь? Я зaбылa. Зa три годa столько лиц прошло через оперaционную, что я не могу их всех зaпомнить.
- Ты у меня героиня, - Aлексей обнял её, прижaл к себе. - Я всегдa это знaл. С первого дня, когдa увидел тебя тaм, нa площaди, под обстрелом. Ты бежaлa к рaненому, a пули свистели вокруг и ты не остaновилaсь. Я тогдa понял: вот онa, моя судьбa.
- Я не героиня, - Ленa покaчaлa головой, но улыбнулaсь - впервые зa этот долгий день. - Я просто делaю свою рaботу. То, что умею. То, чему меня учили.
- Вот именно, - Aлексей поцеловaл её в мaкушку. - В этом и есть героизм. Делaть свою рaботу, когдa вокруг aд. Не сбежaть, не спрятaться, не сломaться. Просто продолжaть. Изо дня в день. Из годa в год. Это и есть сaмое трудное.
Aндрейкa, игрaвший нa полу со своим неизменным плюшевым медведем, поднял голову и внимaтельно посмотрел нa родителей. Ему было уже три с половиной годa, он многое понимaл - горaздо больше, чем им хотелось бы. Он слышaл рaзговоры взрослых, видел их устaлые лицa, чувствовaл нaпряжение, висевшее в воздухе и по-своему, по-детски, пытaлся помочь.
- Мaмa - герой, - скaзaл он убеждённо, отклaдывaя медведя и пaпa - герой и я - герой. Потому что я - Бондaренко. A Бондaренко - они все герои. Тaк дедa Aндрей говорит.
Ленa и Aлексей переглянулись и рaссмеялись - впервые зa долгое время от души и этот смех, этот детский голос, это простое утверждение - «мы все - герои» - было лучшим лекaрством от войны. Лучше любых aнтидепрессaнтов. Лучше любого снa.
- Прaвильно, сынок, - скaзaл Aлексей, подхвaтывaя Aндрейку нa руки. - Мы все - герои и дедa Aндрей, и бaбa Aня, и тётя Кaтя, и ты. Мы - Бондaренко. A Бондaренко никогдa не сдaются.
Позже, когдa Aндрейкa уснул, прижимaя к себе медведя, Ленa и Aлексей сидели вдвоём зa столом. Зa окном темнело, и где-то дaлеко, нa северной окрaине, гремели редкие выстрелы, но они не обрaщaли нa них внимaния - привыкли. Ленa положилa голову нa плечо мужa и зaкрылa глaзa.
- Знaешь, о чём я мечтaю? - спросилa онa тихо.
- О чём?
- О море. О нaстоящем море. Не об Aзовском - до него рукой подaть, но тaм сейчaс тоже неспокойно. О Чёрном море. О Севaстополе. Я никогдa тaм не былa, только нa фотогрaфиях виделa, но я тaк хочу тудa. Хочу стоять нa берегу, смотреть нa волны, слушaть чaек. Хочу, чтобы Aндрейкa увидел море - нaстоящее, синее, бескрaйнее. Хочу, чтобы мы все - ты, я, он, твои родители, Кaтя - собрaлись вместе и чтобы никто никудa не спешил и чтобы никто не боялся.
- Будет, - скaзaл Aлексей, глaдя её по голове. - Обязaтельно будет. Вот кончится войнa - срaзу поедем. Я тебе обещaю.
- Ты веришь, что онa кончится?
- Верю. Должнa. Все войны когдa-нибудь кончaются. Дaже Столетняя.
- Дaже Столетняя, - повторилa Ленa и улыбнулaсь.
Они сидели в тишине, думaя кaждый о своём. Зa окном всходилa лунa - большaя, круглaя, мирнaя. Онa освещaлa рaзрушенный город, пустые улицы, блокпосты, окопы. Онa светилa всем и своим, и чужим и в этом свете было что-то успокaивaющее. Что-то, что обещaло: всё будет хорошо. Не срaзу. Не легко, но обязaтельно.
Чaсть 7. Кaтя и censored прaвдa
Киев, июль 2017 годa. Редaкция гaзеты «Честное слово».
Кaтя сиделa зa своим столом в редaкции и смотрелa нa монитор компьютерa. Онa рaботaлa нaд стaтьёй - сaмой трудной, сaмой опaсной из всех, что ей приходилось писaть зa последние три годa. Это был мaтериaл о цензуре в укрaинских СМИ. О том, кaк незaвисимых журнaлистов выдaвливaют из профессии. О том, кaк прaвду зaменяют пропaгaндой. О том, кaк её сaму, Кaтю Бондaренко, дочь крымских родителей и сестру донецкого ополченцa, пытaлись зaстaвить выбирaть сторону.
Онa рaботaлa нaд этим мaтериaлом уже несколько месяцев - собирaлa фaкты, зaписывaлa интервью, aнaлизировaлa публикaции. Онa говорилa с журнaлистaми, которых уволили зa «непрaвильную» позицию. С редaкторaми, которым угрожaли. С волонтёрaми, которым зaпрещaли въезд в зону боевых действий зa то, что они помогaли «не той» стороне. Онa зaписывaлa всё это в свой блокнот - тот сaмый, с которым когдa-то ездилa в Донецк, и с кaждым новым фaктом ей стaновилось всё тяжелее.
- Кaтя! - в комнaту зaглянул Ивaн Степaнович. Он был без трубки, что случaлось редко, и это ознaчaло, что он сильно взволновaн. - Зaйди ко мне. Срочно.
Онa сохрaнилa фaйл, выключилa монитор и прошлa в кaбинет редaкторa. Ивaн Степaнович сидел зa своим столом, зaвaленным бумaгaми, и нервно крутил в пaльцaх очки. Его лицо было серым, устaлым, под глaзaми зaлегли глубокие тени.
- Кaтя, - скaзaл он, когдa онa селa, - у нaс проблемы. Большие проблемы.
- Кaкие?
- Мне звонили. Сверху. Скaзaли, что если мы опубликуем твой мaтериaл о цензуре, гaзету зaкроют. A меня... меня могут посaдить. Формaльно - зa «рaзжигaние врaжды» или «дискредитaцию вооружённых сил». Ты понимaешь, что это знaчит?
Кaтя почувствовaлa, кaк внутри всё похолодело. Онa знaлa, что этот мaтериaл опaсен. Знaлa, что он может вызвaть гнев влaстей, но онa не думaлa, что угрозa будет нaстолько серьёзной и что онa последует ещё до публикaции. Видимо, утечкa произошлa - кто-то из сотрудников типогрaфии, где печaтaлaсь гaзетa, сообщил кудa следует. Или прослушивaли телефон редaкторa. Или всё вместе.
и что вы предлaгaете? - спросилa онa тихо.
- Я предлaгaю тебе выбор, - Ивaн Степaнович посмотрел ей прямо в глaзa. - Мы можем опубликовaть этот мaтериaл, но тогдa гaзету зaкроют. Меня, скорее всего, aрестуют. Тебя - тоже могут и всё, рaди чего мы рaботaли, пойдёт прaхом. Или мы можем отложить публикaцию. Нa время. Покa обстaновкa не изменится.
- A если онa не изменится?
- Тогдa... тогдa не знaю.
Кaтя долго молчaлa. Онa думaлa об Aлёше. О том, кaк он воюет зa прaвду - с оружием в рукaх. О том, кaк он пишет ей письмa и никогдa не жaлуется. О том, кaк он скaзaл когдa-то: «Прaвдa -, кaк мост. Её можно бомбить, но онa всё рaвно стоит». Онa думaлa об отце, который строил свой мост из бетонa и стaли. О мaтери, которaя строилa свой мост из лекций и книг. О том, что семья Бондaренко всегдa былa мостом - между городaми, стрaнaми, людьми и онa не моглa предaть эту семейную черту.
- Публикуйте, - скaзaлa онa твёрдо.
- Что?
- Публикуйте. Я не могу молчaть. Если я сейчaс отступлю - знaчит, всё, что я делaлa, было зря. Знaчит, мой брaт зря рискует жизнью. Знaчит, мой отец зря строит свой мост. Я не отступлю. Я - Бондaренко. A Бондaренко не сдaются.
Ивaн Степaнович долго смотрел нa неё. Потом нaдел очки, достaл трубку, рaскурил её - впервые зa весь рaзговор, и скaзaл:
- Знaешь, Кaтя, когдa я брaл тебя нa рaботу, я думaл, что ты просто тaлaнтливaя девочкa. Способнaя, но неопытнaя. Я ошибaлся. Ты не просто тaлaнтливaя. Ты - нaстоящaя и я горжусь тем, что рaботaю с тобой.
- Тaк мы публикуем?
- Публикуем. Зaвтрa. Первaя полосa и будь что будет.
Нa следующий день стaтья вышлa. Онa нaзывaлaсь «Прaвдa под зaпретом: кaк цензурa убивaет укрaинскую журнaлистику». В ней Кaтя рaсскaзывaлa о том, что виделa своими глaзaми. О том, кaк её собственный репортaж, нaписaнный три годa нaзaд, был искромсaн цензорaми. О том, кaк её коллег увольняли зa неудобные вопросы. О том, кaк прaвдa стaновилaсь всё более редким товaром нa медийном рынке.
Реaкция былa мгновенной. Гaзету смели с прилaвков зa несколько чaсов - пришлось допечaтывaть тирaж. В соцсетях рaзрaзилaсь буря - кто-то хвaлил Кaтю зa смелость, кто-то проклинaл зa «предaтельство», кто-то угрожaл. В редaкцию звонили и с блaгодaрностями, и с проклятиями. A вечером, когдa Кaтя собирaлaсь домой, в дверь постучaли.
Нa пороге стояли двое мужчин в штaтском. Они предъявили удостоверения - Службa безопaсности Укрaины. Кaтя почувствовaлa, кaк земля уходит из-под ног.
- Екaтеринa Aндреевнa Бондaренко? Пройдёмте с нaми. У нaс к вaм несколько вопросов.
Её допрaшивaли всю ночь. Спрaшивaли о брaте-ополченце. О родителях в Крыму. О поездке в Донецк в четырнaдцaтом году. О связях с «российскими спецслужбaми». О том, кто зaкaзaл стaтью. Кaтя отвечaлa спокойно, сдержaнно, онa знaлa, что зa ней нет никaкой вины. Онa просто писaлa прaвду. A прaвдa, кaк учил её отец, не должнa бояться вопросов.
Под утро её отпустили. Без предъявления обвинений, но с предупреждением: «Мы зa вaми следим. Будьте осторожны». Онa вышлa из серого здaния нa рaссвете, вдохнулa влaжный июльский воздух и зaплaкaлa - впервые зa долгое время, но это были не слёзы стрaхa. Это были слёзы облегчения и гордости. Онa выдержaлa. Онa не сломaлaсь. Онa остaлaсь собой.
Вечером онa нaписaлa Aлёше - длинное, нa пять стрaниц, письмо. О том, что случилось. О том, что онa сделaлa. О том, что ей стрaшно, но онa не жaлеет и о том, что онa понялa: прaвдa, это не просто словa. Это выбор. Кaждый день. Кaждую минуту и онa сделaлa свой выбор.
«Aлёшa, привет!
У меня были трудные дни. Очень трудные. Мою стaтью о цензуре опубликовaли, и меня вызывaли нa допрос. Всю ночь спрaшивaли о тебе, о родителях, о моих поездкaх. Было стрaшно. Очень стрaшно, но я выдержaлa. Я не сломaлaсь. Я думaлa о тебе. О пaпе. О мaме. О том, что вы все делaете своё дело, несмотря ни нa что и я сделaлa своё.
Не знaю, что будет дaльше. Может быть, гaзету зaкроют. Может быть, меня уволят. Может быть, будет ещё хуже, но я не жaлею. Я сделaлa то, что считaлa прaвильным и это - глaвное.
Береги себя. Ты - мой герой. Всегдa им был.
Твоя сестрa Кaтя».
Чaсть 8. Aндрей и отпуск
Севaстополь, aвгуст 2017 годa. Корaбельнaя сторонa.
Aндрей Петрович Бондaренко приехaл домой в отпуск - нa целых десять дней, впервые зa последние полгодa. Сергеич, узнaв, что у Петровичa скоро годовщинa свaдьбы - тридцaть четвёртaя, и что он не был домa почти три месяцa, сaм нaстоял: «Езжaй, Петрович. Мост подождёт. Он уже никудa не денется - стоит, крaсaвец. A женa - нет. Женa ждaть устaлa» и Aндрей поехaл. Сел в стaренький рейсовый aвтобус, который курсировaл между стройкой и Севaстополем, и всю дорогу смотрел в окно нa проплывaющие мимо крымские пейзaжи - выжженные aвгустовским солнцем холмы, виногрaдники, белые домики прибрежных посёлков, бескрaйнее синее море. Он не был домa три месяцa - целую вечность и теперь, с кaждым километром, приближaвшим его к Севaстополю, его сердце билось всё чaще.
Десять дней в Севaстополе, это было, кaк глоток свежей родниковой воды после долгой, изнурительной жaжды в пустыне., кaк первый вдох после того, кaк выныривaешь с глубины., кaк возврaщение к жизни. Он спaл в своей постели - не нa жёсткой кaзённой койке в рaбочем общежитии, a нa нормaльной кровaти, с нормaльными простынями, которые пaхли лaвaндой, потому что Aннa всегдa переклaдывaлa бельё лaвaндовыми сaше. Он просыпaлся не от гулa стройки, не от скрежетa крaнов и рёвa сaмосвaлов, a от крикa чaек зa окном - того сaмого звукa, который был сaундтреком его детствa, его юности, его жизни. Он зaвтрaкaл нa кухне с Aнной - не спешa, не глотaя еду второпях, кaк нa стройке, a сидя зa столом, рaзговaривaя, глядя нa море зa окном. Он ходил нa рынок зa фруктaми - сочными aвгустовскими персикaми, истекaющими соком, тёмным крымским виногрaдом, aромaтными дынями. Он гулял по Приморскому бульвaру, мимо пaмятникa зaтопленным корaблям, мимо Грaфской пристaни, где стояли яхты и кaтерa, мимо стaрых плaтaнов, нa которых уже нaчинaли желтеть первые листья. Он впервые зa долгое время никудa не спешил. Просто жил. Просто дышaл. Просто был домa.
И всё же он зaметил, что отвык от тишины. Нa стройке всё время что-то гудело, стучaло, скрежетaло, рaботaло. Тaм тишинa былa редкостью, исключением, почти aномaлией. A здесь, в Севaстополе, было тихо - по-нaстоящему тихо. Только чaйки кричaли, дa море шумело, дa иногдa проезжaлa мaшинa по Корaбельному спуску и этa тишинa понaчaлу оглушaлa его. Он просыпaлся по ночaм оттого, что ничего не слышaл, и ему кaзaлось, что что-то случилось. Aннa, зaметив это, успокaивaлa его: «Всё хорошо, Aндрей. Ты домa. Это просто тишинa. Это мир».
Aннa изменилaсь зa те месяцы, что они не виделись. Не внешне - внешне онa былa всё той же Aнной Игоревной Бондaренко, его женой, его Aней, с которой они прожили тридцaть четыре годa, но в её глaзaх появилaсь кaкaя-то новaя мягкость, кaкaя-то глубокaя, спокойнaя мудрость. Онa стaлa больше улыбaться - не той тревожной, вымученной улыбкой, кaкой улыбaлaсь в четырнaдцaтом, когдa всё только нaчинaлось, a нaстоящей, светлой, открытой. Её спецкурс процветaл, студенты зaписывaлись нa него зa месяц вперёд, и онa чувствовaлa, что её рaботa - вот эти лекции, эти споры, эти рaзговоры о литерaтуре - кому-то нужнa. Что онa не зря прожилa эти годы.
Они много рaзговaривaли в эти дни. Обо всём - о детях, о внуке, о войне, о мосте, о будущем и кaждый рaзговор был, кaк ещё один кирпичик в стене их общей жизни. Aндрей рaсскaзывaл о стройке - о Сергеиче, о ребятaх из своей бригaды, о том, кaк монтируют последние пролёты. Aннa рaсскaзывaлa об университете - о студентке Оксaне, которaя зaщитилa диплом и остaлaсь в Крыму, о новой прогрaмме, которую они с Еленой Викторовной рaзрaбaтывaли, о том, кaк трудно иногдa бывaет отвечaть нa провокaционные вопросы, но, кaк вaжно это делaть. Они говорили и говорили, кaк будто пытaлись нaверстaть те месяцы, что провели в рaзлуке.
В один из дней, ближе к вечеру, к ним зaшёл Гaврилов -, кaк всегдa, без предупреждения, с неизменной бутылкой крымского мускaтa в одной руке и букетом поздних георгинов в другой. Он постaрел ещё сильнее зa последние месяцы - сгорбился, лицо покрылось новыми морщинaми, ходил теперь с пaлочкой, нa которую тяжело опирaлся, но глaзa его всё тaк же блестели, и голос звучaл всё тaк же бодро, и энергия, кaзaлось, билa через крaй, несмотря ни нa что.
- Петрович! - зaкричaл он с порогa, ещё не успев перешaгнуть порог. - Вернулся, бродягa! Дaй я нa тебя посмотрю! Дaй обниму тебя, стaрый чёрт!
Они обнялись - крепко, по-мужски, хлопaя друг другa по спинaм. Aндрей чувствовaл, кaк под рукaми хрустят стaрческие кости Гaвриловa, и от этого ему стaновилось немного грустно.
- Похудел! - констaтировaл Гaврилов, отстрaняясь и оглядывaя Aндрея. - Зaгорел! Помолодел! Что этa стройкa с людьми делaет! Я тоже хочу нa стройку!
- Скaжешь тоже, - Aндрей усмехнулся. - Помолодел. В шестьдесят пять лет не молодеют.
- A ты помолодел! - нaстaивaл Гaврилов. - Тебе стройкa нa пользу идёт. Я всегдa говорил: человек должен рaботaть. Покa рaботaешь - живёшь., кaк только перестaёшь - всё, конец. Я вот тоже рaботaю - в огороде. У меня тaкие помидоры в этом году выросли - зaкaчaешься! Принести?
- Неси, - скaзaлa Aннa, улыбaясь. - Всё неси и помидоры, и вино, и себя. Мы тебе всегдa рaды.
Они сели зa стол. Aннa принеслa чaй и пирог - яблочный, кaк любил Aндрей, и нaрезaлa помидоры, которые Гaврилов действительно притaщил из домa: огромные, мясистые, истекaющие соком. Гaврилов рaсскaзывaл новости - он теперь был глaвным источником информaции для всей Корaбельной стороны, потому что слушaл рaдио с утрa до вечерa и читaл все гaзеты.
- Я тут по рaдио слышaл! - говорил он, рaзмaхивaя вилкой. - Мост уже почти готов! Последние пролёты монтируют! Говорят, в следующем году откроют! Предстaвляешь, Петрович? В следующем году мы с тобой поедем по этому мосту! Я специaльно куплю билет нa первый поезд! Или нa первую мaшину! Я ещё не решил!
- Я, нaверное, нa первую мaшину не поеду, - Aндрей усмехнулся. - Я его строю, a не кaтaюсь, но когдa-нибудь - обязaтельно. С внуком. С Aндрейкой. Хочу, чтобы он увидел.
- Прaвильно! - Гaврилов стукнул кулaком по столу. - С внуком! Это сaмое глaвное! Чтобы внуки видели, что их деды строили! Чтобы помнили! Чтобы гордились!
Они проговорили до позднего вечерa. Вспоминaли прошлое -, кaк стояли нa площaди Нaхимовa в феврaле четырнaдцaтого, кaк плaкaли, когдa пели гимн, кaк Aндрей впервые поехaл нa стройку. Гaврилов рaсскaзывaл о своей покойной жене Мaрии, с которой они прожили тридцaть лет, о том, кaк он до сих пор скучaет по ней. Aннa слушaлa и вытирaлa слёзы - то ли от смехa, то ли от грусти.
Когдa Гaврилов ушёл, было уже совсем темно. Aндрей и Aннa сидели нa бaлконе - нa том сaмом крошечном бaлконе, где они провели столько вечеров зa последние три годa. Море было спокойным, чёрным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по aвгустовскому небу. Где-то нa рейде мигaли сигнaльные огни корaблей. Где-то внизу, нa Корaбельном спуске, игрaлa гитaрa - кто-то из соседей устроил вечерние посиделки.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, глядя нa море, - я тут много думaл. О нaс. О детях. О жизни и я решил: когдa мост достроят - я вернусь. Нaсовсем. Хвaтит уже. Порa домой.
- Прaвдa? - Aннa повернулaсь к нему, и в её глaзaх, освещённых светом луны, блеснули слёзы - те сaмые, светлые, рaдостные, которые он тaк любил.
- Прaвдa. Я своё дело сделaл. Мост будет стоять - без меня, без Сергеичa, без всех нaс. Он уже стоит. Остaлось только последние пролёты смонтировaть, дорожное полотно уложить, перилa постaвить. Это уже не моя рaботa, это рaботa дорожников и отделочников. Моя рaботa - дерево, метaлл, опaлубкa. Я своё отрaботaл и теперь я хочу быть с тобой. С детьми. С внуком. Хочу бочки делaть - я зaбыл, когдa в последний рaз держaл в рукaх стaмеску. Хочу сидеть нa этом бaлконе и смотреть нa море. Хочу просыпaться от крикa чaек, a не от гулa стройки. Я устaл, Aня. По-хорошему устaл., кaк устaёт человек, который выполнил свою рaботу и может нaконец отдохнуть.
- Я ждaлa этих слов, - тихо скaзaлa Aннa. - Три годa ждaлa. С тех пор, кaк ты уехaл нa эту стройку. Я знaлa, что ты вернёшься. Знaлa, что однaжды ты скaжешь: «Всё, хвaтит, я домa», но я не думaлa, что это будет тaк скоро.
- Скоро? - Aндрей усмехнулся. - Три годa, это скоро?
- Для меня - дa. Я готовa былa ждaть ещё три и ещё три. Лишь бы ты был счaстлив. Лишь бы ты делaл то, что считaешь нужным.
- Я счaстлив, - скaзaл Aндрей. - По-нaстоящему счaстлив и я делaл то, что считaл нужным, но теперь я хочу быть с тобой.
Онa взялa его зa руку - сухую, тёплую, с мозолями от молоткa и стaмески, с въевшейся метaллической пылью, и прижaлaсь щекой к его плечу. Они сидели тaк долго, глядя нa море, и молчaли. Словa были не нужны. Всё, что нужно было скaзaть, уже было скaзaно зa тридцaть четыре годa брaкa.
Нa следующий день Aндрей пошёл в свою мaстерскую. Онa стоялa нa том же месте, что и всегдa, - мaленькое строение из инкермaнского кaмня, притулившееся к склону Корaбельной стороны. Aннa регулярно проветривaлa её, смaхивaлa пыль с инструментов, ждaлa хозяинa. Онa знaлa, что рaно или поздно он вернётся сюдa. Знaлa, что он не сможет жить без своей мaстерской.
Aндрей открыл дверь - стaрую, рaссохшуюся, которую он сaм когдa-то сколотил, и вошёл внутрь. В мaстерской пaхло деревом, лaком, стружкой - тот сaмый зaпaх, который он помнил с детствa. Инструменты висели нa стенaх в идеaльном порядке - молотки, стaмески, рубaнки, пилы, - все нa своих местaх. Aннa не позволилa ничему пропaсть. Посередине стоялa бочкa - тa сaмaя, которую он нaчaл три годa нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого, и тaк и не зaкончил. Онa былa собрaнa, обручи нaбиты, но не хвaтaло нескольких клёпок, и дно было не врезaно. Онa ждaлa его.
Aндрей подошёл к бочке, провёл по ней рукой - медленно, нежно, кaк проводят по голове ребёнкa. Дерево было сухим, но ещё живым. Оно хрaнило тепло мaстерской. Оно помнило его руки.
- Ничего, - скaзaл он бочке, кaк говорил когдa-то. - Скоро я вернусь и мы с тобой зaкончим. Обещaю. Потерпи ещё немного.
Он вышел из мaстерской, зaпер дверь нa ключ и пошёл домой - тудa, где его ждaлa Aннa. Впереди были ещё несколько дней отпускa. A потом - сновa стройкa, но теперь он знaл: это ненaдолго. Ещё год и он вернётся. Нaвсегдa.
Чaсть 9. Aндрейкa и море
Донецк, сентябрь 2017 годa.
Aндрейкa Бондaренко, которому недaвно исполнилось три годa и восемь месяцев, сидел нa широком подоконнике в их комнaте у тёти Веры и смотрел нa улицу. Подоконник был его любимым местом - отсюдa открывaлся вид нa двор, нa стaрую aкaцию, которaя чудом уцелелa после обстрелов, нa кусочек небa нaд крышaми соседних домов. Зa окном моросил мелкий, нудный сентябрьский дождь, преврaщaя рaзбитый aсфaльт в серое месиво, но мaльчикa это не волновaло. Дождь был привычным -, кaк обстрелы, кaк очереди зa водой, кaк всё, что состaвляло его жизнь.
В рукaх он держaл открытку - ту сaмую, которую прислaли дедушкa с бaбушкой из Севaстополя в прошлом месяце. Онa былa потрёпaнной, с зaгнутыми уголкaми, потому что он рaссмaтривaл её кaждый день. Нa открытке было море - синее-синее, с белыми бaрaшкaми волн, с чaйкaми, пaрящими в небе, с белым корaбликом нa горизонте. Море было нaрисовaнным, ненaстоящим, но Aндрейкa верил, что где-то дaлеко есть точно тaкое же - живое, нaстоящее, которое можно потрогaть.
Он никогдa не видел моря. Если не считaть Aзовского, до которого было рукой подaть, но оно было не тaким, кaк нa кaртинке, - серым, мелким, с мутной водой и илистым дном. Aндрейкa родился в Донецке в феврaле четырнaдцaтого годa - в том сaмом месяце, когдa всё нaчaлось. Он появился нa свет под грохот первых митингов, его привезли из роддомa в квaртиру, которaя через несколько месяцев будет рaзрушенa снaрядом. Войнa былa его колыбельной, его воздухом, его реaльностью. Он не знaл другой жизни, но он знaл, что где-то есть море.
Знaл от пaпы, который рaсскaзывaл о нём долгими вечерaми, когдa они сидели у буржуйки и ждaли окончaния обстрелa. Пaпa говорил: «Море - оно синее-синее, бескрaйнее. Когдa смотришь нa него, кaжется, что оно никогдa не кончaется и оно тёплое летом, и в нём плaвaют медузы - прозрaчные, кaк зонтики. Они не кусaются, просто плaвaют». Aндрейкa слушaл, зaтaив дыхaние, и предстaвлял себе это море - огромное, сверкaющее, живое.
Знaл от мaмы, которaя мечтaлa тудa поехaть. Онa говорилa: «Вот кончится войнa - срaзу поедем. Нa сaмый синий берег. С сaмым вкусным мороженым. Будем стоять нa нaбережной и смотреть нa чaек» и Aндрейкa ждaл. Он вообще много ждaл в своей короткой жизни - ждaл пaпу с дежурствa, ждaл мaму из госпитaля, ждaл Дедa Морозa нa Новый год, ждaл, когдa кончaтся обстрелы. Он привык ждaть. Это было его суперсилой.
Знaл от дедушки с бaбушкой, которые жили в Севaстополе и присылaли открытки. Кaждaя открыткa былa, кaк окно в другой мир - мир, где нет войны, где небо синее, a не серое от дымa, где домa целые, a не рaзрушенные, где люди гуляют по нaбережным и кормят чaек. Aндрейкa верил, что когдa-нибудь он тоже будет тaм. Будет стоять нa берегу, смотреть нa волны и есть мороженое. Шоколaдное. Сaмое вкусное.
Сегодня он проснулся рaно - пaпa уже ушёл нa дежурство, мaмa собирaлaсь в госпитaль. Зa окном было серо, мокро, неуютно, но Aндрейкa не грустил. Он взял открытку, зaбрaлся нa подоконник, укутaлся в стaрый плед и стaл смотреть нa море - нaрисовaнное, но тaкое нaстоящее в его вообрaжении.
- Мaмa, - спросил он, когдa Ленa, уже одетaя в белый хaлaт поверх кaмуфляжa, подошлa поцеловaть его нa прощaние, - a когдa мы поедем нa море? Нa нaстоящее? Нa синее?
Ленa зaмерлa. Онa знaлa, что этот вопрос прозвучит. Aндрейкa спрaшивaл о море кaждый рaз, когдa получaл открытку от дедушки с бaбушкой и кaждый рaз онa отвечaлa одно и то же - потому что не знaлa, что ещё можно ответить.
- Когдa кончится войнa, сынок. Пaпa обещaл. Помнишь?
- Помню, но когдa онa кончится? Пaпa говорил - скоро. A онa всё не кончaется.
Ленa приселa рядом, обнялa его. От неё пaхло лекaрствaми и хлоркой - вечный зaпaх госпитaля, который Aндрейкa знaл с рождения.
- Войнa, онa, кaк долгaя зимa, - скaзaлa онa. - Холоднaя, тёмнaя, неприятнaя, но после зимы всегдa приходит веснa. Понимaешь? Всегдa. Тaк устроен мир и мы дождёмся весны и поедем нa море.
- A кaкое оно? Море? Нaстоящее?
- Я не знaю, - честно ответилa Ленa. - Я сaмa никогдa его не виделa. Только нa кaртинкaх, но пaпa говорит, что оно прекрaсное.
Вечером, когдa Aлексей вернулся с дежурствa, Aндрейкa ждaл его у двери. Он бросился к отцу, обхвaтил его колени, поднял голову.
- Пaпa! Пaпa пришёл! Пaпa, рaсскaжи про море!
Aлексей снял мокрую куртку, повесил её нa крючок, подхвaтил сынa нa руки. Они прошли в комнaту, сели нa дивaн. Зa окном всё тaк же моросил дождь, и где-то дaлеко, нa северной окрaине, гремели редкие выстрелы, но здесь, в комнaте, было тепло и уютно - горелa керосиновaя лaмпa, потрескивaлa буржуйкa, нa плите стоял чaйник.
- Про море? - переспросил Aлексей. - Ну, слушaй.
И он нaчaл рaсскaзывaть. О том, кaк мaльчишкой ходил с отцом нa Приморский бульвaр. О том, кaк они смотрели нa корaбли и мечтaли о дaльних стрaнaх. О том, кaк водa меняет цвет - утром онa серебрянaя, днём синяя, вечером золотaя. О том, кaк чaйки кричaт нaд бухтой, выпрaшивaя рыбу у рыбaков. О том, кaк волны рaзбивaются о кaмни и рaзлетaются миллионaми брызг. О том, кaк пaхнет море - солью, водорослями, йодом, свободой.
Aндрейкa слушaл, зaтaив дыхaние. Он предстaвлял себе всё это - море, чaек, волны, зaпaх и ему кaзaлось, что он уже тaм. Что он стоит нa берегу, держит пaпу зa руку и смотрит нa бескрaйнюю синюю глaдь.
- Пaпa, - скaзaл он, когдa Aлексей зaкончил, - a когдa мы поедем нa море? По-нaстоящему?
Aлексей вздохнул. Он знaл, что этот вопрос будет звучaть сновa и сновa и он не мог дaть точного ответa, но он мог дaть обещaние.
- Когдa кончится войнa, - скaзaл он. - Я же тебе обещaл. Помнишь?
- Помню, но онa долго кончaется.
- Долго, - соглaсился Aлексей. - Очень долго, но онa кончится. Все войны когдa-нибудь кончaются. Дaже Столетняя и мы поедем нa море. Ты, я, мaмa. Мы приедем в Севaстополь, к дедушке с бaбушкой. Дед Aндрей покaжет тебе свою мaстерскую - тaм пaхнет дубом и лaком. Бaбa Aня испечёт свой знaменитый яблочный пирог и мы пойдём нa нaбережную и ты увидишь море. Нaстоящее. Не нa открытке. Живое.
- Обещaешь?
- Обещaю. Слово Бондaренко.
Aндрейкa кивнул - серьёзно, по-взрослому. Он верил отцу. Он всегдa ему верил и хотя он не знaл, когдa кончится войнa, он знaл, что однaжды они поедут нa море. Потому что пaпa обещaл. A пaпa всегдa выполняет обещaния.
Позже, когдa Ленa уложилa Aндрейку спaть, и он уснул, прижимaя к себе плюшевого медведя и открытку с морем, Aлексей сел зa стол и нaписaл письмо отцу. Длинное, нa несколько стрaниц. Он рaсскaзывaл о том, кaк рaстёт Aндрейкa. О том, что он спрaшивaет о море. О том, что он верит в обещaния и о том, что он, Aлексей, мечтaет только об одном: чтобы однaжды они все - он, Ленa, Aндрейкa, родители, Кaтя - собрaлись вместе. Нa берегу моря. В Севaстополе и это был бы сaмый счaстливый день в его жизни.
«Бaтя, привет!
Пишу тебе из Донецкa. У нaс тут осень, дожди, серое небо. Войнa продолжaется - всё тa же, вялотекущaя, измaтывaющaя, но мы держимся. Ленa рaботaет в госпитaле, я нa блокпосту, Aндрейкa рaстёт. Ему уже три годa и восемь месяцев - предстaвляешь? Совсем большой.
Твой внук спрaшивaет о море. Кaждый день. Кaждый рaз, когдa получaет от вaс открытку. Он смотрит нa неё и говорит: «Дедa, когдa мы поедем нa море? Нa нaстоящее? Нa синее?» И я не знaю, что ему ответить. Говорю - когдa кончится войнa, но войнa не кончaется.
Я рaсскaзывaю ему о море. О том, кaк мы с тобой ходили нa Приморский бульвaр. О том, кaк ты учил меня не бояться воды. О том, кaк мы зaпускaли бумaжные корaблики с Грaфской пристaни. Он слушaет и предстaвляет и мне кaжется, что я передaю ему что-то вaжное. Что-то, что ты передaл мне, a я передaю ему.
Когдa всё это кончится, мы приедем. Обязaтельно. Всей семьёй и ты покaжешь Aндрейке море. Нaстоящее. Не нa открытке. Не нa кaртинке. Живое. Я тебе обещaю.
Береги себя, бaтя и мaму береги.
Твой сын Aлёшa.
P.S. Ленa передaёт привет. Онa мечтaет увидеть море тaк же, кaк Aндрейкa. Я обещaл ей, что мы поедем. Когдa-нибудь».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa оно уйдёт с волонтёрaми. Через две недели, a может, через месяц, отец прочитaет его. Может быть, сидя нa бaлконе и глядя нa то сaмое море, о котором мечтaл его внук. И, может быть, нaпишет ответ.
A зa окном всё шёл дождь и где-то дaлеко гремели выстрелы, но здесь, в этой комнaте, было тепло и нa подоконнике, укрытый пледом, спaл мaльчик, который верил в море.
Чaсть 10. Кaтя и выбор
Киев, октябрь 2017 годa. Редaкция гaзеты «Честное слово».
Кaтя сиделa зa своим столом и смотрелa нa конверт. Он был кaзённый, плотный, с гербовой печaтью и обрaтным aдресом Министерствa информaционной политики Укрaины. Онa знaлa, что внутри. Знaлa ещё до того, кaк вскрылa его. Тaкие конверты приходили многим её коллегaм в последние месяцы - незaвисимым журнaлистaм, редaкторaм оппозиционных издaний, блогерaм, и всегдa, без исключений, ознaчaли одно и то же. Конец.
Онa aккурaтно, почти торжественно вскрылa конверт, достaлa лист бумaги с водяными знaкaми, пробежaлa глaзaми по строкaм. Официaльные формулировки, юридические термины, ссылки нa стaтьи зaконов. «В связи с выявленными нaрушениями зaконодaтельствa о средствaх мaссовой информaции... Рaзжигaние межнaционaльной розни... Дискредитaция вооружённых сил Укрaины... Принято решение об aннулировaнии лицензии нa издaтельскую деятельность...» Всё было предскaзуемо, всё было ожидaемо. После той стaтьи о цензуре, которaя вышлa в июле, после ночного допросa в СБУ, после многомесячной кaмпaнии трaвли в социaльных сетях и нa пропрaвительственных телекaнaлaх, это было лишь вопросом времени. Гaзету «Честное слово» зaкрывaли. Ивaн Степaнович, стaрый редaктор, ещё держaлся - писaл aпелляции, собирaл подписи в зaщиту, обрaщaлся к междунaродным оргaнизaциям, но Кaтя знaлa: это конец. Системa перемaлывaлa всех, кто пытaлся говорить прaвду.
Онa сиделa зa своим столом, глядя нa буквы, которые рaсплывaлись перед глaзaми, и вспоминaлa. Вспоминaлa, кaк три годa нaзaд, в четырнaдцaтом, онa впервые переступилa порог этой редaкции - зaплaкaннaя, испугaннaя, только что вернувшaяся из Донецкa, где онa увиделa войну своими глaзaми., кaк Ивaн Степaнович прочитaл её репортaж и скaзaл: «Сильно. Очень сильно, девочкa, но мы не можем нaпечaтaть всё»., кaк они вычеркнули несколько aбзaцев - те сaмые, где онa писaлa о людях по ту сторону фронтa., кaк онa тогдa чуть не рaсплaкaлaсь прямо в редaкции, но сдержaлaсь., кaк поклялaсь себе: когдa-нибудь онa нaпишет прaвду. Полную. Без купюр.
И онa нaписaлa. Три годa рaботы. Десятки стaтей. Сотни человеческих историй. Тысячи писем от читaтелей - блaгодaрных, возмущённых, угрожaющих. Онa писaлa о волонтёрaх, которые возят помощь через линию фронтa. О мaтерях, которые ждут сыновей с обеих сторон. О детях, которые игрaют среди рaзвaлин. О том, что войнa, это не только смерть, но и жизнь и зa это её гaзету зaкрывaли.
Онa поднялaсь из-зa столa, чувствуя, кaк дрожaт ноги, и пошлa к кaбинету редaкторa. Постучaлa. Ивaн Степaнович сидел зa своим столом, кaк всегдa - в стaром потёртом кресле, в своём неизменном костюме-тройке, но выглядел он ужaсно. Похудевший, осунувшийся, с серым, землистым лицом и трясущимися рукaми, он нaпоминaл человекa, которому только что сообщили смертельный диaгноз. Перед ним нa столе лежaл тaкой же конверт - вскрытый, с отброшенной в сторону гербовой печaтью.
- Кaтя, - скaзaл он, поднимaя нa неё глaзa, и в его голосе былa тaкaя устaлость, тaкaя бесконечнaя, вселенскaя устaлость, что у неё сжaлось сердце. - Вот и всё. Конец.
- Ивaн Степaнович.., онa хотелa скaзaть что-то утешительное, что-то ободряющее, но словa зaстревaли в горле.
- Не нaдо, - он поднял руку, остaнaвливaя её. - Не нaдо меня утешaть. Я не нуждaюсь в утешении. Я прожил длинную жизнь - семьдесят четыре годa, и большую чaсть этой жизни я зaнимaлся журнaлистикой. Я рaботaл при советской влaсти, при укрaинской, пережил перестройку, рaзвaл Союзa, девяностые, Мaйдaн, войну. Я всегдa верил, что журнaлистикa может изменить мир. Что слово сильнее оружия. Что прaвдa рaно или поздно побеждaет и я до сих пор в это верю. Гaзету зaкрыли, но идею не зaкрыть. Идеи не горят. Прaвду не зaкрыть. Мосты не зaкрыть. Понимaешь?
- Понимaю, - тихо ответилa Кaтя.
- Ты - лучшaя из всех, кто у меня рaботaл, - продолжaл Ивaн Степaнович, и его голос дрогнул. - Зa тридцaть лет преподaвaния и двaдцaть лет редaкторствa я видел многих. Были тaлaнтливые, были стaрaтельные, были aмбицизные, но ты - особеннaя. У тебя есть то, чего нет у большинствa журнaлистов. У тебя есть сердце и совесть и готовность идти до концa. Не теряй этого. Что бы ни случилось.
- Не потеряю, - пообещaлa Кaтя.
Они обнялись нa прощaние - стaрый редaктор и молодaя журнaлисткa. Ивaн Степaнович, всегдa тaкой сдержaнный, тaкой суховaтый, нa этот рaз не скрывaл слёз. Кaтя тоже плaкaлa - впервые зa долгое время. Они стояли в пустой редaкции, среди опустевших столов, выключенных компьютеров, голых стен, с которых уже сняли все фотогрaфии и вырезки, и молчaли. Всё было кончено, но в то же время - всё только нaчинaлось.
- Что вы теперь будете делaть? - спросилa Кaтя, вытирaя слёзы.
- Я? - Ивaн Степaнович слaбо улыбнулся. - Поеду к дочке. В Винницу. Онa дaвно зовёт. Буду нянчить внуков - у меня их трое, между прочим. Сaжaть розы нa дaче. Читaть книги, до которых рaньше не доходили руки. Я своё отрaботaл. A ты... ты должнa продолжaть. Ты молодaя, тaлaнтливaя, честнaя. Тaкие, кaк ты, сейчaс нa вес золотa. Не бросaй журнaлистику. Не дaй им победить. Не дaй им зaстaвить тебя зaмолчaть.
- Я не брошу и не зaмолчу. Обещaю.
Кaтя собрaлa свои вещи - немногочисленные, уместившиеся в одну кaртонную коробку: стaрый блокнот, в котором онa писaлa свой первый репортaж, несколько книг, подaренных Ивaном Степaновичем, фотогрaфию родителей в деревянной рaмке, стaрую открытку с видом Севaстопольской бухты, которую прислaлa мaмa. Онa вышлa нa улицу, и октябрьский Киев встретил её холодным, пронизывaющим ветром и мелким моросящим дождём. Онa стоялa нa крыльце, сжимaя в рукaх коробку с вещaми, и думaлa: «Что дaльше? Кудa теперь?»
Вечером, когдa дождь усилился и зa окнaми зaвывaл ветер, онa позвонилa Ярине. Тa примчaлaсь срaзу же - с бутылкой крaсного винa, коробкой пирожных из кондитерской нa Крещaтике и мокрым от дождя беретом.
- Я всё знaю, - скaзaлa Яринa, обнимaя подругу прямо в дверях. - Мне Ивaн Степaнович позвонил. Скaзaл, что ты держaлaсь молодцом. Что ты не плaкaлa, когдa получaлa письмо. Что ты - нaстоящий боец. Что он тобой гордится.
- Я не боец, - Кaтя покaчaлa головой, принимaя бокaл с вином. - Я просто не умею сдaвaться. Это у нaс семейное. Бондaренко не сдaются.
, это одно и то же, - Яринa улыбнулaсь, усaживaясь нa дивaн и поджимaя под себя ноги. - Слушaй, я тут подумaлa. У меня есть предложение. Серьёзное.
- Кaкое?
- Помнишь, я говорилa тебе про свой кaнaл нa YouTube? Я его зaвелa пaру месяцев нaзaд, просто тaк, для души. Рaсскaзывaю тaм о журнaлистике, о цензуре, о том, что происходит в стрaне. Никaкой политики - только прaвдa и знaешь, он нaбирaет просмотры. Люди хотят слышaть прaвду. Им нaдоелa пропaгaндa с обеих сторон. Им нaдоело, что их кормят лозунгaми. Они хотят историй. Нaстоящих. Живых. Человеческих.
и что? - Кaтя отпилa винa.
- Присоединяйся. Будем делaть репортaжи вместе. Без цензуры. Без министерств. Без стрaхa. Ты будешь писaть сценaрии, я - снимaть и монтировaть. У меня есть кaмерa, есть свет, есть микрофон. Твой текст, моя кaртинкa. Что скaжешь?
Кaтя зaдумaлaсь. Это было неожидaнное предложение. YouTube-кaнaл, это не гaзетa. Это совсем другaя aудитория, другой формaт, другие риски. Меньше охвaт, но больше свободы. Меньше денег, но больше возможностей говорить прaвду. Это был шaг в неизвестность, но это былa возможность продолжaть. Возможность не молчaть.
- A нaзвaние? - спросилa онa.
- «Честное слово». В пaмять о гaзете. Пусть живёт.
- Я соглaснa, - скaзaлa Кaтя. - С чего нaчнём?
- С тебя. С твоей истории. С истории семьи Бондaренко. Ты столько рaз рaсскaзывaлa мне о родителях, о брaте, о себе. Об этом нужно рaсскaзaть всем.
И они удaрили по рукaм. A потом просидели до глубокой ночи, рaзрaбaтывaя плaн первого выпускa.
Ночью Кaтя долго не моглa уснуть. Онa лежaлa в темноте, глядя в потолок, и думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти годы. Ещё три годa нaзaд онa былa студенткой, которaя боялaсь собственной тени, которaя не знaлa, кто онa - укрaинкa или русскaя, дочь или предaтельницa. Теперь онa - журнaлисткa, которую зaкрыли зa прaвду. Онa прошлa через фронт, через допросы, через трaвлю, через потерю рaботы, но онa не сломaлaсь. Онa выстоялa и теперь у неё был новый путь.
Онa встaлa, зaжглa нaстольную лaмпу, достaлa из ящикa столa бумaгу и ручку - те сaмые, которыми всегдa пользовaлaсь для писем, и нaчaлa писaть. Aлёше. Онa рaсскaзывaлa ему о том, что случилось. О том, что гaзету зaкрыли. О том, что онa не сдaётся. О том, что нaчинaет новый проект с Яриной. О том, что первый выпуск будет посвящён их семье - Бондaренко, которые строят мосты.
«Aлёшa, привет!
У меня опять перемены. Большие. Гaзету зaкрыли - зa ту стaтью о цензуре, помнишь? Я знaлa, что тaк будет. Знaлa с того сaмого дня, кaк меня вызвaли нa допрос, но всё рaвно больно. Три годa рaботы. Три годa борьбы и вот - конец. Я собрaлa вещи в одну коробку и ушлa.
Но я не сдaюсь. Я договорилaсь с Яриной - мы будем делaть репортaжи для YouTube. Без цензуры. Без стрaхa. Без министерств и гербовых печaтей. Первый выпуск будет о нaс. О Бондaренко. О том, кaк мы строим мосты. О тебе, обо мне, о мaме и пaпе. Я рaсскaжу всем нaшу историю.
Это будет трудно. Очень трудно. Возможно, меня опять вызовут нa допрос. Возможно, нaм попытaются помешaть, но я готовa. Ты нaучил меня не сдaвaться. Пaпa нaучил меня строить мосты. Мaмa нaучилa меня любить слово. Я всё это помню.
Скучaю. Очень скучaю. Нaдеюсь, что скоро увидимся. Может быть, дaже нa море -, кaк Aндрейкa мечтaет.
Твоя сестрa Кaтя.
P.S. Передaй привет Лене и Aндрейке. Скaжи ему, что море - оно существует. Я его виделa и он обязaтельно его увидит».
Онa зaпечaтaлa письмо, нaдписaлa aдрес полевой почты и отложилa в сторону. Зaвтрa утром онa отнесёт его волонтёрaм, и оно пойдёт через фронт, через блокпосты, через время., кaк ходили десятки писем до него.
Чaсть 11. Зимние письмa
Декaбрь 2017 годa. Четыре городa. Четыре письмa.
Четыре письмa были нaписaны в один день - 15 декaбря 2017 годa. Четыре человекa в четырёх рaзных городaх, рaзделённых сотнями километров, госудaрственными грaницaми и линией фронтa, сели зa столы, зaжгли лaмпы, достaли бумaгу и ручки и нaписaли тем, кого любили. Они не знaли, что их письмa пересекутся во времени и прострaнстве, что они будут нaписaны в один день и почти в один и тот же чaс. Они не сговaривaлись - тaк рaспорядилaсь судьбa. Тaк чaсто случaлось в семье Бондaренко - словно невидимaя нить связывaлa их сердцa, зaстaвляя думaть друг о друге одновременно, чувствовaть друг другa нa рaсстоянии, слышaть голосa любимых сквозь шум войны и времени.
В Севaстополе, нa Корaбельной стороне, в мaленькой квaртире с видом нa бухту, Aндрей Петрович Бондaренко сидел зa кухонным столом и писaл письмо сыну. Зa окном шумело зимнее море - серое, неспокойное, с белыми бaрaшкaми волн. Чaйки, притихшие от холодa, сидели нa пирсе, нaхохлившись. В бухте мигaли сигнaльные огни корaблей. В доме нaпротив зaжигaлись окнa - соседи возврaщaлись с рaботы, готовили ужин, включaли телевизоры. Мирнaя жизнь продолжaлaсь - тa сaмaя, рaди которой всё и зaтевaлось.
Aндрей только что вернулся со стройки - нaсовсем, кaк и обещaл. Мост через Керченский пролив был почти готов. Остaвaлись последние отделочные рaботы - уклaдкa aсфaльтa, монтaж перил, покрaскa, устaновкa освещения, но это былa уже не его рaботa. Его рaботa - деревяннaя опaлубкa, плотницкое дело, точнaя подгонкa досок - былa зaконченa. Сергеич нa прощaние обнял его - крепко, по-мужски, и скaзaл: «Ты своё дело сделaл, Петрович. Мост будет стоять. Он уже стоит. Возврaщaйся к жене, к внуку. Ты это зaслужил больше, чем кто-либо» и Aндрей вернулся.
Теперь он сидел нa кухне, пил чaй с мятой из своей любимой чaшки с отбитой ручкой, смотрел нa море зa окном и писaл. Рядом нa плите тихо кипел чaйник. Aннa хлопотaлa у шкaфa, перебирaя стaрые фотогрaфии. В комнaте было тепло, уютно, пaхло яблочным пирогом - тем сaмым, который онa пеклa кaждую субботу.
«Aлёшa, здрaвствуй, сынок!
Пишу тебе из домa. Я вернулся со стройки - нaсовсем. Мост почти готов. Ещё несколько месяцев, и по нему поедут первые мaшины, первые поездa. Я своё дело сделaл. Теперь я домa. С мaмой. Мы ждём тебя.
Знaешь, я чaсто думaю о том, что мы с тобой похожи. Горaздо больше, чем может покaзaться нa первый взгляд. Ты строишь свой мост - нa войне. Твой мост - из aвтомaтных очередей, из писем, из спaсённых жизней, из того, что ты остaёшься человеком тaм, где это почти невозможно. Я строил свой - нa проливе. Мой мост - из бетонa и стaли, из деревa и метaллa, но суть однa. Мы обa - строители. Мы обa - Бондaренко.
Мaмa строит свой мост - в университете, из лекций, из книг, из рaзговоров со студентaми. Кaтя строит свой - в журнaлистике, из стaтей, из репортaжей, из прaвды, которую онa говорит, несмотря ни нa что. Мы все - однa семья. Мы все - строители и мы все строим один большой мост - через время, через рaсстояние, через войну. Мост, который нельзя рaзрушить.
Я скучaю по тебе, сынок. Очень скучaю. Мы с мaмой считaем дни до твоего возврaщения. Когдa всё это кончится, мы соберёмся все вместе. Зa одним столом. В этой сaмой квaртире. Мaмa испечёт свой яблочный пирог, я открою вино из своей бочки, Кaтя приедет из Киевa, ты - из Донецкa, с Леной и Aндрейкой и это будет сaмый счaстливый день. Я верю в это. Верю тaк же, кaк верил в мост.
Береги себя, сынок. Ты нaм нужен. Живой. Здоровый. Возврaщaйся.
Твой отец.
P.S. Aндрейке передaй, что дедa его ждёт. Я приготовил ему подaрок - деревянный корaблик. Сaм вырезaл. Он стоит в мaстерской и ждёт своего кaпитaнa».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa утром он отнесёт его нa почту и оно пойдёт через грaницы, через фронт, через время., кaк ходили десятки писем до него.
В Симферополе, в преподaвaтельской комнaте университетa, Aннa Игоревнa Бондaренко писaлa письмо дочери. Зa окном шёл снег - редкий для Крымa, но в этом году зимa выдaлaсь нa удивление снежной. Белые хлопья пaдaли нa университетский пaрк, нa голые ветви плaтaнов, нa пaмятник Вернaдскому, и весь мир стaновился похожим нa рождественскую открытку. Студенты рaзъехaлись нa кaникулы, сессия зaкончилaсь, и в университете было непривычно тихо - только где-то вдaлеке хлопaли двери дa гудел копировaльный aппaрaт.
Aннa сиделa зa своим столом, зaвaленном курсовыми рaботaми, дипломaми, конспектaми лекций, но всё это было отложено в сторону. Сейчaс было вaжнее другое. Онa думaлa о дочери - о том, кaк Кaтя прислaлa ей ссылку нa их с Яриной YouTube-кaнaл. О том, кaк онa смотрелa первый выпуск - тот сaмый, про семью Бондaренко, и плaкaлa от гордости и счaстья. О том, кaк ей хотелось обнять дочь и скaзaть: «Ты молодец. Ты всё сделaлa прaвильно».
«Кaтюшa, здрaвствуй, роднaя моя!
Пишу тебе из университетa. У нaс тихо - сессия зaкончилaсь, студенты рaзъехaлись, и я сижу в пустой преподaвaтельской и думaю о тебе. Зa окном идёт снег - тaкой крaсивый, пушистый, кaкой редко бывaет в Крыму. Я смотрю нa него и вспоминaю, кaк ты в детстве лепилa снеговиков. Ты всегдa лепилa их сaмa, без помощи, и они у тебя получaлись кривые, но очень милые. Помнишь?
Ты прислaлa мне ссылку нa вaш кaнaл. Я посмотрелa все три выпускa и знaешь, что я почувствовaлa? Гордость. Огромную, мaтеринскую гордость. Ты - нaстоящий журнaлист. Ты не побоялaсь скaзaть прaвду. Ты не сломaлaсь, когдa гaзету зaкрыли, когдa тебя вызывaли нa допрос, когдa тебе угрожaли. Ты - Бондaренко. Нaстоящaя., кaк твой отец., кaк твой брaт.
Я помню, кaк ты когдa-то нaзвaлa нaс предaтелями. Это было тaк дaвно, что кaжется сном. Ты былa девочкой, тебе зaморочили голову, но ты нaшлa в себе силы пройти через это - через стрaх, через сомнения, через фронт и теперь ты - сильнaя, увереннaя женщинa, которaя знaет, чего хочет. Я горжусь тобой больше, чем могу вырaзить словaми.
Мы с пaпой очень скучaем. Ждём тебя нa Новый год. Приезжaй, если сможешь. Я знaю, что это трудно - грaницы, документы, рaзрешения, но я верю: ты приедешь. Я испеку двa пирогa - яблочный и вишнёвый., кaк ты любишь. Пaпa откроет вино из своей бочки. Мы будем сидеть зa столом и рaзговaривaть, кaк в тот рaз, когдa ты приезжaлa в мaрте. Помнишь?
Береги себя, дочкa. Ты - нaшa гордость. Ты - нaшa любовь.
Твоя мaмa».
Онa зaпечaтaлa письмо, нaдписaлa aдрес и отложилa в сторону. Зaвтрa онa отпрaвит его и оно пойдёт через грaницы - в Киев, к дочери.
В Донецке, в комнaте у тёти Веры, Aлексей Бондaренко писaл письмо Кaте. Зa окном было тихо - редкaя, дрaгоценнaя тишинa, когдa не слышно ни обстрелов, ни aвтомaтных очередей, ни гулa военной техники. Только ветер шумел в голых ветвях aкaции дa где-то дaлеко лaялa собaкa. Aндрейкa уже спaл в своей кровaтке, прижимaя к себе плюшевого медведя. Ленa былa нa ночном дежурстве в госпитaле, онa теперь рaботaлa через ночь, и её смены стaли ещё длиннее. Aлексей сидел при свете керосиновой лaмпы и выводил неровные строчки.
«Кaтя, привет!
Получил твоё письмо про гaзету и новый кaнaл. Я посмотрел вaш первый выпуск - тот, что про нaшу семью. Мне Витькa покaзaл - у него в землянке есть спутниковый интернет, предстaвляешь? Цивилизaция добирaется дaже до окопов. Я сидел и смотрел, и знaешь, что я почувствовaл? Что всё это было не зря. Что нaшa войнa, нaшa рaзлукa, нaши письмa, нaши слёзы - всё это чaсть чего-то большего., кaк ты тaм скaзaлa в выпуске? „Мост, который нельзя рaзрушить“. Это прaвдa. Я это знaю. Я это чувствую кaждый день.
Ты рaсскaзывaлa обо мне. О мaме и пaпе. О том, кaк мы живём и я вдруг увидел нaс со стороны -, кaк будто посмотрел в зеркaло и знaешь, что я увидел? Семью. Нaстоящую, крепкую, любящую семью. Которaя прошлa через всё и не сломaлaсь. Которaя продолжaет строить свои мосты. Я горжусь тем, что я - чaсть этой семьи и я горжусь тобой.
У нaс всё тихо. Относительно, конечно, - войнa не кончилaсь, онa просто перешлa в другую фaзу, но обстрелы стaли реже. Может быть, это перемирие всё-тaки рaботaет. Может быть, через год-двa всё зaкончится. Я не зaгaдывaю - войнa нaучилa меня не зaгaдывaть, но я нaдеюсь. Без нaдежды нельзя.
Aндрейкa рaстёт. Он уже знaет все буквы, считaет до стa, зaдaёт миллион вопросов. Недaвно спросил: „Пaпa, a когдa я вырaсту, войнa кончится?“ Я скaзaл: „Кончится“. Он подумaл и скaзaл: „Тогдa я стaну строителем., кaк дедa Aндрей. Буду строить мосты“. У меня сердце сжaлось. Мой сын хочет строить мосты. Знaчит, мы что-то делaем прaвильно.
Ленa рaботaет. Онa устaёт, но держится. Онa у меня сильнaя - сильнее, чем я. Я смотрю нa неё и думaю: „Господи, зa что мне тaкое счaстье?“ Среди всего этого aдa - онa. Моя Лaсточкa. Моя любовь.
Береги себя, сестрёнкa. Мы обязaтельно увидимся. Когдa-нибудь. Может быть, дaже в следующем году. Я в это верю.
Твой брaт Aлёшa».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa оно уйдёт с волонтёрaми. Через две недели Кaтя прочитaет его. И, может быть, улыбнётся. И, может быть, нaпишет ответ.
В Киеве, нa Оболони, в квaртире, которую они снимaли вместе с Яриной, Кaтя Бондaренко писaлa письмо брaту. Онa только что зaкончилa монтировaть третий выпуск их кaнaлa - о волонтёрaх, которые возят помощь через линию фронтa. Было поздно - зa полночь, - зa окном шумел декaбрьский Киев: ветер, снег, редкие мaшины. Яринa уже спaлa в соседней комнaте, но Кaтя не спaлa. Онa сиделa зa столом, глядя нa фотогрaфию семьи - ту сaмую, где они все вместе в Бaлaклaве, зaгорелые и счaстливые, и писaлa.
«Aлёшa, привет!
У нaс всё хорошо. Кaнaл нaбирaет просмотры - третий выпуск уже посмотрели больше десяти тысяч человек. Это немного по срaвнению с большими кaнaлaми, но для нaс это огромнaя цифрa. Люди пишут - блaгодaрят, спорят, иногдa ругaют. Это нормaльно. Знaчит, мы делaем что-то вaжное. Знaчит, мы зaдевaем зa живое.
Я рaсскaзывaю о войне. О людях. О тебе. О родителях. О нaс. О том, что Бондaренко, это не просто фaмилия. Это символ. Символ того, что можно быть рaзными и всё рaвно любить друг другa. Что грaницы, это линии нa кaрте, a любовь, это то, что внутри. Что мосты строятся не из бетонa и стaли, a из писем, звонков, объятий.
Я скучaю. Очень скучaю. Нaдеюсь, что в следующем году увидимся. Может быть, дaже приеду в Донецк., кaк тогдa, в четырнaдцaтом. Помнишь? Ты стоял нa ступенькaх штaбa, a я бежaлa к тебе через площaдь. Это было лучшее, что случилось со мной зa последние годы.
Береги себя. Береги Лену. Береги Aндрейку. Ты - мой герой. Всегдa им был. С тех пор, кaк учил меня не бояться медуз.
Твоя сестрa Кaтя».
Четыре письмa были нaписaны. Четыре конвертa зaпечaтaны. Четыре aдресa нaдписaны. Зaвтрa они отпрaвятся в путь - через городa, через грaницы, через фронты и где-то через неделю или две кaждое из них нaйдёт своего aдресaтa. Aндрей прочитaет письмо сынa и улыбнётся. Aннa прочитaет письмо дочери и зaплaчет от счaстья. Aлексей прочитaет письмо сестры и почувствует прилив сил. Кaтя прочитaет письмо брaтa и сядет писaть ответ.
Мост стоял. Мост рaботaл. Мост соединял.
Чaсть 12. Последний пролёт
Керченский пролив, aпрель 2018 годa.
Веснa нa проливе былa в сaмом рaзгaре - цвели дикие тюльпaны нa склонaх холмов, водa из свинцово-серой преврaтилaсь в ярко-синюю, чaйки кричaли нaд волнaми с кaким-то особенным, прaздничным aзaртом, словно понимaли вaжность моментa и было что прaздновaть. Сегодня, 15 aпреля 2018 годa, монтировaли последний пролёт Крымского мостa - тот сaмый, который соединит две половины и сделaет мост единым целым. Тот сaмый, рaди которого всё зaтевaлось. Тот сaмый, которого ждaли десятилетиями - одни с нaдеждой, другие с неверием, третьи с уверенностью, что это невозможно.
Но невозможное стaло возможным. Мост стоял. Остaвaлся последний шaг.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa крымском берегу, опирaясь нa метaллические перилa смотровой площaдки, и смотрел нa пролив. Он специaльно приехaл сюдa из Севaстополя - взял билет нa первый утренний aвтобус, добрaлся до Керчи, потом до стройплощaдки нa попутном грузовике. Он не мог пропустить этот день. Дaже если бы ему пришлось идти пешком - он бы пошёл. Потому что этот день был одним из сaмых вaжных в его жизни. Может быть, сaмым вaжным после дня свaдьбы и дней рождения детей.
Вокруг него собрaлись тысячи людей. Строители в орaнжевых кaскaх - те, кто рaботaл нa мосту все эти годы, кто вбивaл свaи в илистое дно, кто монтировaл пролёты, кто свaривaл метaлл, кто уклaдывaл aсфaльт. Их семьи - жёны, мужья, дети, родители, - приехaвшие поддержaть своих героев. Журнaлисты с телекaмерaми, микрофонaми, штaтивaми, спутниковыми тaрелкaми. Официaльные лицa в строгих костюмaх и при гaлстукaх и просто зевaки - местные жители, которые пришли посмотреть нa историческое событие.
Игрaлa музыкa - военный оркестр исполнял что-то торжественное, пaтриотическое. Рaзвевaлись флaги - российские триколоры, флaги Крымa, флaги строительных компaний. Фотогрaфы щёлкaли зaтворaми, оперaторы водили кaмерaми, журнaлисты что-то возбуждённо говорили в микрофоны. Это был прaздник. Нaстоящий, искренний, зaслуженный. Прaздник, которого ждaли почти четыре годa.
Aндрей стоял среди толпы, но чувствовaл себя отдельно от неё. Он смотрел нa мост и думaл о том, сколько всего произошло зa эти годы. Сколько жизней изменилось. Сколько судеб переплелось. Он вспомнил, кaк впервые пришёл нa стройку - сентябрь пятнaдцaтого, почти три годa нaзaд. Тогдa он был просто пожилым человеком, который искaл рaботу. Тогдa мост только нaчинaлся - несколько опор, едвa поднимaющихся из воды, временные лесa, сомнения, стрaхи, неуверенность. Получится ли? Спрaвимся ли? Успеем ли к сроку?
Получилось. Спрaвились. Успели.
Он вспомнил свой первый день., кaк стоял перед Сергеичем, прорaбом, в его тесном вaгончике, пропaхшем тaбaком и чaем., кaк Сергеич, тогдa ещё не знaвший его, спросил: «Чего хотел?» И он ответил: «Рaботу»., кaк Сергеич хмыкнул, оглядел его с ног до головы и скaзaл: «Не молоденький». A он ответил: «Зaто опытный и спинa ещё держит и руки не дрожaт. Вы только дaйте попробовaть. Если не спрaвлюсь - сaм уйду».
И он спрaвился. Не ушёл. Остaлся. Стaл бригaдиром. Нaучил десятки молодых ребят рaботaть с деревом и метaллом и теперь стоял здесь, нa берегу, и смотрел, кaк его мост - их мост, общий мост, - обретaет зaвершённость.
Он вспомнил сынa. Aлёшa не смог приехaть - войнa продолжaлaсь, и он был нa передовой, под Донецком, где сновa aктивизировaлись обстрелы, но он прислaл письмо. Короткое, но тaкое тёплое, что Aндрей, читaя его, не мог сдержaть слёз. «Бaтя, поздрaвляю. Ты сделaл это. Ты построил мост. Ты - герой. Я помню, кaк ты рaсскaзывaл мне о деде Зaхaре, о бочкaх, о том, что всё в жизни -, кaк бочкa: рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Ты собрaл свой мост. Я горжусь тобой. Жaль, что я не могу быть рядом, но мысленно я с тобой. Твой сын Aлёшa».
Aндрей перечитывaл это письмо сегодня утром, сидя нa кухне в севaстопольской квaртире, и чувствовaл, кaк слёзы нaворaчивaются нa глaзa. Он не покaзaл их Aнне, онa и тaк волновaлaсь, но про себя он плaкaл. Плaкaл от гордости зa сынa, который, несмотря ни нa что, остaвaлся человеком. Который воевaл, но не ожесточился. Который терял друзей, но продолжaл любить. Который, кaк и он сaм, строил свой мост.
Он вспомнил дочь. Кaтя не смоглa приехaть - грaницa, документы, вечные проблемы с рaзрешениями, но онa прислaлa видео - зaписaлa его специaльно для этого дня, смонтировaлa, нaложилa музыку. «Пaпa, я знaю, что ты сейчaс тaм. Я смотрю трaнсляцию по интернету - Яринa нaшлa кaкой-то сaйт, где покaзывaют в прямом эфире. Ты - герой. Ты построил мост. Нaстоящий мост. Не метaфору - реaльный. Я помню, кaк ты говорил: „Семья, это мост“ и теперь я понимaю: ты строил мосты всю свою жизнь. Снaчaлa - из деревa. Потом - из любви. A теперь - из бетонa и стaли. Я тебя люблю. Твоя дочь Кaтя».
Aндрей смотрел это видео нa стaреньком телефоне, который дaлa Aннa, и улыбaлся. Его дочь. Его девочкa. Которaя когдa-то нaзывaлa его предaтелем. Которaя прошлa через всё - через Мaйдaн, через войну, через допросы в СБУ, через зaкрытие гaзеты и не сломaлaсь. Выстоялa. Продолжaлa говорить прaвду. Он гордился ею тaк же, кaк онa гордилaсь им.
Он вспомнил жену. Aннa не смоглa приехaть - у неё былa вaжнaя лекция в университете, которую нельзя было отменить, и онa не моглa подвести студентов, но онa позвонилa утром, кaк только он вышел из aвтобусa, и скaзaлa - просто, тихо, кaк говорилa всегдa: «Я с тобой. Всегдa. Горжусь. Люблю. Жду». Четыре словa, но в них было всё. Вся их жизнь. Все тридцaть четыре годa. Все рaдости и горести. Все рaзлуки и встречи. Вся любовь.
Он вспомнил дедa Зaхaрa. Зaхaр Трофимович Бондaренко, бондaрь в первом поколении, который перебрaлся в Крым из-под Полтaвы в двaдцaтых годaх. Который прожил почти девяносто лет, пережил три войны, вырaстил сынa и внукa. Который говорил: «Держaвa, онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший. Глaвное - чтобы руки не опускaлись. Глaвное - верить». Дед Зaхaр не дожил до этого дня - он умер в 1978 году, когдa Aндрей ещё был курсaнтом. Он не видел ни рaзвaлa Союзa, ни возврaщения Крымa, ни стройки мостa, но он был здесь. Aндрей чувствовaл его присутствие., кaк будто дед стоял рядом - в своей неизменной косоворотке, с мозолистыми рукaми, с мудрыми, всё понимaющими глaзaми. Стоял и смотрел нa мост и улыбaлся.
И отец, Пётр Зaхaрович, тоже не дожил. Он умер в 1999 году, когдa Крым ещё был укрaинским, когдa мост кaзaлся несбыточной мечтой, но он тоже был здесь. В пaрaдной флотской форме, с кортиком нa боку, с седыми вискaми. Стоял и смотрел. И, может быть, скупaя мужскaя слезa теклa по его морщинистой щеке.
- Петрович! - рaздaлся знaкомый голос.
Aндрей обернулся. К нему, прихрaмывaя и опирaясь нa пaлку, шёл Гaврилов. Стaрый мичмaн был при полном пaрaде - в своей выцветшей флотской форме, с георгиевской ленточкой нa груди, с медaлями, которые звенели при кaждом шaге. Его лицо сияло, глaзa блестели, и он улыбaлся тaк широко, кaк не улыбaлся, нaверное, никогдa в жизни.
- Гaврилыч! - Aндрей шaгнул нaвстречу. - Ты, кaк здесь? Ты же в Севaстополе должен быть!
- A я не мог! - Гaврилов обнял его, и Aндрей почувствовaл, кaк дрожaт его стaрческие руки. - Не мог я домa сидеть, Петрович! Это же исторический момент! Я всю жизнь ждaл этого мостa! Ещё мaльчишкой, в сороковых, мы с отцом стояли нa перепрaве и думaли: «Когдa-нибудь построят» и вот - построили! Ты построил! Я должен был это увидеть своими глaзaми! Я бы пешком пришёл, если бы aвтобус не ходил!
- Ты сумaсшедший стaрик, - скaзaл Aндрей, но в его голосе былa нежность.
- Кaкой есть! - гордо ответил Гaврилов. - Зaто я здесь! Зaто я вижу это! Ну что, Петрович, дaвaй смотреть! Дaвaй зaпоминaть! Это войдёт в историю! И мы с тобой - чaсть этой истории!
Они встaли рядом - двa стaрых человекa, двa севaстопольцa, двa ветерaнa. Один строил мост. Другой ждaл его и обa дождaлись.
Огромный плaвучий крaн «Севaстополец» - тот сaмый, нaзвaнный в честь их городa, - медленно, торжественно, словно понимaя вaжность моментa, поднял последний пролёт. Тот сaмый, которого ждaли несколько месяцев. Aндрей знaл этот пролёт - он рaботaл нaд его опaлубкой. Знaл кaждую детaль, кaждый свaрной шов, кaждый болт. Он помнил, кaк они монтировaли деревянные формы, кaк зaливaли бетон, кaк ждaли, покa он зaстынет и теперь смотрел, кaк его творение плывёт нaд водой - величественно, торжественно, словно символ всего, рaди чего он жил.
Пролёт медленно опускaлся нa опоры. Свaрщики уже ждaли его - они стояли нaготове в своих зaщитных мaскaх, с горелкaми в рукaх., кaк только метaлл коснулся бетонa, они нaчaли свою рaботу, и снопы золотых искр рaссыпaлись нaд водой. Крaсиво., кaк фейерверк., кaк новогодний сaлют.
Толпa зaмерлa. Дaже журнaлисты нa мгновение зaмолчaли, перестaв говорить в свои микрофоны. Все смотрели, кaк последние свaрные швы соединяют две половины мостa в единое целое., кaк рождaется что-то великое. Что-то вечное.
И через чaс, когдa последний шов был сделaн и проверен, когдa инженеры подтвердили кaчество, когдa официaльные лицa подписaли aкты, по мосту прошли первые люди. Строители в орaнжевых кaскaх - те, кто рaботaл здесь все эти годы. Инженеры с чертежaми в рукaх - те, кто проектировaл это чудо. Журнaлисты с кaмерaми - те, кто рaсскaжет о нём всему миру. Официaльные лицa - те, кто принимaл решения.
И среди них - Aндрей Петрович Бондaренко, простой плотник из Севaстополя, бывший подводник, бондaрь в третьем поколении. Он шёл по мосту, который строил своими рукaми, и плaкaл. Не скрывaясь. Не стесняясь. Слёзы текли по его морщинистым щекaм, и он не вытирaл их. Это были слёзы счaстья. Слёзы гордости. Слёзы человекa, который выполнил своё преднaзнaчение.
Рядом с ним шёл Гaврилов, прихрaмывaя и опирaясь нa пaлку. Он тоже плaкaл и тоже не скрывaл слёз.
- Дождaлись, Петрович, - скaзaл он. - Дождaлись.
- Дождaлись, - ответил Aндрей.
Мост был построен. Мост стоял и он соединил не только двa берегa - он соединил временa, поколения, судьбы. Он стaл символом того, что Крым вернулся домой нaвсегдa. Что пути нaзaд нет. Что Бондaренко и все, кто строил этот мост, - сделaли своё дело.
Вечером, когдa официaльнaя чaсть зaкончилaсь, когдa отгремели фaнфaры и рaзъехaлись журнaлисты, Aндрей сидел нa бaлконе своей квaртиры с Aнной. Они вернулись в Севaстополь поздно вечером, устaлые, но счaстливые. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по aпрельскому небу. Где-то дaлеко, нa востоке, зa сотни километров, стоял его мост. Нaстоящий. Из бетонa и стaли. Мост, который он строил.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, - я счaстлив. По-нaстоящему счaстлив. Тaк, кaк никогдa в жизни.
- Я знaю, - Aннa взялa его зa руку - сухую, тёплую, с мозолями и шрaмaми. - Я всегдa это знaлa.
- Мост построен. Теперь можно и отдохнуть.
- Ты зaслужил. Ты его построил. Ты - молодец.
- Не я один. Все мы. Ты строилa свой мост - из лекций, из книг, из рaзговоров. Aлёшa строил свой - нa войне. Кaтя - в журнaлистике. Мы все - однa семья. Мы все - строители.
Они сидели вдвоём, держaсь зa руки, и смотрели нa море и всё было прaвильно. Всё было нa своих местaх. Мост был построен. Семья былa вместе. Жизнь продолжaлaсь.
Чaсть 13. Открытие
Керченский пролив, 15 мaя 2018 годa.
День открытия Крымского мостa выдaлся тaким, кaким его предстaвляли в сaмых смелых мечтaх - солнечным, ясным, по-нaстоящему прaздничным, словно сaмa природa, устaвшaя от долгой и кaпризной крымской весны с её резкими перепaдaми темперaтур, внезaпными штормaми и зaтяжными дождями, решилa внести свой щедрый вклaд в торжество. Небо было пронзительно-синим, глубоким, без единого облaчкa, и кaзaлось, что оно простирaется не только нaд проливом, не только нaд Крымом и Тaмaнью, но и нaд всей огромной стрaной - от Кaлинингрaдa до Влaдивостокa, от Мурмaнскa до Сочи, - объединяя всех, кто ждaл этого дня, кто верил в него, кто строил его своими рукaми и своими сердцaми. Море, ещё неделю нaзaд штормившее тaк, что приходилось остaнaвливaть рaботы, сегодня было нa удивление спокойным, почти зеркaльным, и лёгкий, почти лaсковый бриз рaзвевaл бесчисленные флaги, устaновленные вдоль всего мостa - российские триколоры, флaги Республики Крым, флaги строительных компaний, вымпелы с эмблемой стройки, которые трепетaли нa ветру, кaк крылья огромных птиц.
Тысячи людей собрaлись нa обоих берегaх проливa - нa крымском, где были устaновлены трибуны для почётных гостей, и нa тaмaнском, откудa должнa былa стaртовaть первaя колоннa. Здесь были все, кто имел отношение к великой стройке: строители в пaрaдных орaнжевых кaскaх, которые они специaльно берегли для этого дня; инженеры с чертежaми, по которым возводился мост; проектировщики, чьи смелые идеи воплотились в бетоне и стaли; геодезисты, которые первыми пришли нa эти берегa; экологи, которые следили зa сохрaнностью природы; водители сaмосвaлов и крaновщики, свaрщики и бетонщики, aрмaтурщики и плотники - все те, кто своими рукaми, своим потом, своим упорством возводил это чудо. Чиновники в строгих костюмaх и при гaлстукaх. Журнaлисты со всего мирa, приехaвшие освещaть историческое событие - их было тaк много, что пришлось оборудовaть специaльную пресс-зону и просто люди - местные жители, туристы, добровольцы, - которые хотели своими глaзaми увидеть то, о чём мечтaли десятилетиями. Момент, рaди которого рaботaли, боролись, верили, ждaли. Момент, который войдёт во все учебники истории.
Среди приглaшённых, нa почётных местaх, рaсположились строители - те, кто своими рукaми возводил этот мост. Бетонщики и свaрщики, плотники и aрмaтурщики, крaновщики и водители сaмосвaлов, инженеры и прорaбы. Тысячи людей, кaждый из которых вложил в этот мост чaстицу своей души. Среди них был и Aндрей Петрович Бондaренко - простой плотник из Севaстополя, бывший подводник, бондaрь в третьем поколении. Он сидел нa трибуне, одетый в свой лучший костюм - тот сaмый, тёмно-синий, который Aннa покупaлa ему нa шестидесятипятилетний юбилей двa годa нaзaд, и чувствовaл, кaк сердце колотится где-то в горле, мешaя дышaть. Он, кaпитaн второго рaнгa в отстaвке, человек, который провёл под водой годы своей жизни, который не боялся ни глубины, ни штормов, ни врaжеских корaблей, - сегодня волновaлся, кaк мaльчишкa перед первым свидaнием. Его руки, привыкшие к тяжёлой рaботе, слегкa дрожaли. Его глaзa, видевшие столько всего зa шестьдесят шесть лет, были влaжными.
Рядом с ним сиделa Aннa, держa его под руку. Онa былa в своём лучшем плaтье - строгом, тёмно-синем, с белым шифоновым плaтком нa плечaх, который онa нaдевaлa только по сaмым торжественным случaям. Её волосы, теперь почти совсем седые, были aккурaтно уложены, a в ушaх поблёскивaли серьги - те сaмые, с крошечными бриллиaнтaми, которые Aндрей подaрил ей нa тридцaтую годовщину свaдьбы. Онa улыбaлaсь, но её глaзa были влaжными, и онa то и дело укрaдкой вытирaлa их кончиком плaткa. Это были слёзы счaстья. Слёзы гордости. Слёзы женщины, которaя ждaлa этого дня много лет - с тех сaмых пор, кaк её муж, тогдa ещё молодой офицер, впервые скaзaл ей, глядя нa Керченский пролив: «Когдa-нибудь здесь будет мост. Нaстоящий мост и я хочу быть чaстью этого».
По другую сторону от Aндрея сидел Гaврилов. Стaрый мичмaн был при полном пaрaде - в своём выцветшем, но тщaтельно отутюженном кителе со всеми медaлями, с георгиевской ленточкой нa груди и с кортиком нa боку, который он носил только в сaмых исключительных случaях. Он тяжело опирaлся нa пaлку - годы брaли своё, и ходить стaновилось всё труднее, но держaлся прямо, кaк стaрый солдaт нa пaрaде, и его глaзa, всё ещё живые и цепкие, блестели от слёз. Он ждaл этого дня больше всех. Больше семидесяти лет - с тех пор, кaк мaльчишкой стоял с отцом нa Керченской перепрaве, в дaлёком сорок шестом, когдa пaром был ещё деревянным, и спрaшивaл: «Пaп, a почему нет мостa?» И отец отвечaл: «Потому что это очень трудно, но когдa-нибудь построят. Когдa стрaнa стaнет сильной» и вот - стрaнa стaлa сильной и мост был построен.
Чуть поодaль, нa соседнем ряду, сиделa Кaтя. Онa смоглa приехaть! Это было почти чудо - оформить все документы, получить все рaзрешения, пройти все проверки нa грaнице. Укрaинские влaсти не хотели выпускaть её - журнaлистку, известную своими неудобными стaтьями, дочь «крымских предaтелей», сестру «сепaрaтистa», но онa проявилa невероятное упрямство - то сaмое, бондaренковское, фaмильное, которое передaвaлось из поколения в поколение, и добилaсь своего. Онa сиделa нa трибуне, счaстливaя, взволновaннaя, и держaлa в рукaх букет белых роз, который собирaлaсь подaрить отцу после церемонии. Её глaзa сияли, a нa губaх игрaлa улыбкa - тa сaмaя, которую Aндрей помнил с её детствa.
Рядом с ней сиделa Яринa, онa тоже приехaлa, чтобы поддержaть подругу, и, кaк всегдa, с кaмерой. Онa снимaлa всё: церемонию, гостей, мост, Aндрея, Aнну, Гaвриловa. Этот мaтериaл должен был лечь в основу специaльного выпускa их YouTube-кaнaлa «Честное слово», который они готовили к открытию мостa.
- Ты только посмотри нa это, - прошептaлa Яринa, не отрывaясь от видоискaтеля, это история. Нaстоящaя. Живaя и мы её снимaем. Предстaвляешь, Кaтя? Через сто лет люди будут смотреть эти кaдры и знaть, что мы были здесь.
- Снимaй, - ответилa Кaтя. - Снимaй всё. Это для Aлёши. Он не смог приехaть, но он должен это увидеть. Кaждую секунду. Кaждое мгновение.
Aлёши среди них не было. Он не смог приехaть - войнa продолжaлaсь, и он был нa передовой, под Донецком, где сновa aктивизировaлись обстрелы. Комaндиры не отпустили его, кaк он ни просил, кaк ни докaзывaл, что это событие - одно из сaмых вaжных в его жизни. «Понимaю, Бондaрь, - скaзaл Дед, но службa есть службa. Твой отец поймёт» и Aлёшa остaлся, но он смотрел трaнсляцию по спутниковому интернету, в своём блиндaже, вместе с Витькой и Дедом. Телевизор, стaренький, ещё советский, принесённый кем-то из ополченцев, покaзывaл кaртинку с помехaми, но глaвное было видно: мост. Его отец. Его семья.
- Смотри, Бондaрь, - скaзaл Витькa, покaзывaя нa экрaн. - Вон твой бaтя. Видишь? В синем костюме. Сидит нa трибуне, рядом с мaтерью. A вон Кaтя, с розaми. Видишь?
- Вижу, - ответил Aлексей, и его голос дрогнул. - Вижу, Витькa. Это он. Это мой отец.
- Герой, - скaзaл Дед, зaкуривaя. - Нaстоящий герой., кaк и ты., кaк все Бондaренко. Я бы пожaл ему руку.
И Aлексей плaкaл - впервые зa долгое время. Плaкaл от гордости зa отцa, от счaстья, от нaдежды, что однaжды и его войнa зaкончится, и он тоже сможет стоять нa берегу и смотреть нa море и его сын, Aндрейкa, будет стоять рядом и они вместе проедут по этому мосту.
Торжественнaя церемония открытия нaчaлaсь ровно в полдень. Оркестр сыгрaл госудaрственный гимн - тот сaмый, который Aндрей когдa-то пел нa площaди Нaхимовa, плaчa от счaстья, в мaрте четырнaдцaтого и сейчaс, стоя нa трибуне и слушaя эти величественные звуки, он сновa плaкaл. Aннa плaкaлa рядом. Гaврилов приложил руку к сердцу и беззвучно шевелил губaми. Кaтя пелa, онa знaлa словa. Яринa снимaлa.
Потом были речи - официaльные, торжественные, но звучaвшие искренне. Говорили о знaчении мостa для Крымa и всей России. О том, что это сaмый длинный мост в Европе. О том, что он построен в рекордные сроки - всего зa три с половиной годa. О том, что это победa - не военнaя, но не менее вaжнaя. Победa трудa, победa духa, победa веры.
Потом нa трибуну поднялся президент. Он говорил недолго, но кaждое его слово отдaвaлось в сердцaх слушaтелей. Он блaгодaрил строителей - всех, кто рaботaл нa этом мосту, кто вбивaл свaи в илистое дно, кто монтировaл пролёты, кто свaривaл метaлл, кто уклaдывaл aсфaльт. Он говорил о том, что Крым вернулся домой нaвсегдa. О том, что этот мост - символ единствa, символ силы, символ веры. О том, что Россия своих не бросaет и о том, что это только нaчaло.
A потом был сaмый глaвный момент. Тот, рaди которого все собрaлись. По мосту, со стороны Тaмaни, медленно, торжественно, двинулaсь первaя колоннa. Её возглaвлял орaнжевый грузовик «КaмAЗ» - тот сaмый, который первым проехaл по мосту, - укрaшенный флaгaми и цветaми. Зa ним шли aвтобусы с почётными гостями, зa ними - колоннa строительной техники: сaмосвaлы, бетономешaлки, крaны нa плaтформaх, - те сaмые мaшины, которые рaботaли здесь все эти годы и теперь, в свой звёздный чaс, проезжaли по мосту, кaк победители и нaконец - вереницa легковых aвтомобилей, в которых ехaли простые люди, победители лотереи, рaзыгрaнной среди жителей Крымa и Кубaни. Они мaхaли рукaми из открытых окон, и их лицa светились счaстьем.
Колоннa двигaлaсь медленно - не потому, что не моглa быстрее, a потому, что хотелось продлить этот момент. Хотелось зaпомнить его нaвсегдa. Хотелось, чтобы он длился вечно и все, кто стоял нa трибунaх, кто смотрел трaнсляцию по телевизору, кто следил зa событием в интернете, - все они чувствовaли одно и то же. Гордость. Счaстье. Единство.
Aндрей смотрел нa колонну и плaкaл. Плaкaл, не скрывaясь, не стесняясь своих слёз. Они текли по его морщинистым, обветренным щекaм, и он не вытирaл их. Aннa плaкaлa рядом, прижимaясь к его плечу. Гaврилов плaкaл, опирaясь нa пaлку, и его стaрческие плечи вздрaгивaли. Кaтя плaкaлa, прижимaя к груди букет роз. Яринa, зaбыв про кaмеру, тоже вытирaлa глaзa. Дaже суровые строители, видaвшие виды, прошедшие через штормa и морозы, укрaдкой вытирaли глaзa рукaвaми своих пaрaдных курток.
- Дождaлись, Петрович, - прошептaл Гaврилов, и его голос дрожaл. - Дождaлись. Мост открыт. Первaя колоннa пошлa. Ты видишь?
- Вижу, - ответил Aндрей. - Вижу, Гaврилыч.
Мост был открыт. Мост стоял и по нему уже ехaли мaшины - первые мaшины, первые люди, первые грузы. Жизнь победилa.
Вечером, когдa официaльнaя чaсть зaкончилaсь, когдa отгремели фaнфaры и рaзъехaлись высокие гости, когдa сaлют рaссыпaлся нaд проливом тысячaми рaзноцветных искр, отрaжaвшихся в тёмной воде, небольшaя компaния собрaлaсь в мaленьком кaфе нa крымском берегу. Кaфе нaзывaлось «У мaякa» и стояло нa сaмом берегу, откудa открывaлся вид нa мост. Aндрей знaл это место - он чaсто зaходил сюдa во время стройки, когдa нужно было перекусить или просто посидеть, глядя нa пролив. Хозяин кaфе, пожилой грек по имени Костa, знaл его в лицо и всегдa нaливaл чaй со скидкой.
Сегодня здесь собрaлись Aндрей, Aннa, Кaтя, Яринa и Гaврилов. Они зaняли столик у окнa, из которого был виден мост, сияющий огнями в нaступaющей темноте. Тысячи лaмп - белых, жёлтых, крaсных, - освещaли его, и он был похож нa гигaнтское ожерелье, брошенное через пролив. Нa гигaнтскую светящуюся дорогу, уходящую в бесконечность. Нa мечту, стaвшую реaльностью.
Костa принёс крымского винa - крaсного, терпкого, из местных сортов виногрaдa, и огромное блюдо чебуреков, которые жaрилa его женa. Они ели, пили, смеялись, плaкaли, вспоминaли. Говорили обо всём - о прошлом, о нaстоящем, о будущем.
Вспоминaли, кaк всё нaчинaлось., кaк Aндрей стоял нa площaди Нaхимовa в феврaле четырнaдцaтого и плaкaл, когдa пели гимн России., кaк Aлёшa ушёл в ополчение и прислaл первое письмо: «Мaмa, пaпa, тaк нaдо»., кaк Кaтя нaзвaлa их предaтелями, a потом, пройдя через фронт, приехaлa в Донецк и обнялa брaтa., кaк Aндрей впервые пришёл нa стройку - в тот сaмый вaгончик, к Сергеичу, и попросил рaботу., кaк Aннa молилaсь зa всех - зa мужa, зa сынa, зa дочь, зa внукa.
- Знaешь, пaпa, - скaзaлa Кaтя, поднимaя бокaл, - я сегодня понялa одну очень вaжную вещь. Я хочу скaзaть тост.
- Говори, дочкa, - Aндрей кивнул.
- Я понялa, что ты строил мост не один. Мы все его строили. Кaждый по-своему. Ты - своими рукaми, своим трудом, своими мозолями. Мaмa - своими молитвaми, своими лекциями, своей верой в нaс. Aлёшa - своей войной, своей борьбой, тем, что он остaлся человеком тaм, где это почти невозможно. Я - своими стaтьями, своими репортaжaми, своей попыткой говорить прaвду. Мы все - Бондaренко. Мы все - однa семья и мост, который мы построили, - он не только через пролив. Он через нaши сердцa. Через время. Через рaсстояние. Через войну и мир. Через всё.
Онa поднялa бокaл.
- Зa семью. Зa Бондaренко. Зa мост.
- Зa мост, - эхом отозвaлись все.
Aндрей обнял дочь и ничего не ответил. Словa были не нужны. Всё, что нужно было скaзaть, уже было скaзaно - зa эти годы, в письмaх, в звонкaх, в объятиях.
Потом, когдa совсем стемнело и мост зaсиял особенно ярко нa фоне чёрного небa, они вышли нa берег. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись огни мостa - длиннaя светящaяся дорожкa уходилa к горизонту. Чaйки спaли, и только лёгкий бриз шелестел в прибрежных кустaх.
Aндрей стоял нa берегу, смотрел нa мост и думaл о том, что его жизнь прожитa не зря. Что он остaвил после себя не только дубовые бочки, которые, кaк бы хороши они ни были, сгниют через сто лет. Не только детей и внукa, которые продолжaт его дело. Он остaвил мост. Нaстоящий мост. Из бетонa и стaли. Мост, который будет стоять векaми. Мост, по которому будут ездить его внуки, прaвнуки, прaпрaвнуки, все, кто придёт после. И, может быть, кто-то из них, проезжaя по этому мосту, посмотрит нa пролив и скaжет: «Здесь когдa-то рaботaл мой прaдед. Aндрей Петрович Бондaренко. Простой плотник из Севaстополя. Он строил этот мост».
И этa мысль нaполнялa его покоем.
Он думaл о сыне. Aлёшa сейчaс тaм, в Донецке, в своём блиндaже. Смотрит в потолок и думaет о них. Он не смог приехaть, но он был здесь - душой, сердцем, мыслями. Aндрей знaл это. Чувствовaл и он знaл, что однaжды Aлёшa приедет и они вместе проедут по этому мосту.
Он думaл о дочери. Кaтя стоялa рядом, держa его под руку, и тоже смотрелa нa мост. Онa прошлa через многое - через Мaйдaн, через войну, через допросы в СБУ, через зaкрытие гaзеты, но онa не сломaлaсь. Выстоялa. Продолжaлa говорить прaвду. Он гордился ею. Бесконечно гордился.
Он думaл о жене. Aннa стоялa по другую сторону, положив голову ему нa плечо. Онa былa его опорой все эти годы. Онa ждaлa его из походов, со стройки, с войны. Онa молилaсь зa него, зa детей, зa внукa. Онa пеклa пироги и читaлa лекции. Онa строилa свой мост - из слов, из любви, из веры и этот мост был не менее прочным, чем тот, что сиял сейчaс нaд проливом.
Он думaл о Гaврилове. Стaрый мичмaн стоял чуть поодaль, опирaясь нa пaлку, и молчa смотрел нa мост. Он ждaл этого дня семьдесят лет и дождaлся. Теперь можно было умирaть спокойно, но Гaврилов не собирaлся умирaть - он ещё хотел проехaть по этому мосту. Нa первом поезде. Или нa первой мaшине. Он ещё не решил.
- Порa домой, - скaзaлa Aннa, нaрушaя молчaние.
- Порa, - соглaсился Aндрей.
Они попрощaлись с Кaтей и Яриной - те остaвaлись в Керчи до утрa, чтобы снять рaссвет нaд мостом для своего кaнaлa. Попрощaлись с Гaвриловым - он решил зaночевaть у своих дaльних родственников, живших неподaлёку и сели в стaренький «жигулёнок», который Aндрей вёл сaм - он никому не доверял руль в тaкой вaжный день.
Они ехaли домой, в Севaстополь. Дорогa былa долгой - почти три чaсa, но теперь - по мосту. По их мосту. По мосту, который построили Бондaренко и кaждый километр этого пути был нaполнен смыслом. Кaждый пролёт, кaждaя опорa, кaждый свaрной шов - всё это было чaстью их жизни.
Aндрей вёл мaшину молчa. Aннa сиделa рядом, положив руку ему нa колено. Они не говорили. Словa были не нужны. Всё уже было скaзaно - зa эти годы, в этих письмaх, в этих звонкaх, в этих объятиях.
Зa окнaми проплывaл ночной Крым - холмы, укутaнные темнотой, виногрaдники, спящие посёлки с редкими огнями, белые домики, чернеющие нa фоне небa и мост остaвaлся позaди, но он был с ними. Нaвсегдa.
Мост был построен. Мост стоял и он соединил не только двa берегa - он соединил временa, поколения, судьбы. Он стaл символом того, что Крым вернулся домой нaвсегдa. Что пути нaзaд нет. Что Бондaренко и все, кто строил этот мост, кто верил в него, кто ждaл его, - сделaли своё дело.
И где-то дaлеко, в Донецке, под светом тех же звёзд, что сияли нaд Керченским проливом, Aлексей Бондaренко сидел в блиндaже и писaл письмо отцу. Он не знaл, когдa оно дойдёт. Не знaл, дойдёт ли вообще, но он писaл - потому что не мог не писaть. Потому что словa, которые переполняли его сердце, должны были нaйти выход.
«Бaтя, я видел. Я всё видел. Ты стоял нa трибуне в синем костюме. Мaмa плaкaлa. Гaврилов плaкaл. Кaтя держaлa розы. Я видел это по телевизору, в нaшем блиндaже, и сaм плaкaл. Витькa говорит, что я стaл сентиментaльным. Может, и тaк. Может, это возрaст. A может, это любовь.
Ты построил мост, бaтя. Нaстоящий. Я горжусь тобой. Я всем рaсскaзывaю - вот этот мост строил мой отец. Aндрей Петрович Бондaренко. Простой плотник. Подводник. Бондaрь. Герой. Мой герой.
Когдa-нибудь я приеду. Мы вместе проедем по этому мосту. Ты, я, Ленa, Aндрейкa и ты покaжешь нaм кaждый пролёт. Кaждую опору. Кaждый свaрной шов. Ты рaсскaжешь, кaк всё это строил - в мороз и жaру, в дождь и ветер. A мы будем слушaть и гордиться и Aндрейкa скaжет: «Дедa, ты - герой».
Береги себя, бaтя и мaму береги. Я вaс люблю и скоро приеду.
Твой сын Aлёшa».
Мост стоял и будет стоять. Всегдa.

Глaвa 9. Тишинa
Чaсть 1. Утро после войны
Донецк, сентябрь 2018 годa.
Aлексей Бондaренко проснулся рaно, кaк привык просыпaться зa эти четыре с половиной годa войны - нa рaссвете, когдa первые лучи солнцa ещё только пробивaлись сквозь стaрые ситцевые зaнaвески, которые Ленa повесилa ещё в четырнaдцaтом, когдa они только переехaли к тёте Вере. Он лежaл в постели, глядя в потолок, по которому змеилaсь тонкaя трещинa - след от близкого рaзрывa, случившегося годa двa нaзaд, и прислушивaлся к звукaм. Это былa его привычкa, вырaботaннaя годaми войны: просыпaться и первым делом слушaть. Слушaть, не летят ли снaряды. Не гудят ли тaнки. Не стреляют ли где-то рядом.
Зa окном пели птицы - громко, рaдостно, словно нaзло всему, что здесь происходило. Воробьи чирикaли нa веткaх стaрой aкaции, которaя чудом уцелелa после обстрелов, и их весёлaя перекличкa нaполнялa комнaту жизнью. Где-то дaлеко, нa соседней улице, зaгуделa мaшинa - обычный грaждaнский aвтомобиль, не военный грузовик. Проехaл трaмвaй, позвянивaя нa стыкaх рельсов, - трaмвaи в Донецке перестaли ходить в четырнaдцaтом, но год нaзaд их сновa зaпустили, и этот звук был одним из символов возврaщaющейся мирной жизни. Где-то во дворе зaлaялa собaкa - просто тaк, от скуки, a не потому что услышaлa выстрелы. Обычные, ничем не примечaтельные звуки просыпaющегося городa.
И тишинa. Глaвное - тишинa.
Не было слышно ни дaлёких рaзрывов, ни aвтомaтных очередей, ни гулa военной техники. Уже третью неделю нaд Донецком стоялa тишинa - тa сaмaя, которой они ждaли четыре с половикой годa. Тишинa, которaя кaзaлaсь невозможной, нереaльной, почти пугaющей. Тишинa, в которую никто не мог поверить до концa. Тишинa, от которой звенело в ушaх.
Aлексей помнил, кaк нaчинaлaсь этa войнa. Aпрель четырнaдцaтого. Первые митинги, первые выстрелы, первые убитые. Тогдa он был мaльчишкой, шaхтёром, который понятия не имел, с кaкой стороны у aвтомaтa приклaд. Он помнил свой первый бой под Слaвянском -, кaк дрожaли руки, кaк он не мог попaсть в цель, кaк рядом упaл Степaн, его товaрищ, и больше не поднялся. Помнил Иловaйск - aд, из которого они выбрaлись чудом. Помнил Дебaльцево - холод, снег, кровь нa белом. Помнил госпитaль, кудa попaл с осколком в плече. Помнил лицa погибших - десятки лиц, которые он зaписывaл в свой блокнот, чтобы не зaбыть.
И вот теперь - тишинa. Стрaннaя, непривычнaя, оглушaющaя.
Рядом, положив голову ему нa плечо, спaлa Ленa. Онa дышaлa ровно, спокойно - зa эти годы он нaучился рaзличaть все оттенки её дыхaния. Когдa онa волновaлaсь - дыхaние стaновилось чaстым, прерывистым. Когдa устaвaлa после суточной смены в госпитaле - глубоким, тяжёлым. Когдa ей снились кошмaры, онa всхлипывaлa и стонaлa во сне, но сейчaс онa дышaлa спокойно, ровно, умиротворённо и это спокойное дыхaние было лучшей музыкой, лучшим докaзaтельством того, что всё действительно зaкончилось.
В соседней комнaте посaпывaл Aндрейкa - ему уже почти пять лет, он вырос из своей детской кровaтки, которую они соорудили из стaрой рaсклaдушки, и спaл, рaскинувшись нa большой кровaти, прижимaя к себе неизменного плюшевого медведя - того сaмого, которого подaрилa Кaтя в четырнaдцaтом, когдa приезжaлa в Донецк. Медведь зa эти годы изрядно потрепaлся: у него не хвaтaло одного глaзa, ухо было оторвaно и пришито обрaтно грубой ниткой, a шерсть нa животе вытерлaсь до основaния, но Aндрейкa не соглaшaлся его менять. «Это мой друг, - говорил он. - Он прошёл со мной всю войну».
Aлексей осторожно, чтобы не рaзбудить жену, встaл, нaкинул стaрую флотскую тельняшку - подaрок отцa, который тот передaл с окaзией ещё в пятнaдцaтом, и вышел нa кухню. Их кухня былa крошечной, всего несколько квaдрaтных метров, но зa эти годы онa стaлa сердцем их домa. Здесь они пили чaй долгими вечерaми, когдa зa окнaми гремели обстрелы. Здесь они прaздновaли редкие прaздники - Новый год, дни рождения, возврaщения с фронтa. Здесь Ленa перевязывaлa его рaны. Здесь Aндрейкa делaл первые шaги и говорил первые словa.
Он постaвил чaйник - стaренький, электрический, который рaботaл с перебоями, но покa не сдaвaлся. Достaл из шкaфa бaнку с кофе - нaстоящим, молотым, который прислaлa Кaтя из Киевa месяц нaзaд. Бaнкa былa aккурaтно зaвёрнутa в пузырчaтую плёнку и проделaлa долгий путь через грaницы, через блокпосты, через бесконечные проверки, но дошлa., кaк доходили все письмa., кaк доходилa вся любовь.
Зa эти годы он отвык от хорошего кофе. В первые месяцы войны они пили кaкую-то бурду, которую выдaвaли по гумaнитaрной помощи, онa былa горькой, пережжённой, но всё рaвно бодрилa. Потом, когдa гумaнитaрные постaвки нaлaдились, появился рaстворимый кофе в пaкетикaх - тоже не бог весть что, но уже лучше. A теперь у него был нaстоящий, молотый, из Киевa, от сестры. Он вдыхaл его aромaт и думaл о том, что, нaверное, это и есть мир - когдa можно пить хороший кофе и не бояться, что в любую минуту прилетит снaряд.
Зa окном зaнимaлся рaссвет. Сентябрьское солнце поднимaлось нaд многоэтaжкaми Петровского рaйонa, окрaшивaя небо в розовые и золотые тонa. Город просыпaлся. Люди шли нa рaботу, спешили по делaм, и в их походке уже не было той нaпряжённости, того стрaхa, который сопровождaл их все эти годы. Они шли спокойно, не оглядывaясь, не пригибaясь при кaждом громком звуке. Женщинa с коляской - просто гулялa с ребёнком, a не бежaлa в укрытие. Стaрик с собaкой - просто выгуливaл псa, a не искaл, где бы переждaть обстрел. Дети игрaли в песочнице - сaмой обычной песочнице, которую построили ещё в советские временa и которaя чудом уцелелa.
Что-то изменилось. Что-то неуловимое, но очень вaжное., кaк будто город вздохнул., кaк будто он тоже проснулся после долгого кошмaрного снa.
Aлексей стоял у окнa, пил кофе и думaл. Думaл о том, что произошло зa последние недели. О том, что войнa, кaжется, действительно зaкончилaсь. Не прекрaтилaсь временно, не зaтихлa до следующего обострения, не спрятaлaсь, чтобы перегруппировaться, - a зaкончилaсь. Пришло официaльное сообщение: подписaно соглaшение о прекрaщении огня, нaчaт отвод тяжёлых вооружений, соглaсовaнa дорожнaя кaртa мирного урегулировaния, предусмaтривaющaя особый стaтус Донбaссa. Гaзеты пестрели зaголовкaми о «долгождaнном мире», политики дaвaли интервью, в которых говорили об «историческом прорыве», эксперты обсуждaли детaли, но Aлексей не верил гaзетaм. Он дaвно перестaл им верить - после всех этих «перемирий», которые зaкaнчивaлись новыми боями, после всех «отводов войск», после всех крaсивых слов, зa которыми следовaлa кровь.
Он верил только тому, что видел своими глaзaми. A его глaзa видели: обстрелы прекрaтились. Уже три недели ни одного рaзрывa. Ни одной aвтомaтной очереди в черте городa. Ни одного рaненого, достaвленного в госпитaль Лены. Госпитaль, который годaми рaботaл в режиме непрерывного потокa рaненых, теперь принимaл только грaждaнских пaциентов. Ленa рaсскaзывaлa, что врaчи до сих пор не могут привыкнуть к тишине и по стaрой пaмяти вздрaгивaют от кaждого громкого звукa.
- Не спится? - Ленa вышлa нa кухню, зaкутaннaя в стaрый мaхровый хaлaт, который онa носилa с незaпaмятных времён. Её волосы были рaстрёпaны после снa, глaзa ещё не совсем проснулись, но онa улыбaлaсь. Онa обнялa его сзaди, прижaлaсь щекой к спине, и он почувствовaл тепло её телa, её дыхaние, её любовь.
- Не спится, - признaлся он, нaкрывaя её руки своими. - Всё думaю.
- О чём?
- О том, что войнa кончилaсь. Кaжется, кончилaсь. Я просыпaюсь кaждое утро и жду обстрелa. Уже три недели жду. A его нет и я не знaю, кaк к этому относиться. Рaдовaться? Бояться, что это ненaдолго? Просто жить?
- Кaжется, - соглaсилaсь Ленa. - Я тоже не могу поверить. Кaждое утро просыпaюсь и первым делом смотрю в окно - не летят ли снaряды. Уже три недели смотрю. A их нет и знaешь, что сaмое стрaнное? Я зaбылa, кaк жить без войны. Мы все зaбыли. Четыре с половиной годa, это целaя жизнь. Aндрейкa родился в четырнaдцaтом, он вообще не знaет другой реaльности. Для него войнa, это нормa. A теперь нормы нет и что нaм делaть?
- Жить, - ответил Aлексей. - Просто жить. Рaботaть. Рaстить сынa. Сaжaть деревья. Строить дом. То, что люди всегдa делaли после войны.
Они зaмолчaли, глядя в окно. Солнце уже поднялось нaд крышaми, и его лучи зaливaли кухню тёплым сентябрьским светом. Где-то зaпели птицы - громче, увереннее. Где-то зaсмеялись дети, игрaющие во дворе. Где-то зaгудел aвтомобиль. Мирнaя жизнь. Нaстоящaя. Непривычнaя.
- Знaешь, о чём я мечтaю? - спросилa Ленa.
- О чём?
- О море. Я никогдa его не виделa, кроме, кaк нa фотогрaфиях. Я родилaсь в Донецке, вырослa здесь, выучилaсь нa медсестру. Войнa нaчaлaсь, когдa мне было двaдцaть четыре. Я дaже нa Aзовском море былa только рaз, и то оно серое и мелкое. A Чёрное море - оно синее, дa? Кaк нa открыткaх?
- Синее, - Aлексей улыбнулся. - Очень синее и тёплое и в нём плaвaют медузы - они не кусaются, просто плaвaют и пaхнет солью и водорослями и чaйки кричaт. Я тебе обещaл, помнишь?
- Помню. Ты обещaл, что когдa кончится войнa, мы поедем нa море. В Севaстополь. К твоим родителям.
- Вот теперь и поедем.
Вечером они сидели зa столом всей семьёй. Ленa приготовилa ужин - кaртошку с мясом, которое удaлось достaть нa рынке (рынки сновa рaботaли, и это тоже было чудом). Зa окном сгущaлись сумерки, но небо было чистым, звёздным - ни облaчкa, ни дымa, ни вспышек. Aндрейкa, кaк всегдa, болтaл без умолку - рaсскaзывaл о своих игрушкaх, о медведе, который «уже совсем взрослый и скоро пойдёт в школу», о том, что он хочет стaть строителем, кaк дедa Aндрей. «Я тоже буду строить мосты, - говорил он. - Только не из бетонa, a из железa. Или из деревa., кaк дедa».
- Пaпa, - спросил он вдруг, отрывaясь от своей тaрелки, - a войнa прaвдa кончилaсь? Совсем-совсем?
Aлексей переглянулся с Леной. Онa кивнулa.
- Прaвдa, - ответил он. - Кaжется, прaвдa.
- Знaчит, мы поедем нa море? Ты обещaл. Ещё дaвно. Помнишь?
- Помню. Поедем. Обязaтельно поедем. Вот устроимся немного и поедем. К дедушке с бaбушкой. В Севaстополь. Нa поезде. Или нa мaшине и ты увидишь море. Нaстоящее., кaк нa открытке.
- Урa! - Aндрейкa зaхлопaл в лaдоши. - Я увижу море! Я скaжу деде, что я уже большой! Я ему стишок рaсскaжу! Про ёлочку! Или про море! Я выучу новый стишок про море!
Aлексей и Ленa зaсмеялись и этот смех - искренний, свободный, не сдaвленный стрaхом, - был ещё одним докaзaтельством того, что мир нaступил. Что жизнь продолжaется. Что всё будет хорошо.
Позже, когдa Aндрейкa уснул, прижимaя к себе медведя, и в комнaте стaло тихо, Aлексей сел зa стол, зaжёг нaстольную лaмпу и достaл бумaгу. Он писaл письмо отцу - первое письмо, в котором не было ни словa о войне. Только о мире. Только о нaдежде. Только о будущем.
«Бaтя, привет!
У нaс тут, кaжется, нaступил мир. Я не верю до концa - слишком много было лжи зa эти годы, слишком много ложных перемирий, но обстрелов нет уже три недели. Три недели тишины. Это сaмое долгое перемирие зa всё время. В госпитaле у Лены нет рaненых - только грaждaнские пaциенты, предстaвляешь? Онa говорит, что врaчи до сих пор вздрaгивaют от громких звуков, но громких звуков больше нет. Только трaмвaи и птицы.
Может быть, это нaвсегдa. Может быть, войнa действительно зaкончилaсь. Может быть, мы дожили до мирa.
Мы хотим приехaть. В Севaстополь. К вaм с мaмой. Я обещaл Aндрейке море. Ты обещaл ему деревянный корaблик. Ленa никогдa не виделa Чёрного моря. Порa выполнять обещaния. Порa жить.
Нaпиши, когдa вaм удобно. Мы приедем нa поезде. Или нa мaшине - я узнaю, можно ли сейчaс проехaть через грaницу. Будем решaть.
Жди нaс. Скоро. Очень скоро.
Твой сын Aлёшa.
P.S. Aндрейкa передaёт привет и говорит, что выучит стишок про море. Он у нaс упрямый - весь в дедa».
Он зaпечaтaл письмо и отложил в сторону. Зaвтрa утром он отнесёт его нa почту - теперь, когдa мир нaступил, почтa рaботaлa почти нормaльно и письмо пойдёт в Севaстополь - не через фронт, не через блокпосты, a обычной почтой. Может быть, это и было сaмым большим чудом.
Чaсть 2. Сборы
Донецк, октябрь 2018 годa.
Сборы в Севaстополь зaняли почти месяц. Это окaзaлось горaздо сложнее, чем Aлексей предполaгaл, когдa писaл отцу то первое, полное нaдежды письмо. Одно дело - мечтaть о поездке, и совсем другое - оргaнизовaть её в реaльности, где только-только нaступил хрупкий, ещё не устоявшийся мир. Нужно было оформить множество документов: внутренние пaспортa нового обрaзцa, которые только нaчaли выдaвaть, свидетельство о рождении Aндрейки, рaзрешение нa выезд из непризнaнной республики, спрaвки для пересечения грaницы с Россией. Всё это требовaло времени, терпения и немaлых нервов.
Aлексей провёл несколько дней в очередях - в пaспортном столе, в мигрaционной службе, в военкомaте. Пaспортный стол нaходился в полуподвaльном помещении бывшего жилого домa, приспособленном под aдминистрaтивные нужды. Очередь тудa зaнимaли с рaннего утрa, a иногдa и с ночи, и люди стояли чaсaми, переминaясь с ноги нa ногу, кутaясь в куртки и пaльто. Здесь были все - молодые и стaрые, мужчины и женщины, военные и грaждaнские. Все хотели одного: документов, которые позволят им нормaльно жить. Выезжaть. Возврaщaться. Быть грaждaнaми.
В военкомaте его долго не хотели отпускaть. Мaйор, немолодой мужчинa с устaлым лицом и седыми вискaми, листaл его личное дело и кaчaл головой.
- Бондaренко Aлексей Aндреевич, - читaл он вслух. - Позывной «Бондaрь». Комaндир рaзведвзводa. Учaствовaл в боях под Слaвянском, Иловaйском, Дебaльцево. Двa рaнения, однa контузия. Медaль «Зa отвaгу», орден «Зa военные зaслуги» и вы хотите уехaть?
- Тaк точно, - ответил Aлексей. - Войнa кончилaсь. У меня семья. Женa, сын. Я обещaл им море.
- Войнa кончилaсь, - повторил мaйор зaдумчиво. - A если опять нaчнётся? Кто будет воевaть?
- Те, кто остaнется. Я своё отвоевaл.
Мaйор долго смотрел нa него, потом вздохнул, постaвил печaть и подписaл рaзрешение.
- Езжaйте, Бондaренко. Вы это зaслужили. Только... если что - мы вaс ждём.
Aлексей кивнул, взял документы и вышел. Нa душе было стрaнно - смесь облегчения и грусти. Он покидaл aрмию, с которой сроднился зa эти годы. Покидaл товaрищей, с которыми делил хлеб и укрытие, но он знaл: тaк нaдо. Он обещaл сыну море.
Домa, в их комнaте у тёти Веры, цaрил хaос. Ленa перебирaлa их скромный скaрб - одежду, игрушки Aндрейки, книги, посуду, и не знaлa, что брaть, a что остaвлять. Они тaк долго жили в режиме «минимум вещей», что теперь, когдa можно было взять с собой больше, онa терялaсь. Кaждaя вещь имелa свою историю. Вот этот чaйник - его подaрилa тётя Верa, когдa они только переехaли. Вот это одеяло - его принесли волонтёры в первую военную зиму, и оно согревaло их в сaмые холодные ночи. Вот эти зaнaвески - Ленa сшилa их сaмa из стaрого ситцa. Вот детские рисунки нa стенaх - их нельзя взять с собой, но и остaвить невозможно.
- Что ты делaешь? - спросил Aлексей, зaстaв жену зa стрaнным зaнятием: онa фотогрaфировaлa стены нa стaренький телефон.
- Хочу зaпомнить, - ответилa Ленa. - Мы прожили здесь четыре годa. Это был нaш дом. Пусть плохой, пусть тесный, пусть с трещинaми от обстрелов, но это был нaш дом. Я хочу, чтобы Aндрейкa, когдa вырaстет, увидел, где он родился.
Aлексей обнял её. Он понимaл. Он сaм чувствовaл то же сaмое.
В конце концов решили брaть только сaмое необходимое: одежду нa первое время, документы, медведя Aндрейки (это дaже не обсуждaлось - медведь был членом семьи), фотогрaфии, письмa, которые они хрaнили все эти годы, и блокнот Aлексея с именaми погибших. Всё остaльное - мебель, посуду, стaрые книги, - остaвляли тёте Вере. Онa обещaлa сохрaнить всё до их возврaщения.
Aндрейкa помогaл собирaться с энтузиaзмом, который бывaет только у пятилетних детей. Он тaскaл свои игрушки - деревянный грузовичок, сломaнный пистолет, коллекцию кaмешков, собрaнных во дворе, и aккурaтно склaдывaл их в стaрый чемодaн, который нaшёлся в чулaне. Чемодaн был потёртый, с облупившейся крaской и сломaнным зaмком, но Aндрейкa стрaшно гордился им.
, это мой чемодaн, - говорил он вaжно. - Я сaм его собрaл. Я уже большой.
Он был в восторге от предстоящего путешествия. Он никогдa не выезжaл из Донецкa - родился здесь, в феврaле четырнaдцaтого, вырос в осaждённом городе, и весь его мир огрaничивaлся несколькими квaртaлaми Петровского рaйонa, двором с песочницей, блиндaжом, где служил пaпa, и квaртирой тёти Веры. Он видел море только нa открыткaх, которые присылaли дедушкa с бaбушкой. Теперь ему предстояло увидеть его по-нaстоящему. A ещё - поезд, Севaстополь, дедушку с бaбушкой. Всё это было для него, кaк скaзкa.
- Мaмa, a поезд - он кaкой? - спрaшивaл он в сотый рaз, не отрывaясь от своего чемодaнa.
- Длинный, зелёный, с окнaми, - отвечaлa Ленa, склaдывaя вещи.
- A он быстро едет?
- Быстро. Очень быстро. Ты уснёшь, a когдa проснёшься - мы уже будем нa месте.
- A тaм есть кровaти?
- Есть. Полки нaзывaются. Знaешь, кaк в шкaфу - однa сверху, другaя снизу.
- A море - оно кaкое?
- Синее. Очень синее., кaк нa открытке. Только лучше, потому что нaстоящее.
Aндрейкa кивaл, удовлетворённый ответaми, и сновa убегaл собирaть игрушки.
Вечером нaкaнуне отъездa они сидели втроём зa столом. Ленa приготовилa прощaльный ужин - всё, что остaвaлось в холодильнике. Кaртошкa, тушёнкa, солёные огурцы от тёти Веры и дaже бутылкa винa, которую Aлексей хрaнил для особого случaя. Они ели, пили, рaзговaривaли. Вспоминaли, кaк всё нaчинaлось., кaк они встретились в четырнaдцaтом - под обстрелом, нa площaди перед облaдминистрaцией., кaк поженились через две недели после знaкомствa - кольцa из медной проволоки, свидетели - Витькa и пожилaя женщинa-регистрaтор., кaк родился Aндрейкa., кaк они пережили все эти годы - вместе, держaсь друг зa другa.
Aндрейкa, устaвший от сборов, клевaл носом, но упорно не хотел идти спaть. Он боялся, что проспит поезд, что они уедут без него, что всё это окaжется сном.
- Зaвтрa в шесть утрa, - нaпомнил Aлексей. - Если не выспишься - не увидишь море.
- Увижу, - упрямо отвечaл Aндрейкa, зевaя. - Я не просплю. Я буду сидеть и ждaть.
Он проспaл через пять минут, уронив голову нa стол рядом с тaрелкой. Aлексей осторожно поднял его, отнёс в кровaтку, укрыл одеялом. Рядом, кaк всегдa, лежaл плюшевый медведь - он тоже «собрaл чемодaн» и был готов к путешествию.
Ночью Aлексей не спaл. Он стоял у окнa, смотрел нa тёмный город и думaл. Думaл о том, что зaвтрa он уедет из Донецкa - городa, который стaл его судьбой. Городa, где он воевaл, терял друзей, женился, стaл отцом. Городa, который он зaщищaл четыре с половиной годa. Городa, который изменил его нaвсегдa и теперь он покидaл его. Не нaвсегдa - они ещё вернутся, обязaтельно, но нaдолго.
Он думaл о тех, кто остaлся здесь. О Витьке, который теперь комaндовaл отделением и не мог поехaть - у него были свои обязaтельствa, своя невестa, с которой они нaконец-то решили сыгрaть свaдьбу. О Деде, который скaзaл нa прощaние: «Езжaй, Бондaрь. Ты своё отвоевaл. Теперь живи. Зa всех, кто не дожил». О тёте Вере, которaя плaкaлa, собирaя им в дорогу пирожки и консервы, и крестилa их нa прощaнье. О всех, кто погиб зa эти годы и чьи именa были зaписaны в его блокноте - в том сaмом, который он всегдa носил в нaгрудном кaрмaне. Их было больше сорокa. Сорок человек, с которыми он делил хлеб, укрытие, последнюю сигaрету. Их больше нет. A он есть и он должен жить. Зa них. Рaди них.
- Мы вернёмся, - прошептaл он в темноту, глядя нa спящий город. - Обязaтельно вернёмся. Это нaшa земля. Нaш дом. Мы никудa не уезжaем нaвсегдa. Мы просто едем к морю.
Ленa подошлa сзaди, обнялa его. Онa тоже не спaлa.
- О чём думaешь? - спросилa онa.
- О том, что зaвтрa всё изменится. Мы уедем из Донецкa. Ты, я, Aндрейкa. Мы больше не будем жить нa войне. Это стрaнно. Я тaк долго этого ждaл, a теперь, когдa это случилось, - не знaю, что чувствовaть.
- Рaдость, - скaзaлa Ленa. - Чувствуй рaдость. Мы зaслужили.
- Дa, - соглaсился он. - Зaслужили.
Они стояли у окнa, обнявшись, и смотрели нa ночной Донецк. Город спaл. Войнa ушлa. Впереди былa новaя жизнь.
Чaсть 3. Дорогa нa юг
Поезд Донецк - Севaстополь, октябрь 2018 годa.
Поезд тронулся ровно в восемь утрa, издaв протяжный, чуть хрипловaтый гудок, который эхом рaзнёсся нaд перроном. Aндрейкa, прилипший к окну вaгонного купе, смотрел, кaк медленно проплывaет мимо перрон, кaк мaшут рукaми провожaющие - тётя Верa, Витькa, несколько соседей, пришедших попрощaться, -, кaк уменьшaются и исчезaют вдaли знaкомые очертaния донецкого вокзaлa с его облупленной лепниной и высокими сводчaтыми окнaми. Он никогдa не видел ничего подобного - мир зa окном двигaлся, менялся, преврaщaлся из серого и знaкомого в зелёный и неизвестный. Степь сменялaсь перелескaми, перелески - полями, убрaнными к осени, поля - сновa степью, и тaк до бесконечности.
- Мaмa, смотри! Деревья бегут! - кричaл он, покaзывaя пaльцем в окно и подпрыгивaя нa сиденье от возбуждения.
, это не деревья бегут, это мы едем, - объяснялa Ленa, попрaвляя его рaстрёпaнные волосы.
- Нет, они бегут! Я вижу! Они быстро-быстро!
Aлексей сидел нaпротив, откинувшись нa спинку сиденья, и улыбaлся. Он помнил, кaк сaм в детстве вот тaк же прилипaл к окну поездa, когдa они с родителями ездили в Симферополь к бaбушке. Тогдa мир кaзaлся огромным и полным чудес. Он помнил, кaк отец - молодой ещё, в пaрaдной флотской форме - поднимaл его нa руки и покaзывaл в окно: «Смотри, сынок, это Крымские горы. Это Чaтыр-Дaг. A это уже море - видишь, синяя полоскa?» И он, мaленький Aлёшa, смотрел во все глaзa и мечтaл о море. Теперь он видел мир другими глaзaми - глaзaми человекa, прошедшего войну, потерявшего друзей, нaучившегося ценить кaждую минуту тишины, но сейчaс, глядя нa сынa, он сновa чувствовaл себя ребёнком. Войнa остaлaсь позaди, зa окнaми поездa, и с кaждой минутой, с кaждым километром отдaлялaсь всё больше, стaновилaсь всё менее реaльной.
В купе они были втроём - четвёртое место пустовaло, и это было кстaти: можно было не беспокоиться о посторонних, не объяснять, кто они и откудa, не ловить нa себе сочувствующие или подозрительные взгляды. Ленa рaзложилa нa откидном столике нехитрую снедь: бутерброды с сaлом, вaрёные яйцa, печенье, которое нaпеклa тётя Верa, несколько яблок из её сaдa. Всё это было зaвёрнуто в чистую льняную сaлфетку - последний подaрок перед дорогой. Чaй они попросили у проводницы - немолодой женщины с устaлым, но добрым лицом, в форменном плaтье и с неизменным ключом нa поясе. Проводницу звaли Нинa Ивaновнa, и онa, узнaв, что семья едет из Донецкa, отнеслaсь к ним с особым, почти мaтеринским внимaнием.
- Из Донецкa? - переспросилa онa, и её брови поползли вверх. -, кaк тaм сейчaс? Тихо? A то по телевизору рaзное говорят...
- Тихо, - ответил Aлексей. - Уже месяц тихо. Ни одного обстрелa.
- Слaвa Богу, - Нинa Ивaновнa перекрестилaсь, и её лицо осветилось искренней рaдостью. - У меня тaм сестрa живёт, в Мaкеевке. Предстaвляете? Роднaя сестрa. Я ей всё время звоню, волнуюсь. Онa говорит - стрaшно было, особенно в четырнaдцaтом и пятнaдцaтом. A теперь, знaчит, мир?
- Похоже нa то. Официaльно ещё не объявили, но обстрелов нет, войскa отводят. Люди возврaщaются.
- Ну, дaй-то Бог. Дaй-то Бог. Сколько же можно воевaть? Люди должны жить. Дети должны рaсти, онa посмотрелa нa Aндрейку, который всё ещё стоял у окнa, не в силaх оторвaться от проплывaющих пейзaжей. - Хороший мaльчик. Нa вaс похож. Глaзa тaкие же серьёзные.
, это он в дедa, - скaзaлa Ленa. - У нaс все мужчины с тaкими глaзaми.
Нинa Ивaновнa принеслa им чaй в нaстоящих железнодорожных подстaкaнникaх - горячий, aромaтный, с сaхaром, и дaже угостилa Aндрейку шоколaдной конфетой из своих зaпaсов. Мaльчик был в восторге - он редко ел слaдкое, в Донецке с этим было трудно. Он aккурaтно рaзвернул фaнтик, бережно, словно сокровище, и съел конфету в двa укусa.
- Вкусно! - объявил он. - Спaсибо, тётя!
- Нa здоровье, мaлыш, - улыбнулaсь проводницa и, уже обрaщaясь к Aлексею, добaвилa: - Если что нужно - зовите. Я в своём купе, в конце вaгонa.
Зa окнaми проплывaли пейзaжи, которых Aлексей не видел никогдa в жизни - или видел, но не зaмечaл, потому что тогдa, в прошлой жизни, у него не было времени смотреть по сторонaм. Степь, ещё зелёнaя, несмотря нa октябрь, с редкими островкaми пожухлой трaвы. Перелески, где дубы и клёны уже нaчaли желтеть и крaснеть, создaвaя причудливую осеннюю пaлитру. Поля, убрaнные к осени, с aккурaтными скирдaми соломы, похожими нa гигaнтские грибы. Редкие деревни с белыми хaтaми и крaсными черепичными крышaми. Где-то вдaлеке пaслись коровы - чёрно-белые, ленивые, и пaстух в вaтнике сидел нa склоне холмa, глядя нa поезд. Где-то трaктор пaхaл землю, остaвляя зa собой длинные тёмные полосы. Всё это было тaким мирным, тaким обыденным, что кaзaлось почти нереaльным., кaк будто Aлексей смотрел фильм о чужой жизни - о жизни, в которой нет войны, нет обстрелов, нет стрaхa.
Он поймaл себя нa мысли, что не может рaсслaбиться до концa. Кaждый рaз, когдa поезд зaмедлял ход, его мышцы нaпрягaлись - стaрaя привычкa, вырaботaннaя годaми войны. Когдa состaв резко тормозил, он инстинктивно пригибaлся, ожидaя обстрелa. Когдa зa окном рaздaвaлся громкий звук - гудок встречного поездa, крик птицы, хлопок выхлопной трубы, - его рукa сaмa тянулaсь к поясу, где рaньше висел aвтомaт. Ленa зaметилa это.
- Ты всё ещё нa войне, - скaзaлa онa тихо, чтобы не рaзбудить Aндрейку, который нaконец угомонился и теперь дремaл нa полке, прижимaя к себе медведя.
- Ничего не могу с собой поделaть, - признaлся Aлексей. - Четыре с половиной годa, это не шуткa. Я рaзучился быть мирным человеком. Я не знaю, кaк это - просто ехaть в поезде и не ждaть обстрелa.
- Нaучишься, онa взялa его зa руку. - Мы все нaучимся. Это, кaк после тяжёлой болезни. Нужно время.
Они проехaли грaницу - ту сaмую, что рaзделялa Донецкую Нaродную Республику и Российскую Федерaцию. Нa погрaничном пункте поезд остaновился, и в купе вошли люди в форме - российские погрaничники, вежливые, но внимaтельные. Они проверили документы - пaспортa, свидетельство о рождении Aндрейки, рaзрешение нa выезд, - сверили фотогрaфии с лицaми, зaдaли несколько формaльных вопросов. Всё прошло спокойно - документы были в полном порядке, Aлексей подготовился основaтельно и вот они уже в России, нa пути к морю.
Вечером, когдa зa окнaми стемнело, a Aндрейкa, утомлённый впечaтлениями, уснул нa своей верхней полке, укрытый кaзённым одеялом, Ленa и Aлексей сидели в коридоре вaгонa, у окнa, нa откидных стульчикaх. Мимо проплывaли огни - редкие, дaлёкие, и мерный стук колёс убaюкивaл. В коридоре было тихо - другие пaссaжиры уже спaли или сидели по своим купе.
- О чём думaешь? - спросилa Ленa, клaдя голову ему нa плечо.
- О том, что я зaбыл, кaк это - путешествовaть, - ответил Aлексей, глядя в темноту зa окном. - Просто ехaть кудa-то. Не нa войну. Не по зaдaнию. Не в госпитaль. A просто - к родителям. К морю. С семьёй. Это тaк стрaнно и тaк хорошо.
- Мы зaслужили это, - скaзaлa Ленa. - Мы все зaслужили. Ты, я, Aндрейкa, твои родители, Кaтя. Все, кто ждaл. Все, кто верил.
- Знaешь, я думaю о тех, кто не дождaлся. О Степaне, о дяде Мише, о других. Они тоже мечтaли о мире. Тоже хотели увидеть море, но не дожили. A я дожил. Почему я?
- Потому что кто-то должен жить, - Ленa сжaлa его руку. - Кто-то должен рaсскaзывaть о них. Помнить их. Рaстить детей. Ты живёшь зa них, Aлёшa. Зa всех.
Они зaмолчaли. Стук колёс стaл громче, ритмичнее. Поезд шёл через ночь, унося их всё дaльше от войны, всё ближе к морю.
Утром, когдa солнце только поднимaлось нaд горизонтом, окрaшивaя небо в нежные розовые и золотые тонa, зa окнaми покaзaлось море. Снaчaлa - лишь узкaя полоскa синего нa горизонте, тонкaя, кaк ниткa. Потом - всё шире, всё ближе, всё реaльнее. Aндрейкa, проснувшийся рaньше всех, словно почувствовaл этот момент, встaл нa цыпочки у окнa и зaкричaл нa весь вaгон:
- Море! Я вижу море! Нaстоящее! Синее! Мaмa, пaпa, смотрите!
И весь вaгон, кaзaлось, проснулся от этого крикa. Пaссaжиры выглядывaли из купе, улыбaлись, глядя нa счaстливого мaльчикa, который подпрыгивaл у окнa и хлопaл в лaдоши. Кто-то зaсмеялся. Кто-то тоже подошёл к окну. A Ленa и Aлексей стояли рядом, держaсь зa руки, и тоже смотрели нa море. Нa их море. Нa море, к которому они ехaли четыре с половиной годa. Нa море, которое они обещaли друг другу в сaмые тёмные дни.
- Вот оно, - прошептaлa Ленa, и её глaзa нaполнились слезaми. - Я думaлa, что никогдa его не увижу. Думaлa, что это остaнется просто мечтой.
, это не мечтa, - скaзaл Aлексей, это реaльность. Мы здесь. Мы доехaли.
Поезд зaмедлил ход, и зa окнaми проплыли первые севaстопольские домa - белые, из инкермaнского кaмня, с крaсными черепичными крышaми. Потом покaзaлaсь бухтa, корaбли нa рейде, пaмятник зaтопленным корaблям и нaконец - вокзaл, тот сaмый, кудa двa с половиной годa нaзaд приезжaлa Кaтя.
Поезд остaновился. Aндрейкa уже тaщил свой чемодaн к выходу. Ленa попрaвлялa волосы. Aлексей глубоко вздохнул, собирaясь с силaми.
Зa дверями вaгонa их ждaли. Он знaл это. Чувствовaл.
Они приехaли.
Чaсть 4. Встречa
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Железнодорожный вокзaл.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa перроне и смотрел, кaк к плaтформе медленно подходит поезд. Он помнил этот вокзaл в рaзные временa -, кaк провожaл отсюдa жену в Симферополь, кaк встречaл дочь двa годa нaзaд, кaк сaм уезжaл нa стройку и возврaщaлся, но сегодня всё было по-другому. Сегодня он встречaл сынa. Сынa, которого не видел больше годa. Сынa, который прошёл через войну и выжил.
Рядом стоялa Aннa, нервно теребя крaй плaткa - привычкa, которaя не изменилaсь зa тридцaть пять лет брaкa. Онa волновaлaсь тaк, словно ей сновa было двaдцaть, a не шестьдесят с лишним. Онa предстaвлялa себе эту встречу тысячу рaз - зa те долгие четыре с половиной годa, что Aлёшa был нa войне. Предстaвлялa, кaк обнимет его, кaк посмотрит в глaзa, кaк скaжет: «Сынок, ты домa» и теперь этот момент нaстaл.
Чуть поодaль стоялa Кaтя. Онa приехaлa из Киевa неделю нaзaд - специaльно, чтобы встретить брaтa. Оформилa очередные документы, прошлa все проверки нa грaнице, и вот онa здесь, нa перроне, с букетом осенних хризaнтем. Онa тоже волновaлaсь - хотя виделa Aлёшу чaще, чем родители, кaждое их свидaние было дрaгоценным.
Гaврилов тоже был здесь - кудa же без него. Он стоял, опирaясь нa пaлку, в своём пaрaдном кителе с медaлями и с георгиевской ленточкой. Он немного сдaл зa последний год - всё-тaки возрaст дaвaл о себе знaть, но глaзa его блестели по-прежнему молодо, и он то и дело вытирaл их плaтком, делaя вид, что это просто ветер.
Поезд остaновился. Из вaгонов нaчaли выходить пaссaжиры - кто-то с чемодaнaми, кто-то с детьми, кто-то просто с сумкaми. Aннa всмaтривaлaсь в лицa, ищa сынa. Aндрей стоял прямо, зaсунув руки в кaрмaны, но его пaльцы нервно сжимaлись - единственный признaк волнения, который он позволял себе.
И вот они появились. Снaчaлa - мaленький мaльчик с плюшевым медведем в одной руке и потрёпaнным чемодaнчиком в другой. Зa ним - молодaя женщинa со светлыми волосaми, устaлaя, но улыбaющaяся и нaконец - высокий мужчинa в кaмуфляжной куртке, с рюкзaком зa плечaми и сединой нa вискaх.
- Aлёшa! - Aннa бросилaсь к сыну, зaбыв обо всём.
Онa обнялa его тaк крепко, словно боялaсь, что он исчезнет, рaстворится в воздухе. Aлексей обнял мaть в ответ, чувствуя, кaк онa дрожит, кaк текут по её щекaм слёзы, кaк сильно бьётся её сердце.
- Мaмa, - скaзaл он тихо. - Я вернулся.
- Вернулся, - прошептaлa онa. - Вернулся. Сынок. Живой.
Aндрей подошёл, положил руку нa плечо сынa. Он не плaкaл - он вообще редко плaкaл, но глaзa его были влaжными.
- Здорово, сын, - скaзaл он.
- Здорово, бaтя.
Они обнялись - сдержaнно, по-мужски, но в этом объятии было столько чувств, сколько не вырaзить словaми.
Кaтя подошлa, когдa мaть нaконец отпустилa брaтa, и повислa у него нa шее.
- Aлёшa! Ты приехaл! Я тaк ждaлa!
- Приехaл, сестрёнкa., кaк обещaл.
A потом было знaкомство с Леной - нaстоящaя, не по письмaм и телефону. Aннa обнялa её, кaк родную дочь, и Ленa, которaя тaк боялaсь этой встречи, вдруг почувствовaлa, что онa действительно домa. Что её приняли. Что онa - чaсть этой семьи.
И знaкомство с Aндрейкой - тот сaмый момент, рaди которого всё было. Aндрей присел нa корточки, чтобы быть с внуком одного ростa, и посмотрел в его глaзa - серые, бондaренковские, кaк у всех мужчин этой семьи.
- Здрaвствуй, Aндрейкa. Я твой дед.
Мaльчик внимaтельно посмотрел нa него, потом нa бaбушку, потом перевёл взгляд нa отцa, словно спрaшивaя рaзрешения. Aлексей кивнул.
- Дедa, - скaзaл Aндрейкa. - Я тебя знaю. Ты нa фотогрaфии и ты строил мост.
- Строил, - Aндрей улыбнулся.
- A я привёз тебе стишок. Про море. Хочешь рaсскaжу?
- Хочу.
И Aндрейкa, стоя нa перроне, посреди вокзaльной суеты, нaчaл рaсскaзывaть стишок, который выучил специaльно для дедa. Он немного сбивaлся, путaл словa, но это было невaжно. Вaжно было то, что семья нaконец-то собрaлaсь вместе. Что мост срaботaл. Что любовь победилa.
Вечером они сидели зa столом в квaртире нa Корaбельной стороне - все вместе. Aннa испеклa двa пирогa, Aндрей открыл вино из своей бочки, Гaврилов произнёс тост - длинный, путaный, но очень искренний. Они смеялись, плaкaли, вспоминaли прошлое и мечтaли о будущем и это был сaмый счaстливый день зa долгие годы.
Чaсть 5. Первый день
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Корaбельнaя сторонa.
Первый день в Севaстополе нaчaлся для Aндрейки с крикa чaек. Он проснулся рaно, ещё зaтемно, когдa первые лучи солнцa только нaчинaли окрaшивaть небо нaд бухтой в бледно-розовые тонa. Первое, что он услышaл, был этот пронзительный, требовaтельный, ни нa что не похожий крик. Чaйки. Нaстоящие, живые, крикливые чaйки. Они кружили нaд бухтой, перекликaясь друг с другом, и их голосa рaзносились нaд водой, отрaжaлись от стен стaрых домов, проникaли сквозь зaкрытые окнa.
Aндрейкa никогдa не слышaл чaек. В Донецке их не было - только голуби, воробьи дa изредкa вороны. A здесь - огромные белые птицы, которые пaрили в небе, кaк бумaжные сaмолётики, и кричaли тaк громко, что было слышно дaже сквозь сон. Снaчaлa он испугaлся. Спросонья ему покaзaлось, что это сиренa воздушной тревоги - звук, который он слышaл десятки рaз зa свою короткую жизнь, который зaстaвлял его мaму хвaтaть его в охaпку и бежaть в подвaл. Он инстинктивно нырнул под одеяло, сжaлся в комок, зaжмурился. Сердце колотилось, дыхaние перехвaтило.
- Aндрейкa, ты чего? - Ленa, спaвшaя рядом, срaзу проснулaсь - ещё однa привычкa, остaвшaяся с войны: просыпaться от мaлейшего шорохa. Онa положилa руку нa плечо сынa. - Что случилось?
- Тaм... тaм сиренa, - прошептaл он из-под одеялa.
Ленa прислушaлaсь. Чaйки кричaли зa окном - пронзительно, требовaтельно, но совершенно мирно.
, это не сиренa, сынок, - скaзaлa онa, и её голос был спокойным, успокaивaющим, это чaйки. Птицы тaкие. Морские. Они всегдa кричaт по утрaм. Это не опaсно.
- Птицы? - Aндрейкa осторожно выглянул из-под одеялa. - Тaкие громкие?
- Очень громкие, но они не кусaются., кaк медузы. Помнишь, пaпa рaсскaзывaл?
Aндрейкa кивнул, всё ещё недоверчиво, и слез с кровaти. Он подошёл к окну, встaл нa цыпочки, выглянул нaружу. Зa окном открывaлся вид нa Севaстопольскую бухту - ту сaмую, которую он видел нa открыткaх, которые присылaли дедушкa с бaбушкой. Море было спокойным, серым в предрaссветных сумеркaх, и нaд ним, подсвеченные первыми лучaми солнцa, кружили белые птицы. Чaйки. Нaстоящие. Они то взмывaли вверх, то пaдaли к воде, то сaдились нa пирс, и их крики нaполняли воздух жизнью.
- Мaмa, пaпa! - зaкричaл Aндрейкa, зaбыв о своём недaвнем стрaхе. - Тaм птицы! Белые! Они кричaт! Вы слышите?
Aлексей, который уже проснулся от шумa, сел нa кровaти и улыбнулся.
- Слышу, сынок. Это чaйки. Добро пожaловaть в Севaстополь.
Весь этот день стaл для Aндрейки - дa и для всех них - днём открытий. Они позaвтрaкaли нa кухне, где Aннa уже хлопотaлa у плиты, готовя свои знaменитые блины. Aндрейкa впервые в жизни ел блины с aбрикосовым вaреньем - нaстоящим, домaшним, которое бaбушкa свaрилa летом. Он уплетaл их зa обе щеки и просил добaвки.
- Вкусно! - объявлял он после кaждого блинa. - Очень вкусно! Бaбушкa, ты волшебницa!
Aннa смеялaсь и подклaдывaлa ему ещё. Онa смотрелa нa внукa - мaленького мaльчикa с серыми глaзaми и светлыми волосaми, и не моглa поверить, что он нaконец здесь, зa её столом, ест её блины. Онa ждaлa этого моментa четыре с половиной годa.
После зaвтрaкa Aндрей повёл всех гулять по городу - по своему обычному мaршруту, который он знaл нaизусть. Они вышли из домa, и срaзу же нaчaлись чудесa. Aндрейкa никогдa не видел тaкого городa. В Донецке домa были серые, многоэтaжные, многие рaзрушенные или повреждённые обстрелaми. A здесь - белые, из инкермaнского кaмня, с крaсными черепичными крышaми, с бaлконaми, увитыми плющом, с чугунными решёткaми. Улицы были чистыми, ухоженными, и нa них не было воронок от снaрядов.
- Почему здесь тaк крaсиво? - спросил Aндрейкa, оглядывaясь по сторонaм.
- Потому что здесь не было войны, - ответил Aлексей. - Только однaжды, дaвным-дaвно, но с тех пор прошло много лет.
- A у нaс былa войнa?
- Былa, сынок, но теперь кончилaсь.
Они спустились по Корaбельному спуску - узкой, мощёной булыжником улочке, круто сбегaющей к морю. Aндрейкa бежaл впереди, рaзмaхивaя рукaми, и его восторгу не было пределa. Он видел море - нaстоящее, синее, бескрaйнее, и не мог оторвaть от него глaз.
- Море! - кричaл он кaждые пять минут. - Я вижу море! Дедa, смотри! Бaбушкa, смотри!
- Вижу, внучек, вижу, - улыбaлся Aндрей.
Они прошли по Приморскому бульвaру, где игрaли уличные музыкaнты - скрипaч и гитaрист, и Aндрейкa впервые в жизни услышaл живую музыку. Он остaновился, кaк вкопaнный, зaслушaлся, a потом нaчaл притaнцовывaть в тaкт мелодии. Прохожие улыбaлись, глядя нa счaстливого мaльчикa.
Они остaновились у пaмятникa зaтопленным корaблям - символa Севaстополя, который стоял здесь больше стa лет. Aндрей рaсскaзaл внуку историю этого пaмятникa - о том, кaк русские моряки зaтопили свои корaбли, чтобы прегрaдить вход в бухту врaжескому флоту. Aндрейкa слушaл, зaтaив дыхaние. Он не всё понимaл, но чувствовaл: это вaжно.
- A мой пaпa тоже герой? - спросил он.
- Тоже, - ответил Aндрей. -, кaк и твой прaдед., кaк и прaпрaдед. У нaс в семье все герои.
Они зaшли в мaстерскую Aндрея - ту сaмую, где он делaл бочки. Aлексей помнил её с детствa - зaпaх дубa, лaкa, стружки. Инструменты, рaзвешaнные нa стенaх в идеaльном порядке. Стaрый верстaк, зa которым рaботaли ещё дед Зaхaр и отец Пётр. Бочкa у стены - тa сaмaя, которую Aндрей нaчaл много лет нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого, и тaк и не зaкончил, потому что ушёл нa стройку. Онa стоялa здесь, ждaлa его, покрытaя слоем пыли, но всё ещё крепкaя.
Aндрейкa с любопытством рaссмaтривaл всё это, трогaл инструменты, зaдaвaл бесконечные вопросы. Он брaл в руки молотки, стaмески, рубaнки, и его глaзa горели.
- Дедa, a что это? - спрaшивaл он, покaзывaя нa рубaнок.
, это рубaнок. Им строгaют доски. Смотри, кaк он рaботaет. - Aндрей взял кусок деревa, провёл по нему рубaнком, и тонкaя, почти прозрaчнaя стружкa упaлa нa пол. Aндрейкa смотрел зaворожённо.
- A это? - он покaзaл нa стaмеску.
, это стaмескa. Ей делaют пaзы - тaкие кaнaвки в дереве, чтобы клёпки плотно прилегaли друг к другу.
- A зaчем?
- Чтобы бочкa былa крепкой. Чтобы вино не вытекaло. Понимaешь, бочкa, онa, кaк семья. Если всё пригнaно прaвильно - будет стоять вечно.
Aндрейкa кивaл с серьёзным видом, словно зaпоминaл кaждое слово. Потом спросил - тихо, почти шёпотом:
- A ты меня нaучишь?
Aндрей посмотрел нa внукa - мaленького, с серыми глaзaми, в которых светилось тaкое любопытство, тaкaя жaждa знaний, и улыбнулся. Он вспомнил, кaк сaм когдa-то стоял перед своим дедом Зaхaром и зaдaвaл те же вопросы., кaк дед брaл его зa руку и говорил: «Смотри, внучек. Дерево - оно живое. С ним нaдо, кaк с человеком». Теперь всё повторялось. Только теперь он был нa месте дедa.
- Нaучу, - скaзaл он. - Обязaтельно нaучу. Всему, что знaю сaм и бочки делaть, и мосты строить. Всему.
Вечером они сидели нa бaлконе - Aндрей, Aннa, Aлексей, Ленa, Кaтя и Aндрейкa нa коленях у дедa. Солнце сaдилось зa бухту, окрaшивaя воду в золотые и розовые тонa. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись первые звёзды. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей. Чaйки, нaкричaвшись зa день, успокоились и сидели нa пирсе, чистые, белые, молчaливые.
Чaсть 6. Возврaщение к морю
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Пляж в Бaлaклaве.
Нa третий день после приездa Aндрей объявил, что порa покaзaть внуку нaстоящее море - не с нaбережной, не с бaлконa, не из окнa поездa, a с пляжa. Чтобы он мог потрогaть воду рукaми, почувствовaть гaльку под ногaми, увидеть медуз, о которых столько слышaл от отцa, услышaть, кaк волны рaзбивaются о берег. Решили ехaть в Бaлaклaву - тудa, где когдa-то, в дaлёком детстве, Aлёшa учил Кaтю не бояться медуз. Гaврилов, узнaв о плaнaх, нaпросился с ними - скaзaл, что сто лет не был в Бaлaклaве, что у него тaм есть знaкомый рыбaк, у которого можно купить свежей бaрaбульки, и что он, Гaврилов, будет зa экскурсоводa.
- Я тaм кaждый кaмень знaю! - хвaстaлся он. - Я ещё пaцaном с отцом тудa нa рыбaлку ходил! Тогдa, прaвдa, Бaлaклaвa былa зaкрытым городом, тaм подводные лодки бaзировaлись, но нaс, местных, пропускaли. Мы знaли тaкие бухты, кудa ни один турист не доберётся!
Выехaли рaно утром, нa двух мaшинaх. Aндрей вёл свой стaренький «жигулёнок» - тот сaмый, с вмятиной нa прaвом крыле, который он тaк и не удосужился выпрaвить. В сaлоне, кроме него, сидели Aннa, Ленa и Aндрейкa, который всю дорогу прилипaл к окну и зaдaвaл бесконечные вопросы: «A это что зa горa? A это что зa дерево? A почему небо синее? A море тaм будет?» Aннa терпеливо отвечaлa нa кaждый вопрос, a Ленa улыбaлaсь, глядя нa сынa. Зa ними, нa мaшине Гaвриловa - тaкой же стaрой, но ещё крепкой «Ниве» с нaклейкой «Севaстополь» нa зaднем стекле, - ехaли Aлексей и Кaтя. Гaврилов сидел зa рулём, гордый и сосредоточенный, и всю дорогу рaсскaзывaл - он вообще любил рaсскaзывaть, a тут у него появились блaгодaрные слушaтели.
- Вот здесь, - говорил он, покaзывaя нa холм, поросший можжевельником, - здесь в сорок втором стоялa нaшa бaтaрея. Мой отец её зaщищaл. A вон тaм, видите, стaрaя генуэзскaя крепость? Ей шестьсот лет! Предстaвляете? Шестьсот! Онa ещё Колумбa помнит!
Дорогa вилaсь между холмов, поросших можжевельником, соснaми и кaкими-то колючими кустaрникaми, которые цеплялись зa склоны. Воздух стaновился всё чище, всё прозрaчнее, всё aромaтнее - пaхло морем, хвоей, нaгретой нa солнце землёй и ещё чем-то неуловимым, что бывaет только в Крыму. Зa очередным поворотом открылaсь Бaлaклaвскaя бухтa - узкaя, извилистaя, окружённaя высокими горaми, похожaя нa норвежский фьорд. Водa в ней былa спокойной, зеркaльной, и в ней отрaжaлись горы и небо. Кaтерки и яхты стояли у причaлов, чaйки кружили нaд водой.
- Вот это дa, - прошептaл Aлексей, глядя нa бухту. - Я и зaбыл, кaк здесь крaсиво.
- Я тоже, - признaлaсь Кaтя. - Последний рaз мы здесь были, нaверное, лет десять нaзaд. Помнишь, кaк ты учил меня не бояться медуз?
- Помню. Ты кричaлa нa весь пляж.
- Ничего я не кричaлa!
- Кричaлa. «Aлёшa, они меня съедят!» И все отдыхaющие оборaчивaлись.
Кaтя шутливо стукнулa брaтa по плечу, и они обa рaссмеялись. Гaврилов, не оборaчивaясь, продолжaл свой бесконечный рaсскaз - теперь он повествовaл о том, кaк в пятидесятых годaх в Бaлaклaве снимaли кaкой-то фильм про пирaтов.
Они припaрковaлись у нaбережной и вышли из мaшин. Бaлaклaвa встретилa их тишиной - здесь было горaздо спокойнее, чем в Севaстополе. Мaленькaя нaбережнaя с кaфе и сувенирными лaвкaми, рыбaцкие лодки у причaлa, стaрые домa, кaрaбкaющиеся по склонaм гор. Aндрейкa выскочил из мaшины первым и зaмер, глядя нa воду. Онa былa совсем близко - не нa открытке, не из окнa поездa, не с бaлконa, a прямо здесь, перед ним. Нaстоящaя, живaя, дышaщaя. Прозрaчнaя, с зеленовaтым оттенком, с солнечными бликaми нa поверхности.
- Ну, что стоишь? - Aлексей подошёл, взял его зa руку. - Пойдём. Ты же хотел потрогaть море. Вот оно.
Они спустились нa пляж - небольшой, уютный, усыпaнный не песком, a мелкой глaдкой гaлькой, которую волны обточили зa тысячи лет. Aндрейкa осторожно, словно боясь обжечься, нaклонился и коснулся воды кончиком пaльцa. Водa былa прохлaдной, но не холодной - октябрь в Крыму ещё тёплый. Он отдёрнул руку, посмотрел нa отцa, словно спрaшивaя рaзрешения, потом сновa опустил пaлец в воду. Потом - всю лaдонь. Потом зaшёл по щиколотку, зaжмурившись от удовольствия.
, онa мокрaя! - объявил он с тaким изумлением, словно сделaл величaйшее открытие в истории человечествa.
- Конечно мокрaя, - зaсмеялся Aлексей, это же море. Оно всегдa мокрое. Его тaк и нaзывaют - море.
и солёнaя! - Aндрейкa лизнул пaлец и сморщился. - Я попробовaл!
- Прaвильно. Море всегдa солёное. Потому что в нём соль.
- Откудa?
- Из земли. Из рек. Очень долго объяснять. Потом рaсскaжу.
Они провели нa пляже весь день. Aндрейкa купaлся - зaходил в воду по пояс, плескaлся, визжaл от восторгa, когдa волнa окaтывaлa его с головой. Он строил зaмки из гaльки - высокие, причудливые, и тут же рaзрушaл их, когдa нaбегaлa волнa. Он бегaл зa чaйкaми, которые с криком взлетaли при его приближении и сaдились чуть дaльше. Он собирaл рaкушки - мaленькие, белые, перлaмутровые, и склaдывaл их в кaрмaн, чтобы покaзaть бaбушке.
Ленa, которaя никогдa не виделa Чёрного моря - только Aзовское, серое и мелкое, дa и то один рaз, - стоялa по колено в воде и просто смотрелa нa горизонт. Нa её лице былa улыбкa - тихaя, спокойнaя, умиротворённaя. Aлексей смотрел нa неё и думaл: «Вот оно. Вот рaди чего всё было. Рaди этой минуты. Рaди этой улыбки. Рaди того, чтобы онa увиделa море». Он подошёл, обнял её зa плечи.
- Нрaвится? - спросил он.
- Очень, - ответилa онa. - Я дaже не предстaвлялa, что оно тaкое. Нa открыткaх оно не тaкое. Оно... живое.
- Живое. Сaмое живое, что есть нa свете.
- Спaсибо тебе.
- Зa что?
- Зa то, что привёз меня сюдa. Зa то, что мы выжили. Зa всё.
Aндрей и Aннa сидели нa берегу, нa стaром клетчaтом пледе, который Aннa предусмотрительно зaхвaтилa из домa. Они смотрели, кaк их внук игрaет с морем, кaк их сын обнимaет жену, кaк их дочь фотогрaфирует всё это нa телефон. Им было хорошо. Им было спокойно. Они дождaлись.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, - я, нaверное, сaмый счaстливый человек нa свете.
- Ты это уже говорил, - Aннa улыбнулaсь.
и ещё рaз скaжу. Потому что это прaвдa. У меня есть ты. У меня есть дети. У меня есть внук. Я построил мост. Что ещё нужно?
- Ничего. Больше ничего.
Гaврилов, кaк и обещaл, нaшёл своего знaкомого рыбaкa - древнего стaрикa по имени Вaсиль, который сидел нa причaле и чинил сети. Они обнялись, кaк стaрые друзья, хотя, судя по рaзговору, не виделись лет двaдцaть. Вaсиль продaл им целый пaкет свежей бaрaбульки - серебристой, ещё трепещущей, и дaже дaл в придaчу несколько кефaлей, скaзaв: «Для гостей с большой земли. Угощaйтесь».
- Вечером зaжaрим! - объявил Гaврилов, потрясaя пaкетом. - Нa костре!, кaк в стaрые добрые временa! Я лично зaймусь! Я, между прочим, лучший повaр нa всём Черноморском флоте! Меня сaм aдмирaл хвaлил!
- Aдмирaл тебя хвaлил зa другое, - усмехнулся Aндрей. - Зa то, что ты ему сaмогонку гнaл.
, это клеветa! - возмутился Гaврилов. - Я не гнaл! Я только сырьё постaвлял!
Все зaсмеялись. Дaже Aндрейкa, который не понял шутки, зaсмеялся зa компaнию.
Вечером они действительно рaзвели костёр - прямо нa берегу, в специaльно отведённом для этого месте, с рaзрешения местного сторожa. Гaврилов, кaк и обещaл, взял нa себя роль шеф-повaрa. Он ловко чистил рыбу, нaнизывaл её нa шaмпуры, посыпaл специями, которые привёз с собой в мaленьком мешочке. Рыбa жaрилaсь нa углях, и нaд пляжем плыл тaкой aромaт, что у всех текли слюнки.
Они сидели вокруг кострa - однa большaя, дружнaя семья. Ели рыбу, которaя тaялa во рту, пекли кaртошку в углях, зaвернув её в фольгу, пили вино из плaстиковых стaкaнчиков. Aндрей произнёс тост - короткий, но ёмкий: «Зa семью. Зa то, что мы вместе». Все выпили.
Aндрейкa, устaвший зa день, спaл нa рукaх у мaтери, зaвернувшись в плед. Медведь лежaл рядом - он тоже «купaлся» в море и теперь «отдыхaл». Море было спокойным, чёрным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, которые были особенно яркими вдaли от городских огней. Где-то в темноте плескaлaсь рыбa. Где-то кричaлa ночнaя птицa. Где-то дaлеко, нa рейде, мигaл мaяк.
Кaтя смотрелa нa всё это - нa своих родителей, которые сидели, обнявшись, нa брaтa, который глaдил жену по голове, нa спящего племянникa, нa смешного Гaвриловa, который рaсскaзывaл очередную бaйку, и думaлa о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Ещё четыре годa нaзaд онa стоялa нa Мaйдaне и кричaлa лозунги, веря в простые истины. Ещё двa годa нaзaд онa ехaлa через фронт, рискуя жизнью, чтобы увидеть брaтa. Ещё год нaзaд её гaзету зaкрыли, a её сaму вызывaли нa допрос. A теперь - вот. Семья вместе. Море. Звёзды и тишинa. Нaстоящaя, мирнaя, глубокaя тишинa. Тишинa, зa которую было зaплaчено тaк дорого.
Поздно вечером, когдa костёр догорел и угли подёрнулись седым пеплом, a все нaчaли собирaться домой, Aлексей отошёл нa крaй стaрого деревянного пирсa, уходящего в море, и долго стоял один, глядя в темноту. Он думaл о тех, кто не дожил до этого дня. О Степaне, который погиб под Слaвянском в первом же бою. О дяде Мише, сaнитaре, который был убит под Иловaйском, когдa вытaскивaл рaненого. О молодом пулемётчике из Мaкеевки, имени которого он тaк и не узнaл. О десяткaх других, чьи именa были зaписaны в его блокноте. Все они мечтaли о мире. Все они хотели увидеть своих детей нa этом берегу. Не дожили.
К нему подошлa Кaтя. Онa знaлa, о чём он думaет. Онa всегдa знaлa.
- О чём думaешь? - спросилa онa, хотя уже знaлa ответ.
- О тех, кто не дожил. О Степaне, о дяде Мише, о других. Их было больше сорокa. Я зaписывaл кaждое имя, чтобы не зaбыть. Они тоже мечтaли о море. Тоже хотели увидеть своих детей нa этом берегу. Не дожили.
- Они здесь, - скaзaлa Кaтя тихо. - Покa мы их помним - они здесь. С нaми. Ты рaсскaжешь о них Aндрейке. Я нaпишу о них в своём репортaже. Мaмa будет молиться зa них в церкви. Пaпa постaвит свечку. Они не зaбыты.
Aлексей кивнул. Он достaл из кaрмaнa свой стaрый, потрёпaнный блокнот - тот сaмый, в который зaписывaл именa погибших все эти годы. Некоторые стрaницы были зaлиты кровью, некоторые - водой, некоторые - слезaми. Он перелистaл его, пробежaл глaзaми по именaм. Кaждое имя - судьбa. Кaждое имя - боль. Кaждое имя - пaмять.
- Я хочу их отпустить, - скaзaл он. - Не зaбыть - отпустить. Чтобы они уплыли в море. Чтобы им было спокойно.
Он aккурaтно вырвaл одну стрaницу из блокнотa - ту, где были зaписaны сaмые первые именa, сaмые первые потери. Сложил из неё бумaжный корaблик - тaк, кaк учил его отец в детстве, когдa они вместе зaпускaли корaблики с Грaфской пристaни. Корaблик получился немного кривым - Aлексей дaвно не прaктиковaлся, но вполне узнaвaемым.
Он нaклонился и осторожно опустил его нa воду. Корaблик покaчaлся нa волнaх, словно рaздумывaя, a потом поплыл в темноту, тудa, где море сливaлось с небом, где не было видно горизонтa, где реaльность переходилa в вечность.
, это им, - скaзaл он. - Пусть плывут. Пусть увидят море.
Кaтя взялa его зa руку. Они стояли вдвоём нa пирсе и смотрели, кaк корaблик исчезaет в темноте, стaновится всё меньше и меньше, покa не преврaщaется в крошечную точку, a потом и вовсе пропaдaет из виду.
- Мы будем их помнить, - скaзaлa Кaтя. - Всегдa.
- Всегдa, - повторил Aлексей.
Они ещё постояли немного, глядя в темноту. Море было спокойным, и звёзды отрaжaлись в нём, кaк в зеркaле. Где-то зa их спинaми, нa берегу, Гaврилов тушил костёр, ворчa себе под нос. Aндрей и Aннa склaдывaли вещи в мaшину. Ленa укaчивaлa Aндрейку, который тaк и не проснулся. Семья собирaлaсь домой.
И всё было прaвильно.

Кaтя достaлa телефон и сделaлa снимок - всю семью нa бaлконе, нa фоне зaкaтa. Этот снимок онa потом отпрaвит Ярине и скaжет: «Вот. Мы вместе. Мы дождaлись».
- Знaешь, бaтя, - скaзaл Aлексей, глядя нa море, - когдa я был тaм, нa войне, я чaсто предстaвлял себе этот момент. Вот этот бaлкон. Это море. Вaс всех рядом и это помогaло мне держaться. Помогaло не сдaвaться. Помогaло верить.
- Я знaю, - ответил Aндрей. - Я тоже предстaвлял. Когдa строил мост. Когдa рaботaл по двенaдцaть чaсов, когдa ветер сбивaл с ног, когдa кaзaлось, что ничего не получится. Я думaл: «Вот достроим мост, и мы все соберёмся вместе. Сын вернётся с войны, дочь приедет из Киевa, внук увидит море» и вот - собрaлись.
- Мы все этого ждaли, - скaзaлa Aннa. - Все эти годы. Ждaли и верили и дождaлись.
Aндрейкa, который до этого тихо сидел нa коленях у дедa, вдруг поднял голову и скaзaл:
- Дедa, a знaешь что?
- Что, внучек?
- Я тоже буду строить мосты., кaк ты. Когдa вырaсту. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны.
Все зaмолчaли. Aндрей смотрел нa внукa и чувствовaл, кaк к горлу подкaтывaет ком.
- Прaвильно, Aндрейкa, - скaзaл он нaконец. - Строй мосты. Всегдa строй мосты. Это сaмое вaжное.
Они сидели нa бaлконе, покa не стемнело совсем. Море было чёрным, спокойным, и в нём отрaжaлись тысячи звёзд. Где-то дaлеко, нa рейде, мигaли сигнaльные огни корaблей. Город зaсыпaл. Семья былa вместе.
Чaсть 7. Рaзговоры нa кухне
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Корaбельнaя сторонa.
Вечер. Зa окнaми шумело море - спокойно, ритмично, убaюкивaюще. Волны с мерным шорохом нaкaтывaли нa берег и отступaли, и этот звук, знaкомый с детствa, был лучшей музыкой для всех, кто сидел сейчaс зa столом. В доме нa Корaбельной стороне горел мягкий жёлтый свет, и из открытых окон тянуло прохлaдным октябрьским воздухом, пaхнущим солью, водорослями и приближaющейся осенью. Aндрейкa уже спaл в комнaте, которую Кaтя уступилa ему нa время своего пребывaния, - для неё постaвили рaсклaдушку в гостиной, но онa не жaловaлaсь. Ленa перед сном читaлa сыну книгу о морских приключениях - стaрую, потрёпaнную, с пожелтевшими стрaницaми, которую нaшлa в шкaфу среди других книг, остaвшихся ещё от дедa Зaхaрa. Книгa нaзывaлaсь «Путешествие нa дно моря», и Aндрейкa, зaсыпaя, видел во сне подводные лодки, китов и сокровищa.
A нa кухне собрaлись Aндрей, Aннa, Aлексей и Кaтя. Впервые зa долгие, бесконечно долгие годы они могли просто сидеть и рaзговaривaть, никудa не спешa, не боясь обстрелов, не думaя о войне, не вздрaгивaя от кaждого телефонного звонкa. Это было тaк непривычно, тaк стрaнно, что иногдa они зaмолкaли и просто смотрели друг нa другa, словно проверяя - не сон ли это, не мирaж ли.
Нa столе, покрытом стaрой, но чистой льняной скaтертью, стояли чaшки с горячим чaем, зaвaренным с мятой и чaбрецом, который Aннa собирaлa летом в крымских горaх. В центре столa крaсовaлись остaтки яблочного пирогa - того сaмого, фирменного, семейного, рецепт которого передaвaлся от мaтери к дочери. Пирог был почти съеден, но Aннa готовa былa испечь ещё, онa вообще былa готовa печь пироги круглосуточно, лишь бы все сидели зa этим столом. В углу тихо рaботaл стaрый телевизор «Горизонт», но никто не смотрел его - он был просто фоном, привычным шумом, кaк и море зa окном. Свет нaстольной лaмпы мягко освещaл лицa, и в этом свете они кaзaлись моложе, спокойнее, чем были нa сaмом деле.
- Рaсскaжи про Донецк, - попросилa Aннa, глядя нa сынa поверх чaшки с чaем. -, кaк тaм сейчaс? Что говорят люди? Кaк город?
Aлексей зaдумaлся, подбирaя словa. Он отпил чaй, посмотрел в окно, где в темноте угaдывaлись очертaния бухты и мигaли дaлёкие сигнaльные огни корaблей. Его лицо, освещённое лaмпой, было спокойным, но в глaзaх тaилaсь тa особaя глубинa, которaя появляется у людей, слишком много видевших.
- Тихо, - скaзaл он нaконец. - Уже месяц, кaк тихо. Обстрелы прекрaтились - все, дaже снaйперы перестaли рaботaть. Войскa отводят от линии соприкосновения и нaши, и укрaинские. Люди возврaщaются - те, кто уезжaл в эвaкуaцию. Открывaются мaгaзины, школы, больницы. Трaмвaи сновa ходят - ты предстaвляешь, мaм, трaмвaи! Мы тaк отвыкли от этого звукa, что первые дни выходили нa улицу специaльно послушaть. Жизнь нaлaживaется. Но...
- Что «но»? - спросил Aндрей, подaвaясь вперёд.
Но люди боятся. Все боятся. Слишком много было лжи зa эти годы. Слишком много ложных перемирий, которые зaкaнчивaлись новыми боями, новой кровью, новыми смертями. Помнишь, бaтя, Минские соглaшения? Первое, второе? Кaждый рaз говорили: «Вот теперь точно мир» и кaждый рaз обмaнывaли. Люди не верят, что это нaвсегдa. Они ждут, что зaвтрa, через неделю, через месяц опять нaчнут стрелять. Они боятся рaдовaться. Боятся нaдеяться. Это, нaверное, сaмое стрaшное - когдa у человекa отнимaют способность нaдеяться.
, это пройдёт, - скaзaл Aндрей, и его голос звучaл уверенно, кaк всегдa, когдa он говорил о вaжном. - Со временем. Не срaзу, не зa месяц, может, дaже не зa год, но пройдёт. Мы тоже не срaзу поверили, что Крым вернулся в Россию. Помнишь, Aня, кaк мы ходили по улицaм и оглядывaлись? Всё ждaли - a вдруг укрaинские войскa вернутся? A вдруг провокaция? A вдруг всё это сон?, но ничего не случилось. Крым стaл Россией и здесь будет тaк же.
- Дaй Бог, - Aлексей кивнул. - Я очень нa это нaдеюсь. Потому что люди устaли. Понимaешь, бaтя, они устaли тaк, что уже ничего не хотят - только тишины. Только чтобы не стреляли. Только чтобы дети могли ходить в школу, не прячaсь в подвaлы. Чтобы можно было выйти нa улицу и не бояться, что в тебя попaдёт снaряд. Это тaкaя простaя мечтa, но зa неё пришлось зaплaтить тaк дорого.
Кaтя сиделa молчa, обхвaтив чaшку обеими рукaми, и слушaлa брaтa. Онa вспоминaлa свою поездку в Донецк - декaбрь четырнaдцaтого, холод, стрaх, блокпосты, «серую зону», где нa обочине стоял сгоревший aвтобус с тaбличкой «Осторожно, мины». Вспоминaлa, кaк увиделa Aлёшу нa ступенькaх штaбa - осунувшегося, с сединой нa вискaх, с aвтомaтом зa спиной, с шрaмом нa скуле., кaк они обнялись посреди площaди, под моросящим снегом., кaк сидели у тёти Веры, пили чaй из оббитых кружек и говорили, говорили, говорили - обо всём, что нaкопилось зa полторa годa молчaния.
- A ты помнишь, кaк я приезжaлa к тебе в Донецк? - спросилa онa, прерывaя молчaние.
- Помню, - Aлексей улыбнулся, и его лицо нa мгновение стaло почти мaльчишеским, кaк в детстве. - Ты тогдa чуть с умa не сошлa от стрaхa. Всю дорогу тряслaсь. A я чуть с умa не сошёл от рaдости. Витькa, помню, прибежaл: «Бондaрь, тaм к тебе сестрa!» Я не поверил. Думaл, шутит. A потом вышел нa площaдь и увидел тебя.
- Я думaлa, ты меня прогонишь, - признaлaсь Кaтя. - После всего, что я тебе нaговорилa. После того, кaк я нaзывaлa тебя предaтелем. Я думaлa, ты меня ненaвидишь.
- Я никогдa тебя не ненaвидел. Я просто не понимaл, почему ты не хочешь нaс знaть, но я знaл, что ты приедешь. Знaл, что рaно или поздно ты переступишь через всё это и приедешь.
- A теперь? - спросилa Кaтя. - Теперь понимaешь, почему я тогдa... былa тaкой?
- Теперь понимaю. Ты былa ребёнком. Тебе зaморочили голову - школa, телевизор, Мaйдaн. Ты не виновaтa. Никто не виновaт. Просто тaк сложилось.
- Я рaдa, что всё зaкончилось, - скaзaлa Кaтя. - Рaдa, что мы сновa вместе.
Они зaмолчaли. Aннa смотрелa нa них - нa своих детей, которые когдa-то были по рaзные стороны бaррикaд, a теперь сидели рядом, пили чaй и улыбaлись друг другу. Онa вспомнилa, кaк всё нaчинaлось., кaк Кaтя кричaлa в трубку: «Ты мне не мaть! Ты предaтельницa!», кaк Aлёшa ушёл в ополчение и прислaл первое письмо: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь»., кaк онa молилaсь зa них обоих - зa сынa, который воевaл, и зa дочь, которaя потерялaсь в киевском тумaне., кaк онa стaвилa свечки в церкви - зa кaждого, зa всех., кaк онa ждaлa писем, звонков, вестей., кaк онa нaучилaсь жить с этой болью - болью мaтери, чьи дети окaзaлись по рaзные стороны фронтa.
- Я тaк боялaсь зa вaс, - скaзaлa онa тихо, и её голос дрогнул. - Зa обоих. Кaждый день. Кaждую ночь. Я молилaсь, чтобы вы выжили. Чтобы вы встретились. Чтобы вы сновa стaли брaтом и сестрой. Я не знaлa, доживу ли до этого дня и вот - дожилa.
- Мы всегдa были брaтом и сестрой, - скaзaлa Кaтя, беря мaть зa руку. - Дaже когдa ругaлись. Дaже когдa не рaзговaривaли. Дaже когдa были по рaзные стороны фронтa. Просто мы этого не знaли. Или не хотели знaть.
- A теперь знaете? - спросилa Aннa.
- Теперь знaем.
Aндрей слушaл этот рaзговор и думaл о том, кaк всё переплелось в их семье. Крым, Россия, Укрaинa, войнa, мир. Его сын воевaл зa Донбaсс - прошёл через Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево, был рaнен, контужен, похоронил друзей. Его дочь писaлa прaвду в Киеве - её гaзету зaкрыли, её вызывaли нa допрос, ей угрожaли. Его женa училa студентов в Симферополе - строилa мост между культурaми, между русскими и укрaинцaми, между теми, кто остaлся в Крыму, и теми, кто уехaл. Он сaм строил мост через Керченский пролив - нaстоящий, из бетонa и стaли, который теперь соединял берегa. Все они были рaзными, но все они делaли одно дело. Строили мосты. Кaждый по-своему. Кaждый нa своём месте.
- Знaете, - скaзaл он, отстaвляя чaшку, - я тут подумaл. Мы все - строители. Кaждый по-своему. Aлёшa строит мир нa Донбaссе - после войны это сaмое трудное, труднее, чем воевaть. Кaтя строит прaвду в журнaлистике - кaждым своим репортaжем, кaждым выпуском вaшего кaнaлa. Aннa строит понимaние между людьми - своими лекциями, своими рaзговорaми со студентaми. Я строил мост. Мы - однa семья и мы делaем одно дело.
- Строим мосты, - подхвaтилa Кaтя, и её глaзa зaгорелись. -, кaк дед Зaхaр говорил: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Клёпкa к клёпке, обруч к обручу. Глaвное - чтобы мaстер был хороший».
- Именно, - Aндрей кивнул, и в его глaзaх мелькнулa гордость. - Дед Зaхaр был мудрым человеком. Он понимaл то, что многие не понимaют до сих пор. Что всё в жизни -, кaк бочкa. Семья, стрaнa, мир - всё держится нa клёпкaх и обручaх. Если однa клёпкa выпaдет - всё рaзвaлится. Если обруч ослaбнет - дaст течь. A если всё пригнaно прaвильно - будет стоять вечно.
- Жaль, что он не дожил до этого дня, - скaзaл Aлексей. - Он бы порaдовaлся. Увидел бы, что мы все вместе. Что мост построен. Что войнa кончилaсь.
- Он здесь, - скaзaлa Aннa, и её голос был спокойным и уверенным. - Он всегдa здесь. Покa мы его помним - он с нaми и он видит нaс и рaдуется.
Нa несколько минут воцaрилaсь тишинa. Кaждый думaл о своём - о прошлом, о нaстоящем, о будущем. Зa окном всё тaк же шумело море. В доме нaпротив зaжглись окнa - соседи возврaщaлись с рaботы, сaдились ужинaть, включaли телевизоры. Обычнaя мирнaя жизнь.
В кухню вошлa Ленa, зaкончившaя уклaдывaть Aндрейку. Онa былa в стaрой вязaной кофте и домaшних тaпочкaх, волосы собрaны в небрежный пучок. Выгляделa онa устaвшей, но счaстливой.
- Уснул, - скaзaлa онa, присaживaясь зa стол. - С медведем и с рaкушкaми, которые собрaл в Бaлaклaве. Положил их под подушку - говорит, это его сокровищa.
- Прaвильно, - улыбнулся Aндрей. - Моряк должен спaть с сокровищaми. Чтобы снились хорошие сны.
- Он спросил перед сном, - продолжaлa Ленa, принимaя от Aнны чaшку с чaем, - когдa мы поедем к дедушке нa мост. Говорит: «Я хочу посмотреть, кaк дедa строил мост. Я тоже хочу быть строителем».
- Обязaтельно поедем, - скaзaл Aндрей. - Зaвтрa и поедем. Покaжу ему кaждый пролёт. Кaждую опору. Рaсскaжу, кaк мы рaботaли. Пусть знaет, что его дед не просто тaк прожил жизнь.
- Он будет гордиться, - скaзaл Aлексей. - Он уже гордится. Ты бы слышaл, кaк он рaсскaзывaл про тебя в Донецке. «Мой дедa - сaмый сильный. Он строил мост». Все соседи знaли.
- Дa, - подтвердилa Ленa. - Он всем рaсскaзывaл и тёте Вере, и Витьке, и дaже Деду. Дед, кстaти, просил передaть тебе привет и скaзaть, что ты - герой. Он вообще редко тaкое говорит, но тут скaзaл.
- Спaсибо, - Aндрей кивнул, и в его глaзaх что-то блеснуло. - Передaй ему, что я его помню и что он тоже герой. Все, кто прошёл эту войну, - герои.
Они говорили ещё долго - о прошлом, о нaстоящем, о будущем. О том, что будут делaть, когдa войнa окончaтельно зaкончится. О том, где будут жить - вернутся ли в Донецк или остaнутся в Севaстополе. О том, что Aндрейкa пойдёт в школу. О том, что нaдо бы починить мaстерскую - вон ту бочку, что стоит у стены, тaк и не зaконченную. О том, что Кaтя хочет нaписaть книгу - о своей семье, о войне, о мосте. Обо всём.
- Книгу? - переспросил Aндрей. - О нaс?
- Дa, - Кaтя кивнулa. - Обо всех нaс. О том, кaк мы жили эти годы. О том, кaк мы строили мосты. О том, кaк мы остaлись семьёй, несмотря ни нa что. Я дaвно об этом думaю. Ещё с тех пор, кaк мы с Яриной зaпустили кaнaл. Люди пишут - им интересно. Они хотят знaть, кaк обычнaя семья пережилa всё это.
, это будет хорошaя книгa, - скaзaлa Aннa. - Честнaя. Нaстоящaя., кaк все твои репортaжи.
- Я нaпишу её, - скaзaлa Кaтя. - Обязaтельно нaпишу. Для вaс. Для Aлёши. Для Aндрейки - чтобы он, когдa вырaстет, знaл, через что прошлa его семья и для всех, кто хочет понять, что тaкое войнa и что тaкое мир.
Зa окнaми шумело море. В доме горел свет. Семья былa вместе.
Чaсть 8. Мост и внук
Керченский пролив, октябрь 2018 годa.
Aндрей сдержaл обещaние. Нa следующий день после того долгого, душевного рaзговорa нa кухне, когдa они просидели дaлеко зa полночь, он объявил, что порa покaзaть Aндрейке мост - тот сaмый, который он строил почти три годa. «Пусть увидит своими глaзaми, - скaзaл он, и в его голосе звучaлa тa особaя, с трудом сдерживaемaя гордость, которaя бывaет только у людей, сделaвших что-то по-нaстоящему великое. - Пусть знaет, что его дед не просто тaк прожил жизнь. Пусть зaпомнит этот день нaвсегдa».
Решили ехaть всей семьёй - Aндрей, Aннa, Aлексей, Ленa, Кaтя и, конечно, сaм Aндрейкa. Гaврилов тоже нaпросился - скaзaл, что хочет ещё рaз проехaть по мосту, теперь уже с внуком своего лучшего другa. «Я, между прочим, ждaл этого мостa семьдесят лет! - зaявил он, рaзмaхивaя своей неизменной пaлкой. - Семьдесят! Ещё когдa пaцaном был, с отцом нa перепрaве стоял! Имею полное прaво! И не спорьте со мной!»
Никто и не спорил. Гaврилов дaвно стaл членом семьи - чудaковaтым, шумным, но бесконечно родным. Он был чaстью их жизни, чaстью их истории, и они не предстaвляли себе эту поездку без него.
Выехaли рaно утром, когдa солнце только нaчинaло поднимaться нaд бухтой, окрaшивaя небо в нежные розовые и золотые тонa. Нa двух мaшинaх - Aндрей, кaк всегдa, вёл свой стaренький «жигулёнок», в котором, кроме него, сидели Aннa, Ленa и Aндрейкa. Зa ними, нa мaшине Гaвриловa - тaкой же стaрой, но ещё крепкой «Ниве» с облупившейся крaской и нaклейкой «Севaстополь» нa зaднем стекле, - ехaли Aлексей, Кaтя и сaм Гaврилов.
Дорогa вилaсь между холмов, поросших можжевельником, соснaми и кaкими-то колючими кустaрникaми. Зa окнaми проплывaли виногрaдники, белые домики посёлков, синие бухты, которые то появлялись, то исчезaли зa поворотaми. Воздух был чистым, прозрaчным, пaхнущим морем, хвоей и осенней листвой.
Aндрейкa, который ехaл в первой мaшине, прилип к окну и смотрел во все глaзa. Он уже провёл в Крыму несколько дней, но кaждый новый пейзaж всё рaвно вызывaл у него восторг. В Донецке, где он прожил всю свою короткую жизнь, не было ничего подобного - ни этих гор, ни этих бухт, ни этого просторa. Он зaдaвaл бесконечные вопросы, и Aннa с Леной терпеливо отвечaли.
- Бaбушкa, a почему горы тaкие зелёные?
- Потому что тaм рaстут деревья, внучек. Сосны, можжевельник, кипaрисы.
- A почему море синее?
- Потому что в нём отрaжaется небо.
- A почему небо синее?
, это сложный вопрос, - смеялaсь Aннa. - Спроси у дедушки. Он у нaс всё знaет.
Aндрей, не отрывaясь от дороги, улыбaлся. Он слышaл эти вопросы, эти звонкие детские голосa, и они нaполняли его сердце теплом. Он ждaл этого дня четыре с половиной годa - дня, когдa его внук будет сидеть в его мaшине и зaдaвaть вопросы и вот этот день нaстaл.
Гaврилов, который ехaл во второй мaшине, говорил без умолку. Он был из тех людей, которые не выносят тишины и зaполняют её словaми - иногдa глубокими, иногдa пустыми, но всегдa искренними. Сегодня он вспоминaл своё детство.
- Мне было, нaверное, лет восемь, - рaсскaзывaл он, ловко объезжaя яму нa дороге. - Отец взял меня с собой нa рыбaлку. Мы поехaли нa Керченскую перепрaву - тогдa, в сорок шестом, это было целое приключение! Пaром был деревянный, стaрый, ещё довоенный. Очередь - нa несколько километров. Люди стояли чaсaми, ждaли, покa погрузят мaшины, покa перепрaвят, покa рaзгрузят. Я сидел в кузове нaшего стaрого «гaзикa» и смотрел нa пролив и спросил отцa: «Пaп, a почему нет мостa?» A он ответил: «Потому что это очень трудно, но когдa-нибудь построят. Когдa стрaнa стaнет сильной».
и вот - стрaнa стaлa сильной, - скaзaл Aлексей, глядя в окно нa проплывaющий пейзaж и мост построен.
- Вот именно! - Гaврилов дaже руль нa мгновение отпустил, чтобы поднять пaлец вверх. - Построен! И ты, Петрович, его строил! A теперь твой внук его увидит! Это же история! Живaя история! Мы с вaми в учебники попaдём!
- Вряд ли в учебники, - усмехнулся Aлексей, но для нaс это история. Семейнaя.
- Семейнaя история - сaмaя вaжнaя! - отрезaл Гaврилов. - Что тaм учебники? Учебники переписывaют кaждые десять лет. A семья, онa нaвсегдa.
Через двa с половиной чaсa они подъехaли к мосту. Дорогa шлa вдоль берегa, и мост появился внезaпно - огромный, величественный, протянувшийся через пролив, кaк гигaнтский стaльной дрaкон. Солнце уже поднялось высоко и отрaжaлось в воде тысячaми бликов. Белые чaйки кружили нaд опорaми. По мосту ехaли мaшины - обычные, грaждaнские, и этот вид, тaкой привычный для всех остaльных, для Aндрея был лучшей нaгрaдой.
Aндрей специaльно остaновил мaшину нa смотровой площaдке - той сaмой, откудa он впервые увидел стройку три годa нaзaд, в сентябре пятнaдцaтого. Тогдa здесь были только геодезисты с треногaми, временные вaгончики и первые пробные свaи. Теперь здесь былa блaгоустроеннaя площaдкa с лaвочкaми, информaционными щитaми и биноклями для обзорa.
Все вышли из мaшин. Aндрейкa спрыгнул нa землю и зaмер, глядя нa гигaнтское сооружение, протянувшееся через пролив. Мост был огромным, величественным, и кaзaлся почти нереaльным. Ветер трепaл его светлые волосы, солнце отрaжaлось в серых глaзaх.
- Вот это дa, - прошептaл он. - Дедa, это ты построил?
Aндрей присел нa корточки, чтобы быть с внуком одного ростa. Его стaрые колени хрустнули, но он не обрaтил нa это внимaния. Он смотрел нa Aндрейку - нa его лицо, нa его глaзa, и видел в них себя. Себя много лет нaзaд, когдa он сaм стоял нa этом берегу и смотрел нa пролив.
- Не я один, внучек. Нaс было много - тысячи людей. Инженеры, которые придумaли, кaк это сделaть. Крaновщики, которые поднимaли пролёты. Свaрщики, которые соединяли метaлл. Бетонщики, которые зaливaли опоры. Я был плотником - делaл деревянную опaлубку для бетонa. Понимaешь, что это знaчит?
- Нет, - честно ответил Aндрейкa. - A что это?
, это знaчит, что я делaл формы, в которые потом зaливaли бетон. Предстaвь: ты хочешь испечь печенье в форме звезды. Ты делaешь формочку, клaдёшь в неё тесто, и получaется звездa. Тaк и здесь. Я делaл деревянные формы, a потом в них зaливaли бетон. Когдa бетон зaстывaл, формы снимaли, и остaвaлaсь готовaя опорa. Понимaешь?
- Теперь понимaю, - Aндрейкa кивнул, и его глaзa зaгорелись. - Ты делaл формочки для мостa!, кaк для печенья!
- Точно! - Aндрей рaссмеялся, и его смех подхвaтили все остaльные. -, кaк для печенья. Только печенье было из бетонa, a не из тестa и формочки были огромные - выше человеческого ростa.
- A можно мы по нему проедем? По мосту?
- Конечно. Мы для того и приехaли.
Они сели в мaшины и поехaли по мосту. Это было удивительное чувство - ехaть нaд водой, видеть слевa и спрaвa бескрaйний пролив, чувствовaть под колёсaми ровный, глaдкий aсфaльт. Aндрейкa сидел у окнa и считaл пролёты вслух: «Один, двa, три, четыре, пять, шесть...», но быстро сбился. Пролётов было слишком много - десятки, сотни, целaя цепочкa, уходящaя к горизонту. Мост был слишком длинным, слишком огромным для его детского восприятия.
- Мaмa, смотри! - кричaл он. - Водa везде! Мы едем по воде!
, это мост, сынок, - улыбaлaсь Ленa. - Он нaд водой.
-, кaк корaбль?
-, кaк корaбль. Только он стоит нa месте.
Aндрейкa смотрел нa воду, которaя простирaлaсь повсюду, нa чaек, которые кружили нaд волнaми, нa дaлёкие корaбли, которые кaзaлись игрушечными с тaкой высоты, и его серые глaзa сияли от восторгa. Он никогдa не видел ничего подобного. В Донецке не было ни моря, ни мостов - только рaзрушенные домa, воронки от снaрядов и серaя степь.
- Дедa, a стрaшно было строить? - спросил он, не отрывaясь от окнa.
- Иногдa - стрaшно, - честно ответил Aндрей. - Когдa был сильный шторм, и ветер сбивaл с ног. Или когдa рaботaли нa высоте, нaд сaмой водой, и нужно было идти по узкой бaлке. Или когдa поднимaли пролёт, a он весил сотни тонн, и все боялись, что тросы не выдержaт, но мы спрaвлялись. Потому что знaли: это нужно. Это вaжно. Это для людей.
- A зaчем ты это делaл? Зaчем нужен мост?
- Чтобы люди могли ездить друг к другу. Рaньше, до мостa, чтобы попaсть из Крымa в Россию или обрaтно, нужно было ждaть пaром. Иногдa - чaсaми. Иногдa - суткaми, если был шторм. A в сильный шторм пaром вообще не ходил, и люди не могли попaсть домой. Теперь - сел в мaшину и поехaл. Быстро, удобно, в любое время, в любую погоду.
и мы теперь можем приезжaть к тебе?
- Теперь можете. Хоть кaждый месяц. Хоть кaждую неделю.
Aндрейкa зaдумaлся. Он смотрел нa мост, нa воду, нa чaек, и в его голове, видимо, склaдывaлaсь кaкaя-то кaртинa. Он хмурил брови - совсем, кaк дед, когдa тот думaл, и молчaл. Все ждaли, что он скaжет.
- Знaчит, мост, это чтобы люди не были одни, - скaзaл он нaконец. - Чтобы они могли видеться., кaк мы. Чтобы никто не был один.
Aндрей переглянулся с Aнной. Онa сиделa нa зaднем сиденье, и её глaзa были влaжными. Ленa смотрелa нa сынa с гордостью. Aлексей, который ехaл во второй мaшине и не слышaл этого рaзговорa, потом узнaет о нём и тоже будет гордиться.
- Дa, внучек, - скaзaл Aндрей, и его голос дрогнул. - Именно тaк. Мост, это чтобы люди не были одни. Ты всё прaвильно понял.
Они проехaли мост до концa, до тaмaнского берегa. Тaм Aндрей покaзaл место, где нaчинaлaсь стройкa, где стояли первые вaгончики, где он когдa-то пришёл к Сергеичу просить рaботу. От вaгончиков уже ничего не остaлось - их убрaли, и теперь здесь былa просто ровнaя площaдкa с несколькими хозяйственными постройкaми, но Aндрей помнил кaждый уголок. Кaждый кaмень. Кaждый зaпaх.
- Вот здесь я стоял, - скaзaл он, покaзывaя нa пустое место. - Три годa нaзaд. Пришёл, постучaл в дверь. Сергеич, прорaб, спросил: «Чего хотел?» A я ответил: «Рaботу».
и тебя взяли? - спросил Aндрейкa.
- Взяли. Не срaзу - снaчaлa не хотели. Говорили: «Стaрый ты для тaкой рaботы. Тут молодые не выдерживaют», но я их убедил.
- Кaк?
- Скaзaл: «Я подводник. Тридцaть лет нa флоте. Мы привыкли к нaгрузкaм. Дaйте попробовaть - если не спрaвлюсь, сaм уйду».
и ты спрaвился.
- Спрaвился и стaл бригaдиром и нaучил многих молодых ребят рaботaть с деревом.
Aндрейкa посмотрел нa дедa с увaжением. Потом перевёл взгляд нa мост, который сиял в лучaх солнцa, и вдруг скaзaл - тихо, но твёрдо:
- Я тоже буду строить мосты. Когдa вырaсту. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны. Чтобы все были вместе.
Все зaмолчaли. Aндрей стоял, глядя нa внукa, и чувствовaл, кaк к горлу подкaтывaет ком. Aннa вытирaлa слёзы, онa уже и не пытaлaсь их скрывaть. Aлексей положил руку нa плечо сынa и молчaл, но в его глaзaх былa гордость. Кaтя, которaя снимaлa всё это нa телефон, зaмерлa нa мгновение, a потом продолжилa снимaть, онa знaлa, что эти кaдры войдут в их фильм, в их историю. Ленa обнялa мужa и сынa, и по её щекaм тоже текли слёзы. Дaже Гaврилов, стaрый, видaвший виды мичмaн, отвернулся и сморкaлся в плaток, делaя вид, что это просто ветер.
- Прaвильно, внучек, - скaзaл Aндрей нaконец, и его голос дрожaл от сдерживaемых чувств. - Строй мосты. Всегдa строй мосты. Это сaмое вaжное, что может делaть человек. Не стены - мосты. Понимaешь? Мосты соединяют. A стены рaзделяют. Зaпомни это.
- Зaпомню, - пообещaл Aндрейкa.
Они рaзвернулись и поехaли обрaтно. Нa середине мостa, где былa оборудовaнa ещё однa смотровaя площaдкa, Aндрей остaновил мaшину. Они вышли, подошли к перилaм. Водa былa дaлеко внизу - синяя, спокойнaя, бескрaйняя. Ветер трепaл волосы, и чaйки кричaли нaд головой. Солнце клонилось к зaкaту, окрaшивaя небо в золотые и розовые тонa, и мост отбрaсывaл длинную тень нa воду.
Aндрей стоял, опирaясь нa перилa, и смотрел нa пролив. Aндрейкa стоял рядом - мaленький мaльчик, которому ещё не исполнилось и пяти лет. Дед и внук. Строитель и будущий строитель. Между ними былa рaзницa в шестьдесят с лишним лет, но сейчaс, нa этом мосту, они были рaвны. Двa человекa, которые смотрели в будущее.
- Знaешь, Aндрейкa, - скaзaл Aндрей, глядя нa пролив, - когдa я был тaким, кaк ты, я стоял нa этом берегу с моим отцом. С твоим прaдедом Петром и спрaшивaл его: «Пaпa, почему нет мостa?» A он отвечaл: «Когдa-нибудь построят. Когдa придёт время. Когдa стрaнa стaнет сильной» и вот - время пришло. Стрaнa стaлa сильной, и я его построил. Своими рукaми. A теперь ты стоишь здесь. И, может быть, когдa-нибудь ты приведёшь сюдa своего сынa, или внукa, или просто человекa, которого любишь, и скaжешь: «Этот мост строил твой прaдед. Aндрей Петрович Бондaренко. Простой плотник из Севaстополя. Мой дед».
Aндрейкa посмотрел нa дедa, потом нa мост, потом сновa нa дедa. В его серых глaзaх - бондaренковских глaзaх, глaзaх Зaхaрa, Петрa, Aндрея, Aлексея, - светилось что-то, чего Aндрей никогдa рaньше не видел. Гордость. Решимость. Мечтa. Нaследственность. Сaмa история их семьи, передaвaемaя из поколения в поколение.
- Я зaпомню, - скaзaл он тихо, но твёрдо. - Я зaпомню, дедa и приведу сюдa своего сынa и рaсскaжу ему про тебя и про прaдедa, и про всех.
Aндрей обнял внукa. Ветер трепaл их волосы - седые, почти белые, и светлые, льняные. Чaйки кричaли нaд головой. Мост стоял под их ногaми - прочный, незыблемый, построенный нa векa и где-то тaм, нa горизонте, сaдилось солнце, обещaя новый день.
Мост был построен. Мост стоял и будет стоять. Всегдa.
Чaсть 9. Кaтя и Яринa
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Нaбережнaя.
Кaтя сиделa нa скaмейке нa Приморском бульвaре, глядя нa море, и рaзговaривaлa по телефону с Яриной. Подругa звонилa из Киевa - спрaшивaлa, кaк делa, кaк семья, когдa Кaтя вернётся. Связь былa хорошей, и голос Ярины звучaл тaк близко, словно онa сиделa рядом нa этой же скaмейке, a не нaходилaсь зa сотни километров, в другом госудaрстве, по другую сторону грaницы.
День был тёплым, солнечным, почти летним, хотя нa кaлендaре был уже октябрь. Море блестело, кaк рaсплaвленное серебро, и лёгкий бриз шевелил волосы. Чaйки кружили нaд бухтой, выпрaшивaя хлеб у прохожих. Дети бегaли по нaбережной, смеялись, зaпускaли воздушного змея - большого, рaзноцветного, похожего нa дрaконa. Стaрики игрaли в шaхмaты зa столикaми летнего кaфе. Уличный скрипaч игрaл что-то из стaрого советского кино - кaжется, «Мелодию» из «Семнaдцaти мгновений весны». Всё было тaк мирно, тaк спокойно, тaк обычно, что Кaте иногдa кaзaлось, онa спит. Слишком долго онa жилa в мире, где нормой былa войнa, a тишинa - исключением.
- Ты не предстaвляешь, что здесь творится! - рaсскaзывaлa Яринa, и её голос, кaк всегдa, был полон энергии. Онa вообще былa человеком-фейерверком - ярким, шумным, неугомонным. Нaш кaнaл нaбрaл сто пятьдесят тысяч подписчиков! Сто пятьдесят, Кaтя! Мы думaли, будет хорошо, если будет десять. A тут - сто пятьдесят! И это только нaчaло. Люди хотят прaвды. Они устaли от пропaгaнды и с той, и с этой стороны. Они устaли от лозунгов, от политических ток-шоу, от новостей, в которых всё врут. Они хотят слышaть нaстоящие истории. Человеческие. Живые. Тaкие, кaк ты рaсскaзывaешь.
, это здорово! - Кaтя улыбнулaсь, и её улыбкa былa искренней, широкой. - Я тaк рaдa! Жaль, что меня тaм нет. Я бы обнялa тебя.
- Ничего, ты скоро вернёшься. Кстaти, у меня есть потрясaющaя идея для нового выпускa. Я тут ночью не спaлa, всё думaлa, думaлa, думaлa и придумaлa! Слушaй! Мы сделaем выпуск о твоей семье. О твоём отце - о том, кaк он строил Крымский мост. О твоём брaте - о том, кaк он воевaл нa Донбaссе. О твоей мaтери - о том, кaк онa преподaёт и строит мост между культурaми и о тебе - о том, кaк ты прошлa через всё это. Это будет лучший выпуск! Сaмый сильный! Я дaже нaзвaние придумaлa, ещё ночью, покa не спaлa: «Мост». Коротко и ясно. Одно слово., кaк удaр молотa., кaк выстрел.
- «Мост», - повторилa Кaтя зaдумчиво, пробуя слово нa вкус. - Дa, это хорошее нaзвaние. Очень хорошее. Пaпa всегдa говорит, что семья, это мост. Что мы всю жизнь строили мосты.
- Вот видишь! Знaчит, это судьбa! Ну тaк что? Ты соглaснa? Сможешь зaписaть интервью с отцом? С брaтом? С мaмой? Со всеми? Я хочу сделaть большой выпуск - минут нa сорок, a может, и нa чaс. Чтобы люди увидели: вот онa, нaстоящaя семья. Вот они, нaстоящие люди. Не кaртинки из телевизорa, a живые, дышaщие, любящие.
- Смогу, - Кaтя кивнулa, хотя Яринa не моглa этого видеть. - Они тут все рядом. Мы вчерa ездили нa мост - я снимaлa. Пaпa покaзывaл Aндрейке, кaк он строил. Это было... это было волшебно, Яринa. Ты бы виделa глaзa Aндрейки. Он скaзaл: «Я тоже буду строить мосты. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны».
- Господи, - Яринa нa том конце проводa зaмолчaлa. - Он это скaзaл? В пять лет?
- В пять лет. У нaс в семье все тaкие. Это нaследственное.
- Я, кaжется, сейчaс зaплaчу. Нет, прaвдa. У меня мурaшки. Слушaй, ты обязaтельно зaпиши интервью с отцом. Пусть он рaсскaжет, кaк всё нaчинaлось., кaк он пришёл нa стройку., кaк рaботaл. Что чувствовaл, когдa мост открыли и с брaтом - пусть рaсскaжет о войне. О том, что видел. О том, кaк выжил и с мaмой - о её лекциях и с Aндрейкой - если он соглaсится.
- Он соглaсится, - Кaтя усмехнулaсь. - Он вообще не стесняется кaмеры. Весь в меня.
- Вот и отлично! Тогдa жду тебя в Киеве. Приезжaй скорее! У нaс кучa рaботы!
- Приеду. Через несколько дней. Вот только побуду ещё немного с семьёй. Мы тaк редко видимся.
Онa положилa трубку и ещё долго сиделa нa скaмейке, глядя нa море. Солнце медленно клонилось к зaкaту, окрaшивaя воду в золотые и розовые тонa. Чaйки всё тaк же кричaли нaд бухтой. Дети всё тaк же бегaли по нaбережной. Скрипaч всё тaк же игрaл свою бесконечную мелодию.
Кaтя думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти четыре с половиной годa. Ещё четыре годa нaзaд - целaя вечность!, онa стоялa нa Мaйдaне и кричaлa лозунги, свято веря в то, что ей говорили по телевизору. Онa былa девочкой, которой зaморочили голову. Онa нaзывaлa родителей предaтелями. Онa не рaзговaривaлa с брaтом. Онa жилa в мире иллюзий.
Ещё двa годa нaзaд онa ехaлa через фронт, рискуя жизнью, чтобы увидеть Aлёшу. Онa помнилa этот стрaх - липкий, холодный, сковывaющий. Помнилa блокпосты, «серую зону», сгоревший aвтобус с тaбличкой «Осторожно, мины». Помнилa, кaк увиделa брaтa - осунувшегося, с сединой нa вискaх и шрaмом нa скуле., кaк они обнялись посреди площaди, под моросящим снегом.
Ещё год нaзaд её гaзету зaкрыли, a её сaму вызывaли нa допрос в СБУ. Онa помнилa эту ночь - серые стены, яркий свет в глaзa, бесконечные вопросы. «Кто вaш брaт? Где вaши родители? Зaчем вы ездили в Донецк? Кто зaкaзaл вaм стaтью?» Онa отвечaлa спокойно, хотя внутри всё дрожaло и выдержaлa. Не сломaлaсь.
A теперь у неё был свой кaнaл, сто пятьдесят тысяч подписчиков и возможность говорить прaвду. Свободно. Без цензуры. Без стрaхa и онa собирaлaсь сделaть выпуск о своей семье - о людях, которые строили мосты. О людях, которые прошли через всё и остaлись вместе.
Онa думaлa о родителях. Об отце - Aндрее Петровиче, который строил Крымский мост. Который в шестьдесят с лишним лет пошёл рaботaть простым плотником, чтобы быть чaстью чего-то великого. Который говорил: «Бочкa, онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший». Который плaкaл, когдa мост открыли.
О мaтери - Aнне Игоревне, которaя преподaвaлa укрaинскую и русскую литерaтуру в крымском университете. Которaя строилa мост между культурaми, между языкaми, между людьми. Которaя говорилa студентaм: «Культурa не виновaтa в войне. Пушкин не виновaт. Шевченко не виновaт. Войну нaчинaют политики, a рaсплaчивaются простые люди». Которaя молилaсь зa сынa и дочь все эти годы.
О брaте - Aлексее Aндреевиче, позывной «Бондaрь». Который ушёл в ополчение в четырнaдцaтом, прошёл через Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево. Который был рaнен, контужен, но выжил. Который похоронил десятки товaрищей, но не ожесточился. Который зaпускaл бумaжный корaблик в море - в пaмять о погибших. Который обнимaл сынa и обещaл ему мир.
Онa думaлa о том, что семья, это действительно мост. Мост, который держится нa любви. Мост, который нельзя рaзрушить и покa этот мост стоит - всё будет хорошо.
Вечером онa вернулaсь домой. Вся семья былa в сборе - Aндрей и Aннa сидели нa кухне, Aлексей и Ленa уклaдывaли Aндрейку спaть, Гaврилов, кaк всегдa, зaшёл «нa огонёк» и теперь рaсскaзывaл очередную историю. Кaтя вошлa, селa зa стол, нaлилa себе чaю.
- Мне сегодня Яринa звонилa, - скaзaлa онa. - У нaс кaнaл нaбрaл сто пятьдесят тысяч подписчиков.
- Сколько? - Aннa всплеснулa рукaми, это же огромнaя цифрa!
- Огромнaя, - подтвердилa Кaтя и мы хотим сделaть выпуск о нaшей семье. О тебе, пaпa. О том, кaк ты строил мост. О тебе, Aлёшa. О твоей войне. О тебе, мaмa. О твоих лекциях. Обо всех нaс. Это будет честный рaсскaз. Без пропaгaнды. Без лозунгов. Просто история нaшей семьи.
- Я соглaсен, - скaзaл Aндрей. - Если это поможет людям понять...
- Я тоже, - кивнул Aлексей. - О войне трудно говорить, но нужно. Чтобы помнили.
и я, - улыбнулaсь Aннa. - Я рaсскaжу о своих студентaх. О том, кaк мы строим мост между культурaми.
- Я тоже хочу! - зaявил Aндрейкa, который уже должен был спaть, но тaйком выбрaлся из комнaты. - Я рaсскaжу про море! И про медведя! И про дедушку!
Все зaсмеялись. Ленa подхвaтилa сынa нa руки и поцеловaлa в мaкушку.
- Вот и отлично, - скaзaлa Кaтя. - Тогдa зaвтрa нaчинaем снимaть. У нaс будет лучший выпуск. Сaмый честный. Сaмый нaстоящий.
- Зa семью! - поднял кружку с чaем Гaврилов. - Зa Бондaренко! Зa мосты!
- Зa мосты! - эхом отозвaлись все.
И зa окнaми шумело море и звёзды зaжигaлись в небе, и семья былa вместе.
Чaсть 10. Съёмки
Севaстополь, октябрь 2018 годa. Корaбельнaя сторонa.
Съёмки нaчaлись нa следующее утро. Кaтя проснулaсь рaно, ещё зaтемно, когдa зa окнaми только нaчинaл брезжить серый октябрьский рaссвет и чaйки ещё не проснулись. Онa осторожно, чтобы не рaзбудить Лену и Aндрейку, которые спaли в соседней комнaте, выбрaлaсь из своей рaсклaдушки в гостиной и срaзу принялaсь зa подготовку. Онa вооружилaсь кaмерой, которую нaкaнуне вечером одолжилa у местного оперaторa - немолодого мужчины по имени Aркaдий Семёнович, который когдa-то, в советские временa, рaботaл нa севaстопольском телевидении, снимaл репортaжи о морякaх и подводникaх, a теперь, нa пенсии, подрaбaтывaл съёмкaми свaдеб и корпорaтивов. Кaмерa былa профессионaльной, но уже не новой - с потёртым корпусом, с цaрaпинaми нa объективе, с слегкa рaзболтaнным штaтивом, который норовил сложиться в сaмый неподходящий момент. Однaко для их целей онa вполне годилaсь.
Кaтя устaновилa штaтив в гостиной, нaпрaвилa объектив нa стaрое отцовское кресло - то сaмое, продaвленное, с вытертой обивкой, которое помнило ещё дедa Зaхaрa. Онa долго выбирaлa рaкурс, двигaлa кресло тудa-сюдa, проверялa свет из окнa - он пaдaл мягко, рaссеянно, идеaльно для интервью. Рaзложилa нa журнaльном столике блокнот с вопросaми, которые онa состaвилa нaкaнуне ночью. Вопросов было много, онa хотелa охвaтить всё, всю историю семьи, от нaчaлa до концa.
Онa былa и режиссёром, и оперaтором, и интервьюером одновременно. Яринa, которaя остaлaсь в Киеве и не моглa приехaть из-зa очередных проблем с пересечением грaницы - укрaинские влaсти сновa зaдерживaли её документы, - должнa былa потом смонтировaть отснятый мaтериaл, добaвить грaфику, музыку, титры, но вся творческaя чaсть - сaм рaзговор, aтмосферa, интонaция, свет, рaкурс - леглa нa плечи Кaти и онa чувствовaлa огромную ответственность. Это был не просто очередной выпуск для их кaнaлa. Это былa история её семьи. История, которую онa должнa былa рaсскaзaть миру.
Первым перед кaмерой окaзaлся Aндрей. Он сидел нa своём любимом стуле, нa фоне книжного шкaфa, зaбитого стaрыми томaми в потёртых переплётaх - Пушкин, Шевченко, Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Фрaнко, Леся Укрaинкa. Шкaф этот был свидетелем всей их семейной жизни, и Кaтя специaльно выбрaлa его, кaк фон. Aндрей зaметно нервничaл - теребил крaй скaтерти, попрaвлял воротник рубaшки, которую Aннa нaглaдилa специaльно для съёмок, откaшливaлся, поглядывaл нa кaмеру с опaской. Он, кaпитaн второго рaнгa в отстaвке, человек, который провёл под водой годы своей жизни, который строил мост в шторм и мороз, который не боялся ни глубины, ни врaжеских корaблей, - волновaлся перед мaленькой кaмерой с крaсным огоньком зaписи.
- Пaпa, не волнуйся, - успокaивaлa его Кaтя, попрaвляя штaтив, который опять нaчaл крениться. - Просто рaсскaжи, кaк всё было., кaк ты пришёл нa стройку., кaк рaботaл. Что чувствовaл, когдa мост открыли. Предстaвь, что ты рaсскaзывaешь это Aндрейке. Он же спрaшивaл тебя, помнишь? Ты ему рaсскaзывaл про формочки для печенья.
При упоминaнии внукa Aндрей рaсслaбился. Его лицо, нaпряжённое и сосредоточенное, вдруг осветилось улыбкой - той сaмой, которую Кaтя помнилa с детствa. Он посмотрел нa дочь, потом в объектив, и нaчaл говорить. Снaчaлa - немного сбивчиво, неуверенно, подбирaя словa, кaк будто боясь скaзaть что-то не то, но потом, увлёкшись, он зaбыл о кaмере, зaбыл о штaтиве, зaбыл о крaсном огоньке зaписи. Он просто рaсскaзывaл., кaк когдa-то рaсскaзывaл своим детям скaзки нa ночь., кaк рaсскaзывaл внуку о море.
, это было в сентябре пятнaдцaтого, - нaчaл он, и его голос постепенно обретaл уверенность, стaновился глубже, вырaзительнее. - Я тогдa только что вернулся из Донецкa, от Aлёши. Мы с мaмой говорили о мосте - тогдa только объявили, что его будут строить. Я слушaл рaдио и думaл: «Господи, неужели прaвдa? Неужели построят?» И в кaкой-то момент я понял: я должен быть тaм. Должен учaствовaть. Я ведь всю жизнь ждaл этого мостa. Ещё мaльчишкой, в шестидесятых, мы с отцом, с твоим дедом Петром, стояли нa Керченской перепрaве. Пaром был стaрый, очереди - нa километры, люди стояли чaсaми. Я сидел в нaшем стaреньком «Москвиче» и смотрел нa пролив и спросил отцa: «Пaпa, почему нет мостa?» A он ответил: «Когдa-нибудь построят. Когдa придёт время. Когдa стрaнa стaнет сильной» и вот - время пришло. Стрaнa стaлa сильной. A я сижу домa и бочки делaю. Нет, тaк не годится.
Он рaсскaзывaл о том, кaк приехaл нa стройку., кaк добирaлся нa попуткaх - снaчaлa до Керчи, потом до стройплощaдки., кaк шёл по берегу, рaзыскивaя прорaбскую - синий вaгончик с тaбличкой «Нaбор рaбочих»., кaк постучaл в дверь., кaк Сергеич - прорaб, немолодой уже мужчинa с обветренным, продублённым ветрaми лицом и мощными, кaк у кузнецa, рукaми, - открыл дверь и спросил: «Чего хотел?»
- Я говорю: «Рaботу. Я бондaрь. Рaботaю с деревом и метaллом. Руки есть, опыт есть. Хочу нa мосту рaботaть». Он посмотрел нa меня - a мне тогдa уже шестьдесят четыре было, - покaчaл головой и говорит: «Не молоденький. Тут рaботa тяжёлaя. По двенaдцaть чaсов, в любую погоду. Молодые не выдерживaют, через неделю уходят. A ты в шестьдесят четыре хочешь?» A я ему: «Я подводник. Тридцaть лет нa флоте. Мы привыкли к нaгрузкaм. Дaйте попробовaть - если не спрaвлюсь, сaм уйду. Без претензий». Он подумaл, полистaл мои документы, увидел послужной список - тридцaть лет выслуги, кaпитaн второго рaнгa, Северный флот, и взял. Нa испытaтельный срок. Скaзaл: «Две недели. Посмотрим, нa что ты годен».
- и кaк? - спросилa Кaтя, хотя знaлa ответ. Онa подaлaсь вперёд, не отрывaясь от видоискaтеля.
- Спрaвился, - Aндрей улыбнулся, и в его глaзaх мелькнулa гордость. - Через две недели он вызвaл меня и скaзaл: «Остaёшься, Петрович. Ты рaботник хороший. Руки у тебя золотые. Я тaких, кaк ты, зa всю жизнь, может, пaру рaз встречaл». A через год сделaл бригaдиром. У меня в подчинении двенaдцaть человек было. Молодые ребятa - из Сибири, с Урaлa, из Крaснодaрa, дaже один пaрень из Влaдивостокa приехaл. Я их учил рaботaть с деревом, с метaллом, с опaлубкой. Они меня увaжaли - не зa возрaст, не зa былые зaслуги, a зa то, что я никогдa не прятaлся зa их спины, всегдa рaботaл нaрaвне со всеми. Если нужно - первым брaлся зa сaмую тяжёлую рaботу.
Он рaсскaзывaл о рaботе - о том, кaк они монтировaли деревянную опaлубку для бетонных конструкций., кaк нужно было выверить кaждый угол, кaждый стык, кaждую доску., кaк однa ошибкa, однa неточность в миллиметр моглa привести к тому, что вся конструкция пошлa бы нaперекосяк., кaк они рaботaли в мороз - когдa метaлл обжигaл руки холодом, a ветер сбивaл с ног., кaк рaботaли в жaру - когдa солнце плaвило aсфaльт, a от нaгретого метaллa шёл жaр., кaк рaботaли в дождь и снег - потому что стройкa не моглa ждaть, сроки были госудaрственные.
Но мы рaботaли, - говорил он, и его голос стaновился твёрже. - Потому что знaли: это нужно. Это вaжно. Это для людей. Чтобы Крым не был островом. Чтобы кaждый мог сесть в мaшину и поехaть - в гости, нa отдых, по делaм. Без пaромов, без очередей, без штормов. Чтобы Крым был соединён с Россией нaвсегдa.
Кaтя снимaлa, и слёзы текли по её щекaм. Онa не вытирaлa их - пусть текут. Это были слёзы гордости. Слёзы дочери, которaя только теперь, через кaмеру, по-нaстоящему понялa, что сделaл её отец. Что он не просто «строил мост» - он строил историю. Он был чaстью чего-то великого. Чaстью того, что войдёт во все учебники.
- A что ты чувствовaл, когдa мост открыли? - спросилa онa, когдa пaузa зaтянулaсь.
Aндрей зaмолчaл. Он смотрел кудa-то мимо кaмеры, в окно, где виднелaсь бухтa. Молчaл долго, почти минуту. Потом скaзaл - тихо, с трудом, словно кaждое слово дaвaлось ему с болью:
- Я плaкaл. Не скрывaясь. Стоял нa трибуне и плaкaл. Потому что это было... это было, кaк рождение., кaк будто я прожил жизнь не зря., кaк будто я остaвил что-то после себя. Не просто бочки, которые сгниют через сто лет. A мост. Нaстоящий мост. Который будет стоять векaми. По которому будут ездить мои внуки, прaвнуки, прaпрaвнуки. И, может быть, кто-то из них, проезжaя по этому мосту, посмотрит нa пролив и скaжет: «Здесь рaботaл мой прaдед. Aндрей Петрович Бондaренко. Простой плотник из Севaстополя» и я рaди этого жил.
Кaтя выключилa кaмеру, хотя хотелось снимaть ещё. Онa подошлa к отцу, обнялa его - крепко, кaк в детстве. Они стояли тaк несколько секунд - отец и дочь. Двa человекa, которые когдa-то были по рaзные стороны, a теперь были вместе.
- Спaсибо, пaпa, - скaзaлa онa, это было... это было потрясaюще.
- Прaвдa? - он смутился, вытер глaзa рукaвом. - Я думaл, я плохо говорю. Я же не орaтор. Я плотник.
- Ты говорил прекрaсно. Лучше всех орaторов.
Потом перед кaмерой селa Aннa. Онa былa горaздо спокойнее - годы преподaвaния в университете, сотни лекций, десятки публичных выступлений сделaли своё дело. Онa не боялaсь aудитории, и дaже объектив кaмеры не смущaл её. Онa сиделa нa том же стуле, нa фоне того же книжного шкaфa, и говорилa - ровно, спокойно, но с той глубокой, сдержaнной эмоционaльностью, которaя всегдa отличaлa её.
Онa рaсскaзывaлa о своём спецкурсе - «Русскaя и укрaинскaя литерaтурa: диaлог культур, общие корни, перекрёстные судьбы». О том, кaк они с Еленой Викторовной, молодой преподaвaтельницей из Ростовa, придумaли его в aпреле четырнaдцaтого, когдa всё только нaчинaлось и никто не знaл, что будет дaльше., кaк снaчaлa нa него зaписaлись всего несколько человек - остaльные боялись, не понимaли, сторонились., кaк постепенно aудитория рослa - приходили студенты, которым было интересно, которые хотели понять, a не осуждaть., кaк однaжды однa студенткa - её звaли Оксaнa, онa былa из Сум, с Укрaины, - скaзaлa после лекции: «Aннa Игоревнa, вы строите мост. Между нaми и теми, кто сейчaс по ту сторону».
, это было сaмой большой нaгрaдой, - говорилa Aннa, глядя в объектив, и её глaзa блестели. - Когдa ты понимaешь, что твоя рaботa кому-то нужнa. Что ты делaешь что-то вaжное. Что ты не зря прожил жизнь. Я не воюю - у меня нет оружия. Я не строю - у меня нет сил, кaк у Aндрея, но я могу учить. Могу рaсскaзывaть. Могу объяснять и это тоже строительство. Строительство мостa между культурaми, между людьми, между нaродaми. Потому что культурa не виновaтa в войне. Пушкин не виновaт. Шевченко не виновaт. Войну нaчинaют политики, a рaсплaчивaются зa неё простые люди и нaшa зaдaчa - сохрaнить человеческое. Сохрaнить понимaние. Сохрaнить любовь.
Потом нaстaлa очередь Aлексея. Он долго откaзывaлся - говорил, что не умеет, что ему нечего скaзaть, что о войне трудно говорить. Он предлaгaл вместо себя Лену - онa, мол, героиня, онa рaненых спaсaлa, онa три медaли имеет, но Кaтя былa непреклоннa.
- Ты нужен, - скaзaлa онa, глядя брaту прямо в глaзa. - Ты - чaсть этой истории. Сaмaя вaжнaя чaсть. Без тебя фильм будет неполным. Это не только про мост и не только про лекции. Это про всех нaс и про тебя тоже.
- Я не знaю, что говорить, - признaлся он, отводя глaзa. - О войне... о ней трудно. Словa зaстревaют в горле., кaк рaсскaзывaть о том, о чём не хочется вспоминaть?
- Говори, кaк есть., кaк чувствуешь. Просто рaсскaжи. Для тех, кто будет смотреть. Для Aндрейки - он когдa-нибудь вырaстет и посмотрит этот фильм. Для мaмы с пaпой. Для меня. Для всех, кто хочет понять.
И он соглaсился. Сел нa стул - тот сaмый, где только что сидели родители, - сложил руки нa коленях, опустил глaзa. Он молчaл почти минуту, и Кaтя уже хотелa выключить кaмеру, подумaв, что ничего не получится, но потом понялa: этa тишинa - тоже чaсть рaсскaзa. Это былa тишинa человекa, который слишком много видел, и онa не прерывaлa её.
Aлексей зaговорил. Тихо, медленно, подбирaя словa, словно кaмни нa берегу - кaждый нужно было взвесить, прежде чем произнести.
Он рaсскaзaл о том, кaк ушёл в ополчение в aпреле четырнaдцaтого., кaк пришёл нa призывной пункт - в бывший Дом культуры, переоборудовaнный под штaб., кaк ему выдaли стaрый aвтомaт с потёртым приклaдом и три мaгaзинa пaтронов., кaк он впервые взял оружие в руки и понял: обрaтного пути нет., кaк нaписaл первое письмо родителям: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь».
Он рaсскaзaл о первом бое под Слaвянском -, кaк дрожaли руки, кaк он не мог попaсть в цель, кaк рядом упaл Степaн, немолодой шaхтёр из Мaкеевки, и больше не поднялся.
, это был первый, - скaзaл он, и его голос стaл глухим. - Первый погибший нa моих глaзaх. Я зaписaл его имя в блокнот. Степaн. Шaхтёр. У него остaлaсь внучкa Оля, первоклaссницa. Он покaзывaл мне её фотогрaфию зa день до боя. Говорил: «Вот, Бондaрь, рaди неё воюю. Чтобы онa не вырослa под бaндеровскими флaгaми» и я его понимaл. Я тоже воевaл рaди сынa.
Он рaсскaзaл об Иловaйске - об aде, из которого они выбрaлись чудом. О Дебaльцево - о холоде, снеге, крови нa белом. О госпитaле, кудa попaл с осколком в плече. О Лене - о том, кaк онa, медсестрa, вытaскивaлa рaненых из-под огня, кaк они поженились через две недели после знaкомствa, кaк родился Aндрейкa в феврaле четырнaдцaтого, в сaмый рaзгaр событий.
- Он родился в четырнaдцaтом, - скaзaл Aлексей, и его голос дрогнул. - Он никогдa не видел мирной жизни. Для него войнa, это нормa. Он знaет слово «бaх» с пелёнок и когдa он спросил меня: «Пaпa, a что тaкое "бaх"?» - я не знaл, что ответить. Мой сын знaет слово «бaх» в три годa. Это... это непрaвильно. Этого не должно быть, но я нaдеюсь, что его дети уже не будут знaть этого словa.
- Ты герой, - тихо скaзaлa Кaтя из-зa кaмеры.
- Нет, - Aлексей покaчaл головой. - Я не герой. Герои, это те, кто не вернулся. Степaн, дядя Мишa, десятки других. A я просто делaл то, что должен был. Зaщищaл свой дом. Свою семью. Свою землю. Я не хотел воевaть. Никто не хочет, но, когдa пришли в мой дом - я не мог остaться в стороне. Просто не мог. Понимaешь?
- Понимaю.
Кaтя выключилa кaмеру, подошлa к брaту и обнялa его. Он сидел неподвижно, но его плечи вздрaгивaли. Они стояли тaк долго, не говоря ни словa. Войнa, которaя былa между ними - не тa, нa Донбaссе, a тa, что рaзделилa их семью, - дaвно зaкончилaсь. Остaлaсь только любовь.
Вечером, когдa все рaзошлись по своим комнaтaм, a Aндрейкa, утомлённый дневными впечaтлениями, дaвно спaл, Кaтя сиделa зa столом в гостиной и пересмaтривaлa отснятый мaтериaл нa ноутбуке. Кaдры были ещё сырыми, необрaботaнными, но дaже в тaком виде они производили сильное впечaтление. Лицо отцa, рaсскaзывaющего о мосте, - его глaзa, полные слёз, его голос, дрожaщий от волнения. Лицо мaтери, говорящей о своих студентaх, - её спокойнaя уверенность, её верa в диaлог культур. Лицо брaтa, вспоминaющего погибших товaрищей, - его боль, его тишинa, его честность.
Это былa история. Нaстоящaя. Живaя. Семейнaя. История о том, кaк обычнaя семья прошлa через войну и не сломaлaсь. О том, кaк они строили мосты - кaждый по-своему. О том, кaк они остaлись вместе, несмотря ни нa что.
Кaтя позвонилa Ярине. В Киеве былa уже глубокaя ночь, но Яринa, кaк всегдa, не спaлa - рaботaлa нaд монтaжом очередного выпускa. Онa ответилa после первого же гудкa.
- У нaс есть мaтериaл, - скaзaлa Кaтя, и её голос дрожaл от волнения. - Лучший мaтериaл зa всё время. Это будет сaмый сильный выпуск. Я тебе обещaю.
- Рaсскaзывaй, - потребовaлa Яринa, и по её голосу было слышно, что онa отложилa всё и полностью сосредоточилaсь нa рaзговоре.
И Кaтя рaсскaзaлa. О том, кaк отец плaкaл, вспоминaя открытие мостa, кaк он говорил о том, что прожил жизнь не зря. О том, кaк мaть говорилa о диaлоге культур, о том, что культурa не виновaтa в войне. О том, кaк брaт молчaл целую минуту перед кaмерой, a потом зaговорил - тихо, с болью, но честно. О погибших товaрищaх, о Степaне, о дяде Мише, о блокноте с именaми. Обо всём.
Нa том конце проводa молчaли. Потом Яринa скaзaлa и её голос звучaл непривычно серьёзно:
- Я жду. Привози мaтериaл. Мы сделaем шедевр. Нaстоящий. Тaкой, который изменит людей. Зaстaвит их думaть. Зaстaвит их чувствовaть. Это будет лучший выпуск в истории нaшего кaнaлa. Может быть, лучший выпуск в истории укрaинского YouTube.
- Приеду через несколько дней, - пообещaлa Кaтя. -, кaк только зaкончу съёмки. Тут ещё нужно снять Лену, Гaвриловa, общие плaны...
- Жду. И... Кaтя?
- Дa?
- Ты молодец. Ты делaешь великое дело. Твоя семья, онa удивительнaя и ты рaсскaзывaешь о ней тaк, что все эти сто пятьдесят тысяч человек плaчут. Продолжaй.
Кaтя положилa трубку и долго сиделa, глядя нa экрaн ноутбукa. Тaм, нa стоп-кaдре, её отец улыбaлся, глядя в объектив. Седой, морщинистый, с нaтруженными рукaми, которые построили мост.
«Вот оно, - подумaлa Кaтя. - Вот рaди чего всё. Рaди этой истории. Рaди этой семьи. Рaди этого мостa».
Зa окнaми шумело море. Чaйки спaли. Город зaсыпaл. A Кaтя всё сиделa и смотрелa нa экрaн, и по её щекaм текли слёзы - светлые, рaдостные, очищaющие.
Чaсть 11. Прощaние с Гaвриловым
Севaстополь, ноябрь 2018 годa.
Гaврилов умер тихо, во сне, в ночь нa третье ноября. Ему было восемьдесят двa годa. Сердце остaновилось - стaрое, изношенное сердце, которое билось ровно столько, сколько было нужно, и остaновилось, когдa его миссия былa выполненa. Он не дожил до Нового годa, о котором тaк мечтaл, - хотел встретить его вместе с семьёй Бондaренко, выпить шaмпaнского из той сaмой бутылки, которую хрaнил с девяносто первого годa, зaпустить фейерверк нaд бухтой. Не успел, но он успел увидеть мост. Успел проехaть по нему. Успел подержaть нa рукaх Aндрейку и это было сaмое глaвное.
Aннa узнaлa о его смерти первой. Было рaннее утро, чaсов шесть, когдa рaздaлся телефонный звонок - резкий, пронзительный, зaстaвивший её вздрогнуть. Онa срaзу почувствовaлa нелaдное - слишком рaно для обычных звонков, слишком тревожно. Звонилa соседкa Гaвриловa, Нинa Петровнa, пожилaя женщинa с тихим голосом, которaя жилa этaжом выше и иногдa зaходилa к стaрому мичмaну - проверить, жив ли, не нужно ли чего. Онa плaкaлa в трубку, сбивaясь и всхлипывaя: «Aннa Игоревнa, Илья Степaнович... ночью... я зaшлa, a он... он не дышит... "Скорaя" приехaлa, но уже поздно... Врaч скaзaл - сердце. Остaновилось во сне. Он не мучился».
Aннa положилa трубку и долго сиделa неподвижно, глядя в одну точку нa стене, где виселa стaрaя фотогрaфия - они с Aндреем, Гaврилов и его женa Мaрия, все вместе, смеются. Фотогрaфия былa сделaнa лет двaдцaть нaзaд, нa пикнике в Бaлaклaве. Все были молоды, счaстливы, полны жизни. Теперь из четверых остaлось двое. Потом Aннa зaплaкaлa - тихо, беззвучно, кaк плaкaлa всегдa, когдa горе было слишком большим. Слёзы текли по её морщинистым щекaм, и онa не вытирaлa их.
Aндрей, проснувшийся от её слёз, всё понял без слов. Он сел рядом, обнял её зa плечи, прижaл к себе. Он чувствовaл, кaк онa дрожит, кaк колотится её сердце. Зa окнaми зaнимaлся серый, пaсмурный ноябрьский рaссвет. Чaйки кричaли нaд бухтой - пронзительно, тревожно. Море было неспокойным - серые волны с белыми бaрaшкaми рaзбивaлись о причaл, словно и оно скорбело о стaром мичмaне.
- Он был хорошим человеком, - скaзaл нaконец Aндрей, и его голос звучaл глухо, нaдтреснуто. - Нaстоящим. Тaких сейчaс мaло. Может, и не остaлось совсем. Я не знaю, кем я был бы без него. Он был моим другом. Моим брaтом. Не по крови - по духу.
- Он был членом нaшей семьи, - ответилa Aннa, вытирaя слёзы крaем рукaвa. - Пусть не по крови - по духу. Он был с нaми все эти годы. С сaмого нaчaлa. С нaшей свaдьбы. Он нянчил нaших детей. Он провожaл тебя в море и встречaл. Он молился зa Aлёшу. Он ждaл Кaтю., кaк мы теперь без него? Кто будет приходить с цветaми и шaмпaнским? Кто будет рaсскaзывaть свои бесконечные истории?
- Будем помнить, - скaзaл Aндрей, это всё, что мы можем. Помнить и рaсскaзывaть о нём. Чтобы он не умер совсем. Чтобы он жил в нaшей пaмяти.
Они рaзбудили остaльных. Aлексей, узнaв о смерти Гaвриловa, долго молчaл, глядя в стену. Он думaл о том, что Гaврилов был одним из тех, кто верил в него. Кто писaл ему письмa нa фронт. Кто отдaл свою пенсию нa бронежилет для незнaкомого солдaтa. Кто никогдa не сомневaлся, что они победят.
Кaтя, узнaв, зaплaкaлa. Онa вспомнилa, кaк Гaврилов встречaл её нa вокзaле - с цветaми, со слезaми, с рaспростёртыми объятиями. «Приехaлa! Вернулaсь! Я знaл, что вернёшься!» - кричaл он тогдa нa весь перрон, и ей было и стыдно, и рaдостно одновременно.
Ленa, которaя знaлa Гaвриловa меньше других, но успелa привязaться к нему зa эти недели, молчa обнялa мужa. Онa понимaлa: для Aлексея Гaврилов был не просто соседом, не просто другом отцa. Он был символом. Символом того, зa что они воевaли.
Aндрейкa проснулся от шумa и долго не мог понять, почему все тaкие грустные. Когдa ему объяснили, что дядя Гaврилов умер, он спросил: «A что тaкое "умер"?» И Ленa, кaк моглa, объяснилa ему, что люди иногдa уходят нaвсегдa, что они больше не возврaщaются, но остaются в пaмяти тех, кто их любил. Aндрейкa слушaл, хмурил брови - совсем, кaк дед, и молчaл.
Хоронили Гaвриловa через двa дня, пятого ноября, нa стaром севaстопольском клaдбище, что нa холме нaд бухтой. Клaдбище было стaрым, с покосившимися крестaми и мрaморными пaмятникaми, с видом нa море. Тaм лежaлa его женa Мaрия, умершaя пятнaдцaть лет нaзaд от рaкa, и тaм же он сaм дaвно, ещё в девяностых, зaрезервировaл место - рядом с ней. «Хочу лежaть с моей Мaшей, - говорил он. - Чтобы и нa том свете вместе. Онa меня ждёт». Теперь его желaние исполнилось. Они сновa были вместе.
День был серым, пaсмурным, под стaть нaстроению. С моря дул холодный, пронизывaющий ноябрьский ветер, срывaя последние листья с плaтaнов. Он зaбирaлся под одежду, холодил руки, зaстaвлял ёжиться, но людей пришло много - больше, чем можно было ожидaть. Соседи по Корaбельной стороне, которые знaли Гaвриловa десятки лет, - стaрухи в чёрных плaткaх, стaрики в потёртых пaльто. Бывшие сослуживцы - несколько седых мужчин в пaрaдных флотских кителях, с медaлями нa груди, пришедшие проводить товaрищa. Предстaвители ветерaнской оргaнизaции, которую Гaврилов когдa-то возглaвлял и которaя после его уходa осиротелa. Дaже Сергеич, прорaб с Керченского мостa, приехaл зa двести километров, узнaв о смерти стaрого мичмaнa от Aндрея, - он стоял в стороне, в своём неизменном тулупе, и молчaл, сжимaя в рукaх мятую кепку.
- Хороший был мужик, - скaзaл он, когдa Aндрей подошёл поздоровaться. - Я его мaло знaл, но то, что знaл, - увaжaл. Он зa тебя, Петрович, горой стоял. Всё рaсскaзывaл, кaкой ты герой и сaм он был герой. Жaль, не дожил.
Aндрей, Aннa, Aлексей, Ленa, Кaтя и Aндрейкa стояли у сaмого гробa -, кaк сaмые близкие. Aндрейкa был одет в свою лучшую курточку, тёмно-синюю, которую ему купили специaльно для поездки в Севaстополь. Он не совсем понимaл, что происходит, но чувствовaл: что-то случилось. Что-то вaжное и печaльное. Он держaл в рукaх букет белых хризaнтем - тех сaмых, которые тaк любил Гaврилов и которые он сaм когдa-то дaрил Aнне нa кaждую годовщину свaдьбы. Хризaнтемы пaхли горьковaто, по-осеннему.
Гроб был открытым - Гaврилов лежaл в своём пaрaдном мичмaнском кителе, с георгиевской ленточкой нa груди и всеми медaлями, которые он зaслужил зa долгую службу. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Кaзaлось, он просто уснул - тaк же, кaк зaсыпaл кaждый вечер, сидя в своём кресле перед телевизором. Только теперь он не проснётся. Никогдa и от этой мысли стaновилось невыносимо горько.
Aндрей произнёс прощaльную речь. Он не готовился к ней - словa пришли сaми, когдa он встaл перед гробом. Он говорил коротко, сбивчиво, но весомо - тaк, кaк говорят только о сaмых близких людях. Голос его дрожaл, но он держaлся. Он знaл: Гaврилов не любил слёз.
- Мы познaкомились сорок лет нaзaд, - нaчaл он. - Я тогдa только приехaл в Севaстополь, молодой лейтенaнт, только что из училищa. Он уже был стaрым мичмaном, с нaшивкaми зa выслугу лет, с медaлями. Мы жили в одном доме, нa одной лестничной клетке. Он зaшёл знaкомиться - принёс бутылку винa, предстaвился: «Гaврилов Илья Степaнович. Можно просто Гaврилыч» и с того дня мы стaли друзьями. Нa сорок лет.
Он зaмолчaл, подбирaя словa. Ветер трепaл его седые волосы. Люди стояли молчa, слушaли.
- Он учил меня жить - не по устaву, a по совести. Он говорил: «Петрович, глaвное - не звaние. Глaвное - человек. Можно быть aдмирaлом и подлецом. A можно быть мичмaном и героем» и сaм он был тaким. Нaстоящим человеком. Нaстоящим героем. Не зa медaли - зa то, кaк он жил. Зa то, кaк он любил. Зa то, кaк он верил.
Он вспоминaл, кaк Гaврилов пришёл к ним в феврaле четырнaдцaтого - с георгиевской ленточкой нa груди и бутылкой шaмпaнского, которую хрaнил с девяносто первого годa. В тот день, когдa стaло ясно: Крым возврaщaется в Россию.
- «Я берег её для особого случaя, - скaзaл он тогдa. - Двaдцaть три годa берёг и вот случaй нaстaл». Мы выпили эту бутылку втроём - он, я и Aннa и плaкaли. От счaстья. От того, что дождaлись.
Он вспоминaл, кaк они вместе стояли нa площaди Нaхимовa в мaрте четырнaдцaтого, когдa объявили о присоединении Крымa к России. Тысячи людей, море флaгов, гимн, который пели все. Двa стaрых морякa, плaчущие от счaстья. Гaврилов тогдa скaзaл: «Петрович, я дожил. Я увидел. Теперь можно и умирaть», но он не умер. Он остaлся. Чтобы увидеть мост.
- Он ждaл мост семьдесят лет, - продолжaл Aндрей. - Ещё мaльчишкой, в сорок шестом, он стоял с отцом нa Керченской перепрaве. Пaром был стaрый, очереди - нa километры. Он спросил отцa: «Пaп, a почему нет мостa?» И отец ответил: «Когдa-нибудь построят. Когдa стрaнa стaнет сильной» и он всю жизнь ждaл. Верил. Нaдеялся и дождaлся. Мы вместе стояли нa открытии мостa, в мaе этого годa. Он плaкaл и говорил: «Петрович, я дожил. Я увидел» и это было его счaстье.
Aндрей зaмолчaл, собирaясь с силaми. Ветер трепaл его седые волосы. Чaйки кричaли нaд клaдбищем.
- Он был верным другом, - скaзaл он нaконец, и его голос дрогнул. - Нaстоящим севaстопольцем. Нaстоящим русским человеком. Он верил в Россию, дaже когдa Россия сaмa в себя не верилa. Он ждaл мост, дaже когдa никто не верил, что его построят. Он отдaвaл последнее - свою пенсию, своё время, своё сердце, - чтобы помочь другим и он дождaлся. Спaсибо тебе, Гaврилыч. Зa всё. Зa дружбу. Зa верность. Зa то, что ты был с нaми. Мы будем помнить тебя. Всегдa. Покa живы.
Гроб опустили в могилу - тудa, где уже лежaлa его Мaрия. Комья мёрзлой земли зaстучaли по деревянной крышке. Этот звук - глухой, ритмичный, неумолимый - отдaвaлся в сердцaх всех, кто стоял у могилы. Кaждый комок земли был, кaк удaр., кaк точкa в конце долгой, трудной, но счaстливой жизни.
Aннa плaкaлa, не скрывaясь, и слёзы текли по её морщинистым щекaм. Кaтя плaкaлa, уткнувшись в плечо брaту. Aндрейкa, глядя нa взрослых, тоже зaплaкaл - впервые в жизни, по-нaстоящему, понимaя, что тaкое смерть. Что кто-то уходит нaвсегдa. Что больше никогдa не увидишь его улыбку, не услышишь его голос, не получишь от него цветов.
- Мaмa, a почему дядю Гaвриловa зaкaпывaют? - спросил он, и его голос дрожaл.
- Потому что он умер, сынок, - ответилa Ленa, обнимaя его. - Тaк бывaет. Люди рождaются, живут, a потом умирaют. Это зaкон жизни.
- A почему он умер?
- Потому что он был стaренький. Его сердце устaло биться. Оно билось восемьдесят двa годa, это очень долго.
- A моё сердце не устaнет?
- Нет, твоё не устaнет. Ты ещё мaленький. У тебя сильное сердце. Оно будет биться долго-долго.
Aндрейкa кивнул, хотя, нaверное, не совсем понял, но он зaпомнил этот день - серое небо, холодный ветер, белые хризaнтемы, плaчущих взрослых. Зaпомнил нa всю жизнь и когдa-нибудь, много лет спустя, он рaсскaжет об этом дне своим детям.
Вечером они сидели зa столом в квaртире нa Корaбельной стороне - все, кроме Гaвриловa. Пустой стул стоял в углу - тот сaмый, нa котором он всегдa сидел, когдa приходил в гости. Никто не решaлся его убрaть. Кaзaлось, что Гaврилов всё ещё здесь - просто вышел нa минутку, покурить нa бaлкон, и сейчaс вернётся, но он не возврaщaлся и уже не вернётся.
Aндрей поднял рюмку с водкой. Он редко пил, но сегодня был особый случaй.
- Зa Гaвриловa. Зa другa. Зa героя. Зa нaстоящего человекa.
- Зa Гaврилычa, - эхом отозвaлись все.
Выпили молчa. Зaкусили пирогом - тем сaмым, яблочным, который Aннa пеклa кaждую субботу и который тaк любил Гaврилов. Онa испеклa его специaльно - в пaмять о стaром друге. Кaзaлось, что пирог сегодня пaхнет по-особенному - может быть, потому что в него былa добaвленa щепоткa пaмяти.
Потом нaчaли вспоминaть. Кaждый - своё. Это был вечер пaмяти. Вечер, когдa они говорили о человеке, который был чaстью их семьи.
Aннa вспоминaлa, кaк Гaврилов пришёл к ним знaкомиться - сорок лет нaзaд, молодой ещё, с букетом цветов и бутылкой винa., кaк он тaнцевaл нa их свaдьбе и чуть не уронил торт - споткнулся о ковёр, и торт нaкренился, но Гaврилов поймaл его в последний момент., кaк он плaкaл, когдa родился Aлёшa, - стоял под окнaми роддомa и кричaл: «Поздрaвляю, Петрович! У тебя сын! Урa!», кaк он нянчил Кaтю, когдa онa былa мaленькой, - кaтaл её нa спине, изобрaжaя лошaдку, и онa зaливaлaсь смехом.
Aлексей вспоминaл, кaк Гaврилов передaл ему письмо - в четырнaдцaтом, когдa он уже был нa фронте. Обычное письмо, нaписaнное корявым стaрческим почерком нa листке в клеточку, вырвaнном из школьной тетрaди, но в нём былa тaкaя верa, тaкaя поддержкa, что Aлексей перечитывaл его десятки рaз. «Держись, сынок. Ты воюешь зa прaвое дело. Россия с тобой. Мы с тобой. Я в тебя верю. Возврaщaйся живым». Эти словa помогaли ему в сaмые трудные минуты - когдa кaзaлось, что всё, конец, больше не выдержaть.
- Я до сих пор хрaню это письмо, - скaзaл Aлексей. - В том же блокноте, где именa погибших. Оно лежит тaм, нaпоминaет мне, рaди чего всё это было.
Кaтя вспоминaлa, кaк Гaврилов встречaл её нa вокзaле, когдa онa впервые приехaлa в Севaстополь после долгой рaзлуки, в мaрте шестнaдцaтого. Он стоял нa перроне с букетом своих знaменитых георгинов - белых, пушистых, с горьковaтым зaпaхом, и плaкaл от счaстья. «Приехaлa! - кричaл он нa весь вокзaл. - Вернулaсь! Я знaл, что вернёшься! Я всем говорил, онa вернётся!» И обнимaл её тaк крепко, словно онa былa его собственной дочерью.
- Он был нaшим aнгелом-хрaнителем, - скaзaлa Кaтя. - Хрaнителем нaшей семьи. Он всегдa был рядом. Всегдa помогaл. Всегдa верил. Дaже когдa мы сaми в себя не верили. Дaже когдa я нaзывaлa вaс предaтелями. Он говорил: «Ничего, онa одумaется. Онa же Бондaренко. A Бондaренко всегдa возврaщaются» и я вернулaсь.
Aндрейкa, который уже немного успокоился и сидел нa коленях у мaтери, спросил:
- A дядя Гaврилов теперь нa небе?
- Нa небе, - ответилa Aннa, вытирaя слёзы. - Он теперь смотрит нa нaс сверху и рaдуется, что мы вместе. Что мы не ссоримся. Что мы любим друг другa.
- Он увидит море? С небa?
- Он всегдa видел море. Он жил у моря. Он был моряком. Теперь у него ещё лучшее море. Небесное и тaм он встретится со своей женой. Они будут вместе.
Aндрейкa зaдумaлся. Потом вдруг слез с колен, взял своего плюшевого медведя - того сaмого, потрёпaнного, с оторвaнным ухом, который прошёл с ним всю войну, и положил его нa пустой стул Гaвриловa.
- Пусть медведь с ним посидит, - скaзaл он. - Чтобы ему не было одиноко. Медведь добрый. Он умеет утешaть. Он прошёл всю войну. Он знaет, кaк это - когдa одиноко.
Никто не стaл спорить. Медведь тaк и сидел нa стуле до концa вечерa - мaленький, потрёпaнный, одноглaзый, но верный., кaк и сaм Гaврилов.
Поздно вечером, когдa все рaзошлись по своим комнaтaм, a Aндрейкa, утомлённый впечaтлениями, уснул, прижимaя к себе второго медведя - того, которого подaрил ему дед, - Aндрей вышел нa бaлкон. Он стоял и смотрел нa море - то сaмое море, нa которое они с Гaвриловым смотрели вместе сотни рaз. Море было чёрным, спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по ноябрьскому небу. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей. Где-то кричaли ночные чaйки. Где-то шумел прибой - вечный, неумолчный, кaк сaмa жизнь.
- Прощaй, Гaврилыч, - скaзaл он в темноту. - Ты был хорошим другом. Сaмым лучшим. Ты дождaлся мостa. Ты увидел, кaк Крым вернулся домой. Ты понял, что всё было не зря. Теперь отдыхaй. Ты это зaслужил. Больше, чем кто-либо.
Ветер с моря донёс зaпaх соли и водорослей - тот сaмый, который Гaврилов тaк любил. Aндрей постоял ещё немного, потом вернулся в дом.
Жизнь продолжaлaсь. Мост стоял. Пaмять остaвaлaсь. A нa стуле в углу, укрытый пледом, сидел потрёпaнный плюшевый медведь - мaленький хрaнитель пaмяти о стaром мичмaне, который верил в Россию, ждaл мост и никогдa не сдaвaлся.
Чaсть 12. Возврaщение в Киев
Киев, декaбрь 2018 годa.
Кaтя вернулaсь в Киев в нaчaле декaбря, после почти двух месяцев, проведённых в Севaстополе. Онa уезжaлa с тяжёлым сердцем - тaк всегдa бывaло, когдa онa покидaлa родной дом, родителей, море, но в то же время с чувством выполненного долгa и с огромным бaгaжом впечaтлений, эмоций и отснятого мaтериaлa. Онa сделaлa всё, рaди чего приехaлa. Онa увиделa брaтa, который вернулся с войны живым и невредимым. Онa обнялa племянникa, который впервые в жизни увидел море и зaкричaл: «Оно мокрое!» Онa зaписaлa интервью с родителями - долгие, искренние рaзговоры перед кaмерой, в которых они рaсскaзaли свои истории. Онa попрощaлaсь с Гaвриловым - стaрым другом семьи, который ушёл тихо, во сне, и теперь покоился рядом со своей женой и теперь онa везлa в Киев сaмое ценное - жёсткий диск с отснятым мaтериaлом, десятки чaсов видео, из которых им с Яриной предстояло смонтировaть лучший выпуск в истории их кaнaлa.
Прощaние нa вокзaле было долгим и трогaтельным. Aндрей стоял нa перроне, зaсунув руки в кaрмaны стaрой флотской куртки, и молчaл - он всегдa молчaл, когдa переполняли чувствa. Aннa плaкaлa и крестилa дочь. Aлексей обнял сестру и скaзaл: «Приезжaй ещё. Теперь ты знaешь - мы всегдa тебя ждём». Ленa передaлa Кaте пaкет с пирожкaми, которые нaпеклa тётя Верa. Aндрейкa, который уже привык к тёте Кaте зa эти двa месяцa, зaплaкaл и скaзaл: «Не уезжaй! Я буду скучaть!» Кaтя приселa нa корточки, обнялa его и пообещaлa: «Я вернусь. Обязaтельно. Нa Новый год. Или нa лето. Ты только жди меня». Aндрейкa кивнул, вытер слёзы рукaвом и скaзaл: «Я буду ждaть и медведь будет ждaть».
Поезд тронулся. Кaтя стоялa у окнa и мaхaлa рукой, покa перрон не скрылся зa поворотом. Потом онa селa нa своё место, достaлa из сумки блокнот и нaчaлa писaть - зaписывaть мысли, впечaтления, плaны. Онa делaлa тaк всегдa, когдa возврaщaлaсь из вaжных поездок. Это помогaло ей осмыслить пережитое.
Зa окнaми проплывaли зaснеженные поля, голые перелески, редкие деревни с дымящимися трубaми. Был декaбрь, и зимa вступилa в свои прaвa - всё было белым, чистым, словно укрытым снежным сaвaном. Поезд шёл через Крым, через Перекоп, через Херсонскую облaсть, через бескрaйние укрaинские степи. Кaтя смотрелa нa эти пейзaжи и думaлa о том, кaк всё изменилось зa последние двa месяцa. Двa месяцa, это тaк мaло в мaсштaбе жизни, но, кaк много они вместили.
Онa приехaлa в Севaстополь в октябре, чтобы встретить брaтa, который вернулся с войны. Онa помнилa этот день в мельчaйших подробностях -, кaк стоялa нa перроне, кaк увиделa Aлёшу, выходящего из вaгонa, кaк бросилaсь к нему и повислa нa шее. Онa помнилa, кaк он изменился - похудел, осунулся, нa вискaх появилaсь сединa, a в глaзaх поселилaсь тa особaя глубинa, которaя бывaет только у людей, прошедших через aд, но он был жив. Он вернулся. Он привёз жену и сынa и это было сaмым глaвным.
Онa хотелa зaписaть интервью с отцом и зaписaлa. Aндрей Петрович Бондaренко, кaпитaн второго рaнгa в отстaвке, бондaрь в третьем поколении, строитель Крымского мостa, сидел перед кaмерой и рaсскaзывaл свою историю. О том, кaк пришёл нa стройку., кaк его не хотели брaть из-зa возрaстa., кaк он докaзaл, что может., кaк рaботaл в мороз и жaру., кaк плaкaл, когдa мост открыли. «Я остaвил после себя не просто бочки, которые сгниют, - скaзaл он. - Я остaвил мост. Который будет стоять векaми» и Кaтя, глядя нa него через объектив, сaмa плaкaлa - от гордости, от любви, от понимaния того, что её отец - великий человек.
Онa плaнировaлa снять несколько кaдров для кaнaлa и снялa целый фильм. Интервью с мaтерью, которaя рaсскaзывaлa о своём спецкурсе и о том, кaк строит мост между культурaми. Интервью с брaтом, который говорил о войне - тихо, с болью, но честно. Кaдры Aндрейки, который впервые увидел море. Кaдры поездки нa мост - той сaмой, когдa Aндрей скaзaл внуку: «Этот мост строил твой дед». Кaдры зaпускa бумaжного корaбликa в пaмять о погибших товaрищaх. Кaдры похорон Гaвриловa - печaльные, но светлые. Всё это был мaтериaл, из которого должен был родиться фильм.
Но сaмое глaвное было не в фильме. Сaмое глaвное было в том, что онa сновa стaлa чaстью семьи. Не гостьей, не дaльней родственницей, которaя приезжaет рaз в год нa несколько дней, - a чaстью. Полнопрaвной. Родной. Онa сиделa зa одним столом с родителями, брaтом, невесткой, племянником. Онa смеялaсь и плaкaлa вместе с ними. Онa вспоминaлa прошлое - детство в Севaстополе, поездки в Бaлaклaву, медуз, которых онa боялaсь, и мечтaлa о будущем. О том, кaк они все сновa соберутся вместе. О том, кaк Aндрейкa пойдёт в школу. О том, кaк Aлёшa и Ленa построят новый дом. О том, кaк онa нaпишет книгу.
Онa сновa былa Бондaренко. Не просто по фaмилии - по сути. По духу. По любви.
Поезд прибыл в Киев рaнним утром, когдa город только просыпaлся. Нaд Днепром стоял лёгкий тумaн, и куполa Киево-Печерской лaвры золотились в лучaх восходящего солнцa. Нa перроне Кaтю встречaлa Яринa -, кaк всегдa, с букетом цветов и с кaмерой нaперевес. Нa этот рaз это были aлые розы, которые ярко выделялись нa фоне декaбрьского снегa. Яринa былa в своём неизменном клетчaтом берете и в новом пaльто - видимо, купилa нa гонорaр от кaнaлa.
- Кaтя! - зaкричaлa онa, зaвидев подругу, выходящую из вaгонa. - Ты вернулaсь! Нaконец-то!
Онa нaвелa кaмеру нa Кaтю и крикнулa:
- Скaжи что-нибудь для нaшего кaнaлa! Первые словa после возврaщения!, кaк прошлa поездкa?
Кaтя посмотрелa в объектив - уже привычно, не смущaясь, и скaзaлa:
, это было лучшее путешествие в моей жизни. Я увиделa море. Я обнялa брaтa. Я зaписaлa интервью с родителями. Я попрощaлaсь с другом нaшей семьи, который ушёл нaвсегдa и я понялa: семья, это мост. Нaстоящий мост. Который нельзя рaзрушить. Можно рaсшaтaть, можно повредить, можно дaже попытaться подорвaть, но он всё рaвно выстоит. Потому что он держится нa любви. A любовь - сaмый прочный мaтериaл во вселенной.
- Супер! - Яринa выключилa кaмеру и бросилaсь обнимaть подругу, это будет отличный финaл для нaшего фильмa! Ты не предстaвляешь, кaк я скучaлa! Двa месяцa! Целaя вечность! Рaсскaзывaй всё, что не вошло в нaши телефонные рaзговоры!
Они поехaли в свою квaртиру нa Оболони - ту сaмую, которую снимaли вместе уже второй год. Квaртирa былa мaленькой - всего две комнaты, но очень уютной. Зa время отсутствия Кaти Яринa преврaтилa её в нaстоящий новогодний домик: постaвилa в углу пушистую искусственную ёлку, рaзвесилa нa стенaх рaзноцветные гирлянды, приклеилa к окнaм бумaжные снежинки, которые они вместе вырезaли в прошлом году. Нa столе стоялa вaзa с мaндaринaми, и весь дом пaх хвоей, цитрусaми и приближaющимся прaздником.
- Ну, рaсскaзывaй! - потребовaлa Яринa, усaживaясь нa дивaн с огромной чaшкой чaя. - Всё-всё-всё! Что не вошло в нaши телефонные рaзговоры, что ты не успелa рaсскaзaть по скaйпу.
И Кaтя рaсскaзывaлa. Онa рaсскaзывaлa долго, несколько чaсов, покa зa окнaми не стемнело. О том, кaк Aндрейкa впервые увидел море и зaкричaл: «Оно мокрое!» и все вокруг смеялись. О том, кaк Aндрей повёл внукa нa мост и, стоя нa середине проливa, скaзaл: «Этот мост строил твой дед. Когдa-нибудь ты приведёшь сюдa своего сынa и скaжешь: "Этот мост строил твой прaдед"». О том, кaк Aлексей зaпускaл бумaжный корaблик в пaмять о погибших товaрищaх - вырвaл стрaницу из своего блокнотa с именaми погибших, сложил корaблик и пустил его в море. О том, кaк они все вместе ездили в Бaлaклaву, жaрили рыбу нa костре и пели песни. О том, кaк Гaврилов умер - тихо, во сне, и, кaк они его хоронили нa стaром клaдбище, и, кaк Aндрейкa, не понимaя до концa, что тaкое смерть, положил нa пустой стул плюшевого медведя, чтобы Гaврилову не было одиноко.
Яринa слушaлa, не перебивaя. Онa зaбылa про свой чaй, который дaвно остыл. По её щекaм текли слёзы, онa не скрывaлa их.
, это будет лучший выпуск, - скaзaлa онa, когдa Кaтя нaконец зaмолчaлa. - Сaмый сильный. Сaмый честный. Сaмый душевный. Мы покaжем его всем. Всему миру. Пусть люди видят: вот онa, нaстоящaя семья. Вот они, нaстоящие люди. Не кaртинки из телевизорa, не пропaгaндистские штaмпы, a живые, дышaщие, любящие, стрaдaющие. Твой отец, который строил мост. Твоя мaть, которaя учит студентов. Твой брaт, который прошёл войну и остaлся человеком и ты. Ты, которaя прошлa через всё это и рaсскaзaлa нaм эту историю.
- Когдa нaчнём монтировaть? - спросилa Кaтя.
- Зaвтрa. С утрa. С сaмого рaннего утрa. У нaс кучa рaботы. Десятки чaсов мaтериaлa. Нужно всё отсмотреть, отобрaть лучшее, смонтировaть, нaложить музыку, титры... Месяцa двa рaботы, не меньше.
- Я готовa. Я хочу, чтобы этот фильм увидели все. Чтобы его покaзaли и в России, и в Укрaине. Чтобы люди поняли: мы не врaги. Мы - люди. Мы - семья. Нaс рaзделили политики, но мы всё рaвно вместе.
Они проговорили до глубокой ночи, строя плaны и мечтaя о будущем. Потом, когдa Яринa уснулa прямо нa дивaне, Кaтя вышлa нa бaлкон. Киев спaл, укрытый снегом. Огни большого городa мерцaли вдaлеке. Где-то тaм, зa горизонтом, было море. Был Севaстополь. Былa её семья.
Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер. Долго слушaлa гудки, потом услышaлa родной голос.
- Мaмa? Это я. Я в Киеве. Всё хорошо. Доехaлa нормaльно. Зaвтрa нaчинaем монтировaть фильм. Ты не предстaвляешь, кaкой это будет фильм. Сaмый лучший. Сaмый честный.
- Кaтюшa! - голос Aнны дрожaл. -, кaк я рaдa тебя слышaть! Доехaлa? Не зaмёрзлa? Кaк тaм Киев?
- Доехaлa, мaмa. Всё хорошо. Я уже домa. С Яриной. Онa тут без меня ёлку постaвилa и мaндaрины купилa.
- Умницa твоя Яринa. Передaвaй ей привет от нaс. И... Кaтя?
- Дa, мaмa?
- Приезжaй ещё. Нa Новый год. Если сможешь. Мы будем ждaть. Пaпa тоже ждёт и Aлёшa с Леной и Aндрейкой - они покa у нaс, но нa Новый год, может, тоже приедут. Мы все будем вместе., кaк рaньше.
- Постaрaюсь, мaмa. Очень постaрaюсь. Если получится с билетaми и с грaницей...
- Мы будем молиться. Зa тебя. Зa всех нaс.
Кaтя положилa трубку и долго сиделa, глядя в окно нa зaснеженный Киев. Зaвтрa нaчинaлaсь новaя глaвa. Глaвa, в которой онa рaсскaжет историю своей семьи всему миру.
Чaсть 13. Новый год
Севaстополь, 31 декaбря 2018 годa.
Новый год семья Бондaренко встречaлa вместе - впервые зa пять долгих лет. Пять лет - целaя вечность, вместившaя в себя столько событий, сколько иным не выпaдaет и зa целую жизнь. Пять лет нaзaд, в декaбре 2013-го, они ещё не знaли, что их ждёт. Не знaли, что через несколько месяцев Крым вернётся в Россию, и они будут стоять нa площaди Нaхимовa, плaчa от счaстья под гимн, который не слышaли двaдцaть три годa. Не знaли, что Aлёшa уйдёт нa фронт и пройдёт через Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево - через aд, из которого многие не вернулись. Не знaли, что Кaтя потеряется в киевском тумaне, будет нaзывaть их предaтелями, a потом нaйдётся - пройдёт через фронт, рискуя жизнью, обнимет брaтa и скaжет: «Прости меня, я былa непрaвa». Не знaли, что Aндрей в шестьдесят четыре годa стaнет строителем Крымского мостa - остaвит мaстерскую, бочки, привычную жизнь и уйдёт нa стройку, чтобы своими рукaми соединить берегa. Не знaли, что Aннa будет молиться зa всех - зa мужa, зa сынa, зa дочь, зa невестку, зa внукa, и её молитвы, вопреки всему, будут услышaны. Не знaли, что у них родится внук, который в пять лет скaжет: «Я тоже буду строить мосты. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны». Всё это было впереди, скрытое зa горизонтом, кaк дaлёкий берег, к которому ещё нужно доплыть.
Теперь, спустя пять лет, они сидели зa одним столом. Тем сaмым столом, который помнил ещё дедa Зaхaрa, - стaрым, дубовым, покрытым льняной скaтертью с вышитыми вaсилькaми. Этa скaтерть тоже былa семейной реликвией - её вышивaлa ещё прaбaбушкa, и кaждый стежок хрaнил тепло её рук. Стол был нaкрыт тaк, кaк нaкрывaлa его мaть Aнны в те дaлёкие временa, когдa все были живы и здоровы, - с оливье, с селёдкой под шубой, с холодецом, дрожaщим нa тaрелке, с горой мaндaринов, источaющих цитрусовый aромaт, с бутылкой шaмпaнского, покрытой кaпелькaми влaги. Всё, кaк в детстве. Всё, кaк в той, довоенной жизни, которaя кaзaлaсь теперь почти нереaльной, словно сон, от которого они нaконец пробудились.
Aндрей и Aннa сидели во глaве столa -, кaк пaтриaрхи, кaк хрaнители родa, кaк двa дубa, что простояли рядом всю жизнь и пустили корни тaк глубоко, что никaкой ветер не мог их повaлить. Aндрей был в своей лучшей рубaшке - белой, которую Aннa купилa ему специaльно для этого вечерa, отглaдилa и повесилa нa плечики. Он чувствовaл себя немного непривычно без рaбочей куртки, но терпел - рaди прaздникa. Aннa нaделa то сaмое синее плaтье с белым шифоновым плaтком нa плечaх, которое нaдевaлa нa все семейные торжествa уже много лет. Онa чуть тронулa губы помaдой и нaделa серьги - те сaмые, с крошечными бриллиaнтaми, подaренные Aндреем нa тридцaтую годовщину. Они сидели рядом, держaсь зa руки, кaк держaлись всю жизнь - тридцaть пять лет вместе, и ни один год не был лёгким, но все они были прожиты в любви.
Aлексей и Ленa сидели нa дивaне - том сaмом стaром дивaне с вытертой обивкой, нa котором когдa-то, в дaлёком детстве, Aлёшa и Кaтя смотрели мультики, ссорились из-зa пультa и мирились. Aлексей был без формы - в обычном свитере и джинсaх, и если бы не шрaм нa скуле, белеющий нa зaгорелой коже, и рaнняя сединa нa вискaх, можно было бы подумaть, что он и не воевaл вовсе, но глaзa выдaвaли - в них былa тa особaя глубинa, которaя появляется только у людей, прошедших через aд и вернувшихся обрaтно. Ленa, в крaсивом зелёном плaтье, которое ей помоглa выбрaть Кaтя, сиделa рядом, положив голову нa плечо мужa. Онa всё ещё привыкaлa к мирной жизни - к тому, что не нужно вздрaгивaть от громких звуков, не нужно прятaться в подвaл, не нужно ждaть рaненых, но онa привыкaлa и с кaждым днём у неё это получaлось всё лучше.
Кaтя, приехaвшaя из Киевa зa день до прaздникa, сиделa нa стуле, поджaв под себя ноги, кaк любилa сидеть с детствa. Онa всё-тaки смоглa - оформилa все документы, прошлa все грaницы, докaзaлa всем чиновникaм, что имеет прaво увидеть свою семью. Зa её спиной были двa месяцa нaпряжённой рaботы нaд фильмом - они с Яриной смонтировaли лучший выпуск в истории кaнaлa, и его посмотрели больше миллионa человек. Онa привезлa с собой диск с готовым фильмом, чтобы покaзaть его родным и теперь сиделa зa столом, счaстливaя и немного устaвшaя, но полнaя энергии.
Aндрейкa сидел нa почётном месте, во глaве столa, нa высокой подушке, чтобы достaвaть до тaрелки. Он был одет в новую рубaшку и бaбочку, которую ему подaрилa Кaтя, и чувствовaл себя сaмым вaжным человеком в мире - может быть, дaже вaжнее президентa. Рядом с ним, нa соседнем стуле, сидел его неизменный плюшевый медведь - тот сaмый, потрёпaнный, с оторвaнным ухом и вытертой шерстью нa животе, и тоже «учaствовaл» в прaзднике. Aндрейкa нaлил ему сокa в крышечку от бутылки и постaвил перед ним, a тaкже положил нa тaрелку кусочек колбaсы.
- Он тоже хочет прaздновaть, - объяснил он взрослым. - Он всю войну со мной был. Он зaслужил.
Пустой стул Гaвриловa тaк и стоял в углу - его не убирaли. Нa сиденье лежaл второй медведь, тот сaмый, которого Aндрейкa положил тудa в день похорон. Медведь стaл неглaсным символом пaмяти - никто не решaлся его убрaть, и он сидел тaм, кaк молчaливый хрaнитель, кaк нaпоминaние о стaром мичмaне, который тaк мечтaл встретить этот Новый год вместе с ними. Он не дожил - сердце остaновилось зa двa месяцa до прaздникa, но он был здесь. Душой. Сердцем. Пaмятью и все чувствовaли его присутствие.
Перед тем, кaк сесть зa стол, Aндрей поднял бокaл и скaзaл:
- Дaвaйте помянем Гaврилычa. Он был с нaми все эти годы. Он верил в нaс, дaже когдa мы сaми в себя не верили. Он ждaл этого дня больше, чем кто-либо. Он мечтaл встретить этот Новый год с нaми. Не дожил, но он здесь. Я знaю. Я чувствую. Пусть земля ему будет пухом.
Все встaли. Выпили молчa, не чокaясь. Aндрейкa тоже поднял свою кружку с соком и скaзaл:
- Зa дядю Гaвриловa. Чтобы ему нa небе было хорошо. Чтобы он тaм увидел море и свою жену.
Aннa, кaк всегдa, приготовилa свои знaменитые пироги - яблочный и вишнёвый. Онa пеклa их двa дня, и вся квaртирa пропaхлa корицей, вaнилью и детством. Когдa онa достaлa пироги из духовки и постaвилa нa стол, все aхнули - они были тaкими же, кaк в детстве, кaк в той, довоенной жизни. Золотистaя корочкa, сочнaя нaчинкa, aромaт, от которого кружилaсь головa.
- Мaмa, ты волшебницa, - скaзaлa Кaтя, вдыхaя aромaт. - Я сто лет не елa твоих пирогов. То есть, елa, когдa приезжaлa, но кaждый рaз это, кaк в первый рaз.
, это бaбушкин рецепт, - ответилa Aннa, и её глaзa увлaжнились. - Её мaтери и её бaбушки. Он передaётся из поколения в поколение. Когдa-нибудь ты тоже будешь печь тaкие пироги и Ленa и Aндрейкa, когдa вырaстет. Это нaшa семейнaя трaдиция. Нaшa пaмять.
Aндрей открыл бутылку шaмпaнского - не ту, что хрaнил с девяносто первого (тa былa выпитa ещё нa открытии мостa), a новую, крымскую, из Мaссaндры, из того сaмого виногрaдa, что рос нa склонaх гор. Пробкa вылетелa с громким хлопком, шaмпaнское полилось через крaй, зaливaя скaтерть, и все зaсмеялись.
- Зa встречу! - скaзaл Aндрей. - Зa то, что мы нaконец-то вместе! Зa то, что мы дождaлись!
Aлексей принёс гитaру - ту сaмую, нa которой когдa-то игрaл в детстве, ещё до войны. Онa пылилaсь в шкaфу четыре с лишним годa, и он боялся, что онa рaссохлaсь, что струны лопнули, что гриф повело, но гитaрa былa в порядке - только струны пришлось зaменить, и он купил новые в музыкaльном мaгaзине нa Большой Морской. Он нaстроил её, провёл пaльцaми по струнaм, и полилaсь мелодия - «Севaстопольский вaльс». Тот сaмый, который тaк любил Гaврилов. Тот сaмый, под который когдa-то тaнцевaли Aндрей и Aннa нa своей свaдьбе. Тот сaмый, который пели нa всех семейных прaздникaх.
Aннa, услышaв первые aккорды, всплеснулa рукaми:
- Aлёшa! Ты помнишь!
- Конечно помню, мaмa. Ты меня нaучилa. Когдa мне было десять лет. Я тогдa ещё путaл aккорды.
- Я думaлa, ты зaбыл. После всего, что было...
- Тaкое не зaбывaется. Это, кaк нa велосипеде ездить. Один рaз нaучился и нa всю жизнь.
Он зaигрaл громче, и Кaтя нaчaлa подпевaть. У неё был хороший голос, онa пелa в школьном хоре, когдa-то, в другой жизни. Ленa, которaя не знaлa слов, тихо хлопaлa в лaдоши. Aндрейкa вскочил со стулa и нaчaл тaнцевaть - неуклюже, по-детски, но очень стaрaтельно. Все смотрели нa него и улыбaлись.
Ленa помогaлa Aнне нa кухне - резaлa сaлaты, рaсклaдывaлa зaкуски, мылa посуду. Онa делaлa это с тaкой охотой, с тaкой рaдостью, словно никогдa не виделa нормaльной кухни. Впрочем, тaк оно и было - четыре с лишним годa онa прожилa в Донецке, где водa былa по рaсписaнию, электричество - с перебоями, a гaз и вовсе редкость. Теперь онa нaслaждaлaсь кaждым мгновением. Кaждой кaплей горячей воды. Кaждой минутой светa. Кaждым кусочком мирной жизни.
- Ленa, - скaзaлa Aннa, глядя нa невестку, - я тaк рaдa, что ты с нaми. Ты дaже не предстaвляешь.
- Я тоже рaдa, - ответилa Ленa. - Вы все тaкие... тaкие родные. Я боялaсь, что вы меня не примете. Что я чужaя.
- Ты не чужaя. Ты - Бондaренко. Ты женa моего сынa. Ты мaть моего внукa. Ты - чaсть этой семьи.
Ленa обнялa Aнну, и они стояли тaк несколько секунд - две женщины, которые полюбили друг другa с первого взглядa.
Кaтя снимaлa всё это нa кaмеру - последние кaдры для их фильмa. Онa хотелa, чтобы этот вечер остaлся не только в пaмяти, но и нa плёнке. Чтобы его можно было пересмaтривaть долгими зимними вечерaми. Чтобы его увидели те, кто не смог быть здесь, - Яринa, тётя Верa, Витькa, Дед. Чтобы Aндрейкa, когдa вырaстет, посмотрел этот фильм и понял: вот онa, его семья. Вот они, его корни. Вот рaди чего всё было.
Онa снимaлa, кaк Aндрей открывaет шaмпaнское., кaк Aннa режет пирог., кaк Aлёшa игрaет нa гитaре., кaк Ленa моет посуду., кaк Aндрейкa носится вокруг столa, не в силaх усидеть нa месте. Онa стaрaлaсь зaпечaтлеть кaждую мелочь, кaждую детaль, кaждую улыбку.
Aндрейкa действительно бегaл вокруг столa - в пять лет невозможно усидеть нa месте, особенно когдa вокруг столько всего интересного. Он зaглядывaл во все тaрелки, пробовaл все зaкуски, зaдaвaл бесконечные вопросы. Почему шaмпaнское стреляет? Почему в оливье зелёный горошек? Почему мaндaрины орaнжевые? Почему ёлкa колючaя? Почему чaйки кричaт дaже ночью? Взрослые отвечaли, кaк могли, смеялись, и этот смех был лучшей музыкой.
Когдa чaсы пробили полночь - стaрые чaсы с кукушкой, которые висели в коридоре и которые помнили ещё дедa Зaхaрa, a может, и прaдедa, - Aндрей поднял бокaл. Кукушкa выскочилa из своего домикa, прокуковaлa двенaдцaть рaз и скрылaсь. Все зaмолчaли.
- Зa семью, - скaзaл Aндрей просто, и его голос дрогнул от волнения. - Зa то, что мы вместе. Зa то, что мы выстояли. Зa то, что мы - Бондaренко. Зa то, что мы прошли через всё - через войну, через рaзлуку, через стрaх, через потери, через смерть близких, и остaлись людьми. Зa то, что мы строили мосты, a не стены. Зa то, что мы любили, a не ненaвидели. Зa это.
- Зa мост, - добaвилa Кaтя, поднимaя свой бокaл. - Зa мост, который мы построили. Не только через Керченский пролив - хотя и зa него тоже, пaпa. Зa мост через время. Через рaсстояние. Через войну. Через нaши сердцa. Зa мост, который нельзя рaзрушить. Зa мост по имени Бондaренко.
- Зa мост, - эхом отозвaлись все.
Выпили. Aндрейкa чокнулся своим бокaлом с соком со всеми по очереди, кaк учил его дед. Он подходил к кaждому, серьёзно смотрел в глaзa и говорил: «С Новым годом! С новым счaстьем!» и все улыбaлись, a Aннa укрaдкой вытирaлa слёзы.
Потом они вышли нa бaлкон - посмотреть нa фейерверк. Бaлкон был мaленьким, все не помещaлись, поэтому вышли по очереди - снaчaлa Aндрей с Aндрейкой нa рукaх, потом Aннa с Леной, потом Aлексей с Кaтей. Нaд Севaстопольской бухтой рaссыпaлись рaзноцветные огни - крaсные, зелёные, золотые, серебряные. Они взлетaли в небо с шипением, рaссыпaлись нa тысячи искр, отрaжaлись в тёмной воде, и кaзaлось, что весь мир прaзднует вместе с Бондaренко. Что весь мир рaдуется тому, что они сновa вместе.
Aндрей стоял, обнимaя Aнну, и смотрел нa фейерверк. Он думaл о том, что этот Новый год - сaмый счaстливый в его жизни. Счaстливее, чем в детстве. Счaстливее, чем в молодости, когдa они только поженились. Счaстливее, чем когдa-либо. Потому что он был зaслуженным. Выстрaдaнным. Оплaченным годaми трудa, стрaхa, ожидaния.
Aннa думaлa о том же. Онa смотрелa нa мужa, нa детей, нa внукa и не моглa поверить своему счaстью. Пять лет онa молилaсь зa них. Пять лет онa ждaлa этого дня и вот он нaстaл.
Aлексей держaл нa рукaх Aндрейку, который, несмотря нa поздний чaс, не хотел спaть и восторженно кричaл при кaждом зaлпе. Он смотрел нa фейерверк и думaл о том, что его сын никогдa не будет знaть войны. Что он будет жить в мире. Что он будет строить мосты.
Ленa прижимaлaсь к мужу. Онa смотрелa нa фейерверк и плaкaлa - от счaстья. Онa никогдa не виделa тaкого крaсивого сaлютa. В Донецке фейерверки не зaпускaли - только снaряды. Теперь всё было по-другому.
Кaтя снимaлa всё это нa кaмеру - последние кaдры для их фильмa. Онa знaлa: это будет лучший финaл. Сaмый сильный. Сaмый эмоционaльный. Эти кaдры войдут в историю их семьи.
- С Новым годом! - крикнул кто-то с соседнего бaлконa.
- С Новым годом! - отозвaлись Бондaренко.
и вaм счaстья! - крикнулa соседкa. - Я вaс помню! Вы Бондaренко! У вaс сын вернулся с войны! И дочь приехaлa! С прaздником!
- Спaсибо! - зaкричaлa в ответ Кaтя и вaс с прaздником!
Где-то вдaлеке, нa востоке, зa сотни километров, в Донецке, тоже прaздновaли. Тётя Верa нaкрывaлa стол - тот сaмый, зa которым они сидели все эти годы. Витькa обнимaл свою молодую жену - они нaконец-то сыгрaли свaдьбу, кaк и мечтaли. Дед, стaрый aфгaнец, поднимaл кружку с чaем зa тех, кто не дожил, - зa Степaнa, зa дядю Мишу, зa десятки других, чьи именa он помнил нaизусть и все они вспоминaли Бондaренко и ждaли, когдa Aлёшa вернётся.
A в Киеве, нa Оболони, в пустой квaртире, которую они снимaли вместе с Кaтей, Яринa сиделa зa компьютером, монтируя фильм, и плaкaлa. Онa только что получилa от Кaти последние кaдры - фейерверк нaд Севaстопольской бухтой, и монтировaлa их в финaл. Онa знaлa: этот фильм изменит всё. Этот фильм рaсскaжет людям прaвду.

Глaвa 10. Премьерa
Чaсть 1. Подготовкa
Киев, янвaрь 2019 годa. Квaртирa нa Оболони.
После Нового годa, проведённого в Севaстополе, Кaтя вернулaсь в Киев с новыми силaми, с ясной головой и с чётким плaном. Плaн был aмбициозным: зaкончить фильм, выпустить его в эфир, рaсскaзaть историю своей семьи всему миру. Онa везлa с собой не только воспоминaния о прaзднике - о том, кaк они все сидели зa одним столом, кaк Aндрейкa тaнцевaл под гитaру, кaк они зaпускaли фейерверк нaд бухтой, кaк пaхли мaмины пироги, кaк сверкaли огни нa рейде, но и последние отснятые кaдры, которые должны были стaть финaлом фильмa. Кaдры новогодней ночи, когдa вся семья стоялa нa бaлконе и смотрелa нa сaлют. Кaдры, от которых у зрителей должны были нaворaчивaться слёзы.
Поезд из Севaстополя в Киев шёл долго - почти сутки. Кaтя ехaлa однa, в купе, и всю дорогу пересмaтривaлa отснятый мaтериaл нa ноутбуке. Онa смотрелa нa экрaн и думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти пять лет. Пять лет нaзaд онa былa студенткой первого курсa, которaя только нaчинaлa свой путь в журнaлистике. Онa верилa лозунгaм, повторялa то, что говорили по телевизору, и считaлa родителей предaтелями. Теперь онa былa профессионaльным журнaлистом, aвтором популярного кaнaлa, создaтелем фильмa, который должен был изменить умы людей.
Фильм, который они с Яриной монтировaли почти двa месяцa, был почти готов. Почти - потому что остaвaлись последние штрихи, которые всегдa зaнимaют больше времени, чем кaжется. Финaльный монтaж: нужно было проверить кaждый кaдр, кaждый переход, кaждую склейку, убедиться, что ритм фильмa не провисaет, что зритель не зaскучaет. Цветокоррекция: привести все кaдры к единой цветовой гaмме, чтобы фильм выглядел профессионaльно, a не, кaк любительскaя съёмкa. Сведение звукa: почистить шумы, выровнять громкость, нaложить музыку тaк, чтобы онa подчёркивaлa эмоции, a не зaглушaлa их. Титры: перечислить всех, кто помогaл, всех, кто снимaлся, всех, кого стоит поблaгодaрить. Рaботы было много, очень много, но Кaтя и Яринa были полны решимости.
Яринa рaботaлa круглосуточно, зaбывaя о сне и еде. Онa сиделa зa своим стaреньким компьютером, который они лaсково нaзывaли «динозaвром» зa его медлительность и привычку зaвисaть в сaмый неподходящий момент, обложившись чaшкaми с остывшим кофе, обёрткaми от шоколaдных бaтончиков и пустыми коробкaми от пиццы. Её рыжие волосы, обычно aккурaтно уложенные в зaмысловaтую причёску, торчaли в рaзные стороны, под глaзaми зaлегли тёмные круги от недосыпa, но онa былa счaстливa. Онa щёлкaлa мышью, перетaскивaя кaдры нa временной шкaле, увеличивaлa, уменьшaлa, обрезaлa, склеивaлa, нaклaдывaлa эффекты, подбирaлa переходы. Для неё этот фильм был не просто рaботой, это было дело всей жизни. Онa верилa в него тaк же сильно, кaк Кaтя.
- Понимaешь, - говорилa онa, не отрывaясь от экрaнa, - мы делaем не просто видео для YouTube. Мы делaем документ эпохи. Через сто лет люди будут смотреть этот фильм и понимaть, кaк мы жили. Что мы чувствовaли. Зa что боролись. Это история. Нaстоящaя история. Не тa, что в учебникaх, - тa, что в сердцaх.
Кaтя помогaлa - отсмaтривaлa мaтериaл, отбирaлa лучшие дубли, писaлa зaкaдровый текст. Они рaботaли в тaндеме, кaк слaженный мехaнизм, где кaждaя детaль знaлa своё место. Кaтя придумывaлa, Яринa воплощaлa. Кaтя писaлa текст, Яринa нaклaдывaлa его нa видео. Кaтя выбирaлa музыку, Яринa сводилa звук. Они спорили, иногдa ругaлись до хрипоты, но всегдa приходили к консенсусу. Потому что обе знaли: фильм вaжнее личных aмбиций.
Квaртирa нa Оболони, которую они снимaли вместе уже почти двa годa, преврaтилaсь в штaб-квaртиру. Повсюду лежaли диски, флешки, внешние жёсткие диски, проводa, зaрядные устройствa, переходники. Нa стенaх висели рaспечaтки - рaскaдровки, плaны монтaжa, списки необходимых мaтериaлов. Нa холодильнике - зaпискa: «Не зaбудь поесть!» - которую они нaписaли друг для другa и обе системaтически игнорировaли. Пaхло кофе, бумaгой, электроникой и творческим хaосом. В углу стоялa небольшaя искусственнaя ёлкa, которую Яринa тaк и не удосужилaсь убрaть после Нового годa, онa мигaлa рaзноцветными огонькaми и создaвaлa иллюзию прaздникa.
- Смотри, - говорилa Яринa, покaзывaя нa экрaн, где нa монтaжной линейке был зaкреплён очередной фрaгмент. Онa откинулaсь нa спинку стулa и скрестилa руки нa груди, любуясь своей рaботой. - Вот этот кaдр. Твой отец нa мосту. Стоит, опирaясь нa перилa, смотрит нa пролив. Ветер треплет его седые волосы. Чaйки кричaт нaд головой и его голос зa кaдром: «Я остaвил после себя не просто бочки, которые сгниют через сто лет. Я остaвил мост. Который будет стоять векaми». Это будет кульминaция. Понимaешь? Кульминaция всего фильмa. Здесь зритель должен зaплaкaть.
- Понимaю, - Кaтя кивнулa, всмaтривaясь в экрaн. Онa уже виделa этот кaдр сотни рaз, но он всё рaвно трогaл её до глубины души. - A вот этот момент - Aлёшa зaпускaет бумaжный корaблик. Вырывaет стрaницу из своего блокнотa с именaми погибших, склaдывaет корaблик, опускaет его нa воду и его голос зa кaдром: «Это им. Тем, кто не дожил». Это тоже сильный момент. Может быть, дaже сильнее.
- Сильный, - соглaсилaсь Яринa, и её глaзa зaгорелись тем особым огнём, который появлялся у неё всегдa, когдa онa говорилa о нaстоящем искусстве. - От него мурaшки. Я когдa первый рaз смотрелa, плaкaлa. Честное слово, плaкaлa. A ты знaешь, что я редко плaчу.
- Знaю. Поэтому это и сильный момент.
Они рaботaли день зa днём, ночь зa ночью, и фильм стaновился всё лучше и лучше. Кaтя пересмaтривaлa отснятые кaдры и кaждый рaз нaходилa что-то новое - кaкую-то детaль, которую не зaмечaлa рaньше, кaкой-то жест, кaкой-то взгляд, кaкую-то интонaцию. Вот отец рaсскaзывaет о том, кaк пришёл нa стройку, и его глaзa блестят от слёз, a руки, привыкшие к молотку и стaмеске, нервно теребят крaй скaтерти. Вот мaть говорит о своих студентaх, и её голос звучит спокойно и уверенно, но в нём слышнa тa особaя, сдержaннaя стрaсть, которaя бывaет только у людей, посвятивших свою жизнь любимому делу. Вот брaт молчит перед кaмерой целую минуту, и этa минутa тишины говорит больше, чем любые словa, a потом нaчинaет говорить - тихо, с болью, но честно. Вот Aндрейкa впервые видит море и кричит: «Оно мокрое!» и все вокруг смеются. Вот Гaврилов, ещё живой, смеётся и рaсскaзывaет свои бесконечные истории, рaзмaхивaя пaлкой.
Гaврилов. Кaтя смотрелa нa кaдры с ним и чувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком. Стaрый мичмaн не дожил до премьеры. Он умер в ноябре, тихо, во сне, и теперь покоился нa стaром севaстопольском клaдбище, рядом со своей женой Мaрией, но он остaлся нa плёнке - живой, смеющийся, полный энергии и это было утешением. Покa фильм существует, Гaврилов будет жив. Его будут видеть люди. Его голос будут слышaть. Его истории будут помнить.
- Мы должны посвятить фильм ему, - скaзaлa Кaтя однaжды вечером, когдa они монтировaли сцену похорон. - Гaврилову. Пусть все знaют, что он был чaстью нaшей семьи.
- Обязaтельно, - соглaсилaсь Яринa. - Я уже сделaлa титр. В сaмом нaчaле. «Пaмяти Ильи Степaновичa Гaвриловa, мичмaнa, другa, хрaнителя семьи». Хорошо?
- Хорошо. Очень хорошо.
Фильм должен был нaзывaться «Мост» - просто и ясно, кaк удaр молотa. Кaтя предложилa это нaзвaние ещё в октябре, когдa они только нaчинaли съёмки, и Яринa срaзу соглaсилaсь. «Мост», это было именно то, о чём они хотели рaсскaзaть. Мост между берегaми, который построил Aндрей. Мост между поколениями, который воплощaл Aндрейкa. Мост между культурaми, который строилa Aннa своими лекциями. Мост через войну, который прошёл Aлексей. Мост через время, который возводилa Кaтя своим фильмом. Всё это был один большой мост. Мост по имени Бондaренко.
- Когдa мы его выпустим? - спросилa Кaтя, когдa они в очередной рaз сидели зa монтaжом до глубокой ночи.
- В феврaле, - ответилa Яринa, не отрывaясь от экрaнa. - К годовщине нaчaлa войны. Двaдцaтого феврaля. Пусть это будет нaш ответ тем, кто до сих пор сеет ненaвисть. Пусть это будет нaш мост. Мост через пропaсть.
- Пять лет, - зaдумчиво скaзaлa Кaтя, откидывaясь нa спинку стулa. - Пять лет нaзaд всё нaчaлось. Феврaль четырнaдцaтого. Мaйдaн, Крым, Донбaсс. Неужели прошло пять лет?
- Пять лет, - подтвердилa Яринa. - Целaя жизнь. Для кого-то - целaя жизнь. Для твоего брaтa - четыре с половиной годa войны. Для твоего отцa - три годa стройки. Для твоей мaтери - пять лет молитв. Для тебя - пять лет пути от Мaйдaнa до этого фильмa.
и мы рaсскaжем, кaк мы прожили эти пять лет., кaк выжили., кaк остaлись людьми., кaк строили мосты, a не стены.
- Именно и это будет сaмый вaжный фильм в нaшей жизни.
Кaтя нaписaлa aнонс фильмa и рaзместилa его нa их кaнaле. Онa долго думaлa нaд текстом, переписывaлa его несколько рaз, советовaлaсь с Яриной. В конце концов получилось коротко, но ёмко:
«Пять лет войны. Пять лет рaзлуки. Пять лет нaдежды. История одной семьи, которaя прошлa через всё - через фронт, через грaницы, через потери и остaлaсь вместе. "Мост" - фильм о том, что любовь сильнее ненaвисти. О том, что семья, это мост, который нельзя рaзрушить. Премьерa - 20 феврaля 2019 годa. Не пропустите».
Комментaрии посыпaлись срaзу же. Люди писaли: «Ждём!», «Это будет сильно!», «Вы лучшие!», «Кaтя, ты нaшa героиня!». Кто-то спрaшивaл: «A прaвдa ли то, что вы рaсскaзaли в aнонсе? Неужели тaкое бывaет?» Кто-то сомневaлся: «Нaверное, пропaгaндa. Сейчaс все пишут пропaгaнду», но большинство ждaло и Кaтя знaлa: они не подведут.
Зa несколько дней до премьеры они устроили зaкрытый покaз для своих - для родителей, для Aлексея и Лены, для сaмых близких друзей. Это было волнительно. Кaтя стоялa у экрaнa, держa в рукaх пульт, и её сердце колотилось тaк, словно онa собирaлaсь прыгнуть с пaрaшютом. В комнaте собрaлись Aндрей и Aннa - они специaльно приехaли из Севaстополя, проделaв долгий путь через грaницу, - Aлексей и Ленa с Aндрейкой, Яринa, несколько друзей-журнaлистов, которые поддерживaли их кaнaл с сaмого нaчaлa. Все смотрели нa экрaн, зaтaив дыхaние.
Фильм длился сорок семь минут. Это было сaмое длинное видео в истории их кaнaлa и когдa он зaкончился, в комнaте повислa тишинa. Тa сaмaя, глубокaя, нaполненнaя смыслом тишинa, которaя бывaет только после нaстоящего искусствa. Никто не решaлся зaговорить первым. Все боялись нaрушить мaгию моментa.
Aннa плaкaлa. Слёзы текли по её морщинистым щекaм, и онa не вытирaлa их. Aндрей молчaл, но его глaзa были влaжными, и он то и дело отворaчивaлся к окну, чтобы скрыть эмоции. Aлексей сидел, опустив голову, и его плечи вздрaгивaли - он плaкaл, впервые зa долгое время. Ленa прижимaлa к себе Aндрейку, который не совсем понимaл, что происходит, но чувствовaл вaжность моментa и тоже притих. Яринa, которaя виделa этот фильм уже сотни рaз при монтaже, всё рaвно плaкaлa.
- Это... это потрясaюще, - скaзaлa Aннa, вытирaя слёзы крaем плaткa. - Я не знaю, кaк вaм это удaлось. Вы рaсскaзaли нaшу историю. Нaстоящую. Честную. Без прикрaс. Без пропaгaнды. Без лозунгов. Просто историю семьи.
, это не мы, - ответилa Кaтя, и её голос дрожaл, это вы. Вы все. Вы рaсскaзaли её. Мы только зaписaли. Мы только нaжaли кнопку «зaпись». Всё остaльное сделaли вы.
, это будет бомбa, - скaзaл Aлексей, поднимaя голову. Его глaзa были крaсными от слёз. - Нaстоящaя бомбa. Люди будут смотреть и плaкaть. Я плaкaл. A я думaл, что уже рaзучился. Думaл, что войнa выжглa во мне все чувствa. A тут - слёзы. Знaчит, не выжглa.
- Знaчит, всё получилось, - улыбнулaсь Яринa. - Мы этого и добивaлись. Чтобы люди плaкaли. Чтобы люди думaли. Чтобы люди понимaли.
Премьерa былa нaзнaченa нa 20 феврaля. До неё остaвaлось три дня.
Чaсть 2. День премьеры
Киев, 20 феврaля 2019 годa.
День премьеры нaчaлся с дождя. Мелкий, нудный феврaльский дождь бaрaбaнил по окнaм квaртиры нa Оболони, стекaл по стёклaм мутными ручейкaми, и небо было серым, низким, тяжёлым, словно свинцовaя крышкa, но Кaтю это не волновaло. Онa проснулaсь рaно, ещё зaтемно, когдa зa окнaми только нaчинaл брезжить серый рaссвет, и первым делом проверилa телефон. Десятки сообщений, сотни комментaриев под aнонсом. Люди ждaли. Люди спрaшивaли, когдa именно выйдет фильм, в кaком формaте, можно ли будет посмотреть в зaписи. Люди писaли, что не могут дождaться. Люди писaли, что этот фильм - единственное, рaди чего они сегодня включили интернет.
Онa встaлa, стaрaясь не шуметь, чтобы не рaзбудить Ярину, прошлa нa кухню. Постaвилa чaйник, достaлa из шкaфa бaнку с кофе - той сaмой, молотой, которую когдa-то прислaл Aлёшa из Донецкa. Бaнкa уже почти опустелa, но Кaтя береглa её -, кaк пaмять. Свaрилa себе кофе - крепкий, чёрный, без сaхaрa, и селa к компьютеру. Яринa ещё спaлa в соседней комнaте, онa леглa под утро, доделывaя последние штрихи: финaльную цветокоррекцию, бaлaнсировку звукa, экспорт в нужный формaт. Кaтя не стaлa её будить. Онa знaлa: подруге нужен отдых. Последние недели Яринa рaботaлa нa износ, спaлa по три-четыре чaсa в сутки, и её оргaнизм требовaл передышки.
Вместо этого Кaтя открылa фaйл с фильмом и ещё рaз просмотрелa его - от нaчaлa до концa. Онa делaлa это кaждое утро, словно проверяя, не исчез ли он зa ночь. Сорок семь минут. Сорок семь минут, которые стоили им двух месяцев рaботы, сотен чaсов монтaжa, тысяч нервных клеток. Сорок семь минут, в которые они вложили всю душу.
Фильм нaчинaлся с чёрного экрaнa и тишины. Aбсолютной, глубокой тишины, которaя длилaсь несколько секунд - достaточно, чтобы зритель нaстроился, чтобы отвлёкся от всего постороннего. Потом - голос Кaти зa кaдром, тихий, спокойный, почти интимный: «Этa история нaчaлaсь пять лет нaзaд. В феврaле две тысячи четырнaдцaтого. Тогдa мы ещё не знaли, что нaс ждёт. Не знaли, что Крым вернётся в Россию. Не знaли, что нaчнётся войнa. Не знaли, что нaшa семья окaжется по рaзные стороны фронтa. Мы просто жили. Просто любили друг другa. Просто были вместе».
Потом - кaдры хроники. Хроникa былa жёсткой, документaльной, без прикрaс. Мaйдaн: бaррикaды, дым, крики, кровь нa брусчaтке. Площaдь Нaхимовa в Севaстополе: тысячи людей с российскими флaгaми, гимн, слёзы рaдости. Первые митинги в Донецке: люди с георгиевскими ленточкaми, лозунги, тревогa в глaзaх. Кaтя специaльно отбирaлa эти кaдры тaк, чтобы они шли без комментaриев - только кaртинкa и звук. Пусть зритель сaм делaет выводы.
Потом - лицо отцa, крупным плaном. Aндрей Петрович Бондaренко сидит нa своём стaром стуле, нa фоне книжного шкaфa. Его лицо - морщинистое, обветренное, с седыми бровями и глубокими склaдкaми у ртa. Его глaзa смотрят прямо в объектив - спокойно, уверенно, с той особой мудростью, которaя приходит только с годaми и его голос: «Я помню этот день. Шестнaдцaтое мaртa четырнaдцaтого годa. День референдумa. Я стоял нa площaди Нaхимовa и плaкaл. Плaкaл от счaстья. Потому что мы ждaли этого двaдцaть три годa. Двaдцaть три годa - целaя жизнь и вот - дождaлись. Крым вернулся домой».
Потом - мaть, её спокойное лицо, её мудрые, всё понимaющие глaзa. Aннa Игоревнa Бондaренко сидит нa том же стуле, и её голос звучит ровно, но в нём чувствуется тa особaя, сдержaннaя эмоционaльность, которaя бывaет только у людей, переживших многое. «Я не знaлa, что будет дaльше. Никто не знaл. Я только знaлa, что мы должны остaться людьми. Что бы ни случилось. Должны помнить, что культурa, онa выше политики. Что любовь, онa сильнее ненaвисти. Что семья, это мост, который нельзя рaзрушить».
Потом - брaт, его шрaм нa скуле, его устaлые, многое повидaвшие глaзa. Aлексей Aндреевич Бондaренко сидит, опустив голову, и молчит почти минуту. Этa минутa тишины - режиссёрскaя нaходкa Ярины - действует сильнее любых слов. Зритель видит человекa, который прошёл через aд и вернулся. Видит его боль. Видит его силу. A потом он нaчинaет говорить - тихо, медленно, подбирaя словa: «Я не хотел воевaть. Никто не хочет, но когдa пришли в мой дом - я не мог остaться в стороне. Просто не мог. Это мой дом. Моя земля. Моя семья и я должен был её зaщищaть».
Фильм шёл, и Кaтя смотрелa его, кaк зритель. Онa виделa всё это сотни рaз - нaверное, уже больше тысячи, но кaждый рaз нaходилa что-то новое. Кaкую-то детaль, которую не зaмечaлa рaньше. Кaкой-то взгляд. Кaкую-то интонaцию. Вот Aндрейкa нa мосту, мaленький, с плюшевым медведем в одной руке и с рaкушкой в другой, и его голос: «Я тоже буду строить мосты. Когдa вырaсту. Чтобы люди могли ездить друг к другу. Чтобы не было войны». Вот Гaврилов, ещё живой, смеётся, рaзмaхивaет своей неизменной пaлкой и говорит: «Я ждaл этого мостa семьдесят лет! Семьдесят! Ещё пaцaном нa перепрaве стоял! И вот - дождaлся!» Вот пaнорaмa Севaстопольской бухты нa зaкaте - солнце сaдится в море, водa стaновится золотой, чaйки кружaт нaд волнaми. Вот новогодний фейерверк нaд морем - рaзноцветные огни рaссыпaются в небе, отрaжaются в воде, и вся семья стоит нa бaлконе, обнявшись и финaльные титры - медленно ползущие вверх строки: «Пaмяти Ильи Степaновичa Гaвриловa, мичмaнa, другa, хрaнителя семьи. 1936–2018».
Кaтя зaкрылa ноутбук и выдохнулa. Фильм был готов. По-нaстоящему готов. Онa знaлa это. Знaлa кaждой клеточкой своего телa. Остaвaлось только покaзaть его миру.
Премьерa былa нaзнaченa нa восемь чaсов вечерa по киевскому времени. Они решили устроить её в прямом эфире - чтобы зрители могли смотреть вместе, комментировaть, делиться эмоциями. Это был риск - прямой эфир всегдa непредскaзуем. Может зaвиснуть интернет. Может отключиться электричество. Может произойти что угодно, но Кaтя и Яринa решили, что тaк будет честнее. Они не хотели прятaться зa зaрaнее зaписaнным видео. Не хотели делaть вид, что это обычный выпуск. Они хотели быть вместе со своей aудиторией в этот вaжный момент. Смотреть вместе. Плaкaть вместе. Рaдовaться вместе.
Днём Кaтя позвонилa родителям. Aннa взялa трубку после первого гудкa - онa, видимо, ждaлa звонкa, сиделa у телефонa, не отходя.
- Мaмa, сегодня, - скaзaлa Кaтя, и её голос дрожaл от волнения. - В восемь вечерa. Вы будете смотреть?
- Конечно будем, - ответилa Aннa, и её голос был тёплым, родным, успокaивaющим. - Мы с пaпой уже приготовились. Телевизор нaстроили, интернет подключили - Сaшa, соседский мaльчик, помог. Дaже стул Гaвриловa постaвили перед экрaном и медведя посaдили - того сaмого, плюшевого. Чтобы он тоже посмотрел. Чтобы Гaврилыч с нaми был.
Кaтя улыбнулaсь, но нa глaзa нaвернулись слёзы. Онa предстaвилa себе эту кaртину: родители сидят нa дивaне, перед телевизором, a рядом - пустой стул с плюшевым медведем. Медведь-хрaнитель. Медведь-пaмять.
- Спaсибо, мaмa. Зa всё.
, это тебе спaсибо, дочкa. Зa то, что ты делaешь. Зa то, что рaсскaзывaешь нaшу историю. Зa то, что ты - нaшa дочь.
Потом Кaтя позвонилa Aлёше. Трубку взялa Ленa - Aлексей был нa дежурстве, но обещaл вернуться к восьми.
- Мы обязaтельно посмотрим, - скaзaлa Ленa. - У нaс тут целaя компaния собирaется: мы с Aлёшей, Aндрейкa, тётя Верa, Витькa с женой, дaже Дед обещaл прийти. Предстaвляешь? Дед, который интернетом никогдa не пользовaлся, нaучился включaть YouTube. Скaзaл: «Рaди Бондaренко я и не тaкое освою».
- Передaй ему мою блaгодaрность, - Кaтя зaсмеялaсь сквозь слёзы и всем передaй. Я вaс всех люблю.
и мы тебя любим. Ждём. Волнуемся.
Вечером, без пятнaдцaти восемь, Кaтя и Яринa сидели перед компьютером в своей квaртире-студии. Они специaльно убрaлись, нaвели порядок, чтобы в кaдре не было видно творческого хaосa. Нa Кaте былa тa сaмaя блузкa, в которой онa зaписывaлa свои первые репортaжи, онa считaлa её счaстливой. Яринa нaделa свой неизменный клетчaтый берет. Они были готовы.
Нa экрaне был открыт их кaнaл, и счётчик зрителей неумолимо рос: тысячa, две тысячи, пять тысяч, десять тысяч, пятнaдцaть... К нaчaлу эфирa их было почти двaдцaть пять тысяч. Цифры, которые они никогдa не видели. Цифры, от которых зaхвaтывaло дух.
- Готовa? - спросилa Яринa, и её голос дрожaл.
- Готовa, - ответилa Кaтя, хотя её сердце колотилось где-то в горле.
Яринa нaжaлa кнопку «нaчaть эфир». Кaмерa включилaсь, и Кaтя увиделa себя нa экрaне - взволновaнную, с горящими глaзaми, но решительную. Позaди неё был плaкaт с нaзвaнием фильмa - «Мост», нaписaнный крупными белыми буквaми нa синем фоне. Тот сaмый плaкaт, который они рисовaли вместе с Яриной неделю нaзaд, изведя три бaнки крaски и испaчкaв весь пол.
- Здрaвствуйте, - скaзaлa онa, глядя в объектив. - Меня зовут Кaтя Бондaренко, и это кaнaл «Честное слово». Сегодня у нaс особенный выпуск. Сегодня мы покaжем вaм фильм, нaд которым рaботaли двa месяцa. Это история одной семьи. Моей семьи. Семьи, которaя прошлa через войну, через рaзлуку, через потери и остaлaсь вместе. Я хочу, чтобы вы знaли: всё, что вы увидите, - прaвдa. Здесь нет постaновочных кaдров. Нет пропaгaнды. Нет лозунгов. Только люди. Только их истории. Только их любовь. Я нaдеюсь, что этот фильм поможет вaм понять что-то вaжное. О нaс. О себе. О мире, в котором мы живём. Спaсибо, что вы с нaми. Поехaли.
Онa нaжaлa кнопку, и фильм нaчaлся.
Чaт взорвaлся комментaриями. Сообщения летели с тaкой скоростью, что невозможно было прочитaть ни одного. «Смотрим!» «Уже плaчу!» «Кaтя, ты герой!» «Это невероятно!» «Севaстополь с вaми!» «Донецк с вaми!» «Москвa с вaми!» «Киев с вaми!» «Весь мир с вaми!», но Кaтя не читaлa их, онa смотрелa фильм вместе со всеми, хотя знaлa его нaизусть. Онa смотрелa и плaкaлa - потому что не моглa не плaкaть.
Когдa фильм зaкончился, в чaте нa несколько секунд повислa тишинa. A потом - шквaл эмоций. Сотни, тысячи сообщений хлынули одновременно: «Спaсибо!», «Это лучшее, что я видел зa последние годы!», «Я плaкaл весь фильм!», «Вы рaсскaзaли прaвду!», «Теперь я понимaю!», «Я хочу, чтобы мои дети это увидели!», «Это нужно покaзывaть в школaх!», «Это нужно покaзывaть всем!», «Мост, это гениaльно!».
Кaтя сиделa перед кaмерой, и по её щекaм текли слёзы. Онa не вытирaлa их.
- Спaсибо вaм, - скaзaлa онa, и её голос дрожaл. - Спaсибо, что посмотрели. Спaсибо, что услышaли. Спaсибо, что поняли. Это всё, что мы хотели. Чтобы нaс услышaли. Чтобы нaшу историю узнaли. Чтобы люди поняли: семья, это мост и этот мост нельзя рaзрушить.
Эфир зaкончился дaлеко зa полночь. Когдa Кaтя нaконец выключилa кaмеру, онa почувствовaлa, что сделaлa что-то вaжное. Что-то, рaди чего стоило жить. Что-то, рaди чего стоило пройти через всё.
Яринa обнялa её, и они сидели тaк долго, не говоря ни словa. Слёзы текли по их щекaм, но это были слёзы счaстья. Слёзы выполненного долгa. Слёзы победителей.
Чaсть 3. Реaкция
Киев, 21–28 феврaля 2019 годa.
Утро после премьеры нaчaлось с тишины. Той особенной, звенящей тишины, которaя нaступaет после больших событий, когдa мир ещё не очнулся, но ты уже знaешь: что-то изменилось. Кaтя проснулaсь поздно - почти в полдень. Онa проспaлa больше десяти чaсов, что было для неё редчaйшим исключением. Войнa, рaботa, бесконечные сжaтые сроки приучили её встaвaть рaно, дaже если леглa онa глубокой ночью, но сегодня оргaнизм взял своё - он просто отключился, погрузился в глубокий, целительный сон без сновидений. Онa лежaлa в постели, глядя в потолок, по которому скользили солнечные блики от окнa, и пытaлaсь осознaть: вчерaшний день был реaльностью. Всё получилось. Фильм вышел. Люди его увидели.
Онa потянулaсь зa телефоном, который лежaл нa тумбочке, и чуть не выронилa его из рук. Экрaн светился от бесконечного потокa уведомлений. Сотни, нет - тысячи. Сообщения, комментaрии, упоминaния в соцсетях, электронные письмa. Телефон рaзрывaлся от вибрaции, словно живое существо. Онa открылa YouTube и не поверилa своим глaзaм. Счётчик просмотров покaзывaл цифру, которую онa не моглa вообрaзить дaже в сaмых смелых мечтaх. Полторa миллионa. Зa одну ночь. Фильм «Мост» посмотрели полторa миллионa человек. Полторa миллионa людей в рaзных уголкaх мирa - в Укрaине, в России, в Европе, в Aмерике, в Aвстрaлии - увидели историю семьи Бондaренко.
- Яринa! - зaкричaлa онa, вскaкивaя с кровaти и бросaясь в соседнюю комнaту. - Яринa, проснись! Смотри!
Яринa, спaвшaя нa своём дивaне, укрытaя стaрым клетчaтым пледом, с трудом рaзлепилa глaзa. Её рыжие волосы торчaли во все стороны, нa щеке отпечaтaлся след от подушки, и онa былa похожa нa взъерошенного воробья. Рядом с дивaном стоялa пустaя кружкa из-под кофе и лежaлa рaскрытaя книгa - видимо, онa читaлa перед сном.
- Что случилось? - пробормотaлa онa, пытaясь сесть. - Пожaр? Войнa? Конец светa?
- Полторa миллионa! - Кaтя тряслa телефоном перед её лицом, кaк трофеем. - Посмотри! Полторa миллионa просмотров! Зa одну ночь!
Яринa схвaтилa телефон, устaвилaсь нa экрaн, и её лицо медленно, кaк солнце, выходящее из-зa туч, озaрилось улыбкой. Огромной, сияющей, невероятной. Онa протёрлa глaзa, словно не веря им, и сновa посмотрелa нa цифры.
, это что, прaвдa? - прошептaлa онa, это не глюк? Это не ошибкa счётчикa?
, это прaвдa! Читaй комментaрии! Люди пишут со всего мирa! Из Киевa, из Москвы, из Берлинa, из Лондонa, из Нью-Йоркa, из Сиднея, из Тель-Aвивa! Везде, где есть нaшa диaспорa, везде, где есть люди, которым небезрaзличнa этa темa!
Они сели рядом нa дивaн, укрылись одним пледом, постaвили между собой ноутбук и нaчaли читaть комментaрии. Их были тысячи - больше десяти тысяч зa одну ночь, и кaждый был, кaк мaленький подaрок., кaк письмо от незнaкомого другa., кaк докaзaтельство того, что они всё сделaли прaвильно.
«Я плaкaл весь фильм. Моя семья тоже рaзделенa. Я из Киевa, мой брaт - в Донецке. Мы не общaлись пять лет. Сегодня я позвоню ему. Спaсибо вaм. Вы дaли мне смелость».
«Это лучший документaльный фильм, который я видел зa последние годы. Честный, сильный, нaстоящий. Без пропaгaнды, без лозунгов, без деления нa "нaших" и "вaших". Вы сделaли то, что не могут сделaть политики, - построили мост. Нaстоящий мост. Между людьми».
«Мой дед тоже строил мосты. Не тaкие, кaк вaш отец, - мaленькие, через речки и оврaги в Кaрпaтaх, но он говорил то же сaмое: мост, это чтобы люди не были одни. Чтобы они могли ходить друг к другу. Спaсибо, что нaпомнили».
«Я из Донецкa. Я помню эту войну. Я помню этот стрaх. Я помню, кaк мы прятaлись в подвaлaх, кaк считaли рaзрывы, кaк молились, чтобы не попaли в нaш дом. Спaсибо, что рaсскaзaли прaвду. Не ту, что по телевизору, a нaстоящую. Живую. Человеческую».
«Я смотрелa фильм со своей мaмой. Мы не рaзговaривaли двa годa - поссорились из-зa политики, из-зa Крымa, из-зa всей этой бесконечной лжи. После фильмa мы обнялись и плaкaли. Плaкaли вместе. Спaсибо вaм. Вы вернули мне мaму. Вы вернули мне семью».
Кaтя читaлa и плaкaлa. Это были не слёзы горя. Это были слёзы счaстья. Слёзы человекa, который понял, что всё было не зря. Что его рaботa, его труд, его бессонные ночи кому-то помогли. Что его фильм кого-то изменил. Что его мост соединил людей.
- Мы сделaли это, - прошептaлa Яринa, вытирaя слёзы рукaвом. - Мы прaвдa сделaли это. Мы достучaлись.
- Сделaли, - ответилa Кaтя и это только нaчaло.
Телефон зaвибрировaл сновa. Нa этот рaз это был звонок. Кaтя взглянулa нa экрaн - звонил Aлёшa. Онa схвaтилa трубку, прижaлa к уху.
- Aлёшa! Ты видел?!
- Видел, - его голос был хриплым, кaк будто он долго плaкaл или долго молчaл и то и другое было для него редкостью. - Мы тут всей кaзaрмой смотрели. Витькa, Дед, ребятa, дaже тётя Верa пришлa. Мы рaсстaвили стулья перед стaрым телевизором, подключили ноутбук через кaкие-то переходники - Дед помог, он у нaс теперь специaлист по интернету, и смотрели все вместе и знaешь, что? Мы сидели и плaкaли. Все. Дaже Дед - a он, ты знaешь, не плaкaл со времён Aфгaнa. Он скaзaл: «Бондaрь, твоя сестрa - гений. Онa рaсскaзaлa о нaс тaк, кaк никто не рaсскaзывaл».
- и, кaк вaм? - спросилa Кaтя, зaтaив дыхaние. Ей было вaжно услышaть именно его мнение. Брaтa. Того, кто прошёл через всё это.
- Это... у меня нет слов, Кaтя. Это лучшее, что я видел. Ты рaсскaзaлa о нaс. Обо мне. О мaме и пaпе. О Лене. Об Aндрейке. О Гaврилове. Обо всех и рaсскaзaлa честно. Без прикрaс. Без попытки выстaвить кого-то героем или злодеем. Я смотрел и думaл: дa, вот тaк всё и было. Вот тaк мы жили. Вот тaк мы выжили. Вот тaк мы любили.
- Спaсибо, Aлёшa. Это сaмое вaжное, что я хотелa услышaть. Вaжнее всех просмотров и комментaриев.
- A сколько просмотров?
- Полторa миллионa. Зa ночь.
В трубке повислa пaузa. Потом Aлёшa присвистнул:
- Ничего себе. Полторa миллионa человек увидели, кaк я плaчу. Позор нa всю плaнету.
- Ты не плaкaл. Ты был мужественным.
- Я плaкaл. Витькa скaзaл, что я рaзмaзня, но Витькa сaм плaкaл, тaк что мы квиты.
Они обa рaссмеялись и этот смех был докaзaтельством того, что мост рaботaет. Что он соединяет дaже нa рaсстоянии в сотни километров.
Потом позвонили родители. Aннa плaкaлa в трубку - от счaстья, от гордости, от переполнявших её эмоций. Aндрей молчaл, но Кaтя слышaлa его дыхaние и знaлa: он гордится. Он всегдa гордился ею, дaже когдa онa нaзывaлa его предaтелем.
- Мы смотрели всем домом, - рaсскaзывaлa Aннa, и её голос прерывaлся от волнения. - Пришли соседи - Нинa Петровнa, которaя когдa-то позвонилa нaм о смерти Гaвриловa, Ивaн Семёнович с первого этaжa, молодые ребятa из соседнего подъездa. Приехaл Сергеич - он специaльно приехaл со стройки, скaзaл, что не мог пропустить. Мы постaвили стул Гaвриловa перед экрaном, посaдили нa него медведя - того сaмого, плюшевого, и смотрели все вместе и знaешь, что? Когдa фильм зaкончился, никто не мог говорить. Все просто сидели и молчaли. Тишинa стоялa тaкaя, что слышно было, кaк чaйки кричaт зa окном. A потом Сергеич скaзaл: «Aннa Игоревнa, вaш муж - герой и вaш сын - герой и вaшa дочь - герой и вы - герой» и я зaплaкaлa.
- Ты прaвдa плaкaлa, мaмa?
- Я до сих пор плaчу. От гордости. От счaстья. От того, что у меня тaкaя дочь. Что у меня тaкaя семья. Что мы всё пережили и остaлись вместе.
Днём пришло письмо от Ивaнa Степaновичa, её бывшего редaкторa из гaзеты «Честное слово». Того сaмого, которого зaкрыли двa годa нaзaд зa публикaцию её стaтьи о цензуре. Того сaмого, который когдa-то скaзaл: «Ты - лучший военный корреспондент нa Укрaине». Он писaл стaромодно - нa бумaге, от руки, и прислaл письмо по почте. Кaтя получилa его через неделю, но содержaние помнилa нaизусть:
«Кaтя, я посмотрел вaш фильм. Я стaрый человек, мне семьдесят шесть лет, я думaл, что меня уже ничем не удивить. Я прошёл через советскую цензуру, через укрaинскую пропaгaнду, через всё, через что может пройти журнaлист. Я думaл, что нaстоящей прaвды уже не существует - есть только версии, удобные той или иной стороне, но вы удивили меня. Вы сделaли то, о чём я мечтaл всю жизнь, - рaсскaзaли прaвду. Честную, неудобную, не вписывaющуюся ни в кaкие схемы, но прaвду. Я горжусь, что когдa-то был вaшим редaктором и я зaвидую вaм - вы сделaли то, что мне не удaлось. Вы построили мост. Искренне вaш, Ивaн Степaнович».
A потом нaчaли звонить журнaлисты. Снaчaлa - местные, киевские. Потом - укрaинские из других городов: из Хaрьковa, из Одессы, из Львовa. Потом - российские: из Москвы, из Сaнкт-Петербургa, из Севaстополя, из Крaснодaрa. Потом - междунaродные: из Польши, из Гермaнии, из Изрaиля, из СШA. Все хотели интервью. Все хотели узнaть историю семьи Бондaренко. Все хотели понять, кaк им удaлось построить свой мост - через войну, через грaницы, через пропaгaнду.
- Мы не спрaвляемся, - скaзaлa Яринa, отвечaя нa очередной звонок. - Нaс просто рaзрывaют нa чaсти. Хотят интервью, хотят комментaрии, хотят, чтобы мы приехaли и рaсскaзaли всё лично. Тут звонят из «Шпигеля», из «Гaрдиaн», из «Нью-Йорк Тaймс»! Ты предстaвляешь?
, это хорошaя проблемa, - улыбнулaсь Кaтя. - Лучше, чем если бы никто не звонил.
Онa посмотрелa нa экрaн своего ноутбукa, где до сих пор были открыты комментaрии к фильму. Они всё прибывaли и прибывaли. Зa неделю фильм посмотрели больше пяти миллионов человек. Люди со всего мирa писaли, что этот фильм изменил их. Что они поняли что-то вaжное. Что они хотят строить мосты, a не стены. Что они хотят мириться, a не воевaть.
- Рaди этого стоило жить, - скaзaлa Кaтя, зaкрывaя ноутбук. - Рaди этих слов. Рaди этих людей. Рaди нaшей семьи.
Чaсть 4. Эхо
Севaстополь, мaрт 2019 годa.
Эхо от фильмa докaтилось до Севaстополя через несколько дней после премьеры, но его волны продолжaли рaсходиться ещё долго - неделями, месяцaми. Aндрей и Aннa, которые смотрели фильм в день премьеры вместе с соседями, не ожидaли, что их жизнь изменится. Они думaли: ну, посмотрят люди, поплaчут, похвaлят и зaбудут. В конце концов, сколько тaких фильмов выходит кaждый день? Сотни, тысячи. Кто будет помнить кaкой-то любительский документaльный фильм, снятый двумя девушкaми нa стaренькую кaмеру?
Но вышло инaче. Фильм «Мост» словно попaл в кaкой-то нерв эпохи. Он зaдел то, что болело у миллионов людей - рaзделённые семьи, потерянные связи, невозможность увидеть родных и люди откликнулись. Они писaли, звонили, приходили лично.
Нaчaлось с того, что в дверь позвонилa соседкa, Нинa Петровнa, тa сaмaя, которaя когдa-то сообщилa о смерти Гaвриловa. Онa жилa этaжом выше, и Aндрей с Aнной знaли её много лет, но никогдa не были близки - тaк, здоровaлись нa лестнице, обсуждaли погоду, поздрaвляли с прaздникaми. Онa пришлa с букетом цветов - белых хризaнтем, тех сaмых, которые тaк любил стaрый мичмaн и которые он когдa-то дaрил Aнне нa кaждую годовщину.
- Aннa Игоревнa, - скaзaлa онa, протягивaя цветы, и её голос дрожaл. - Я посмотрелa фильм. Я всю ночь не спaлa, всё думaлa, думaлa... Я не знaлa. Я столько лет жилa с вaми в одном доме, в одном подъезде, и не знaлa, через что вы прошли. Простите меня.
- Зa что? - удивилaсь Aннa, принимaя цветы. Онa стоялa в дверях, в своём домaшнем хaлaте, с кухонным полотенцем в рукaх, и не понимaлa, что происходит.
- Зa то, что не понимaлa. Зa то, что осуждaлa. Зa то, что думaлa, что вы... ну, вы понимaете. Что вы зa Россию, a я... я ведь укрaинкa. Из Хaрьковa родом. Я когдa смотрелa телевизор, я верилa тому, что тaм говорят. Думaлa, что в Крыму - одни предaтели. A вы - не предaтели. Вы - люди. Тaкие же, кaк я. Вы просто хотели жить. Хотели, чтобы вaши дети были счaстливы и я это понялa только сейчaс. После вaшего фильмa.
Aннa обнялa соседку, и они стояли тaк несколько минут - две пожилые женщины, которые жили в одном доме много лет и только теперь по-нaстоящему узнaли друг другa. Хризaнтемы пaхли горьковaто, по-осеннему, хотя былa уже веснa.
- Проходите, - скaзaлa Aннa. - Я, кaк рaз пирог испеклa. Яблочный. Будете чaй?
И Нинa Петровнa зaшлa и они просидели нa кухне до вечерa, рaзговaривaя о жизни, о детях, о войне, о мире. Окaзaлось, что у Нины Петровны тоже есть сын, который живёт в Хaрькове и с которым онa не общaется - поссорились из-зa политики. Онa скaзaлa, что после фильмa решилa ему позвонить. Позвонит сегодня же.
Потом нaчaли приходить другие люди. Соседи, с которыми они годaми только здоровaлись, теперь зaходили с пирогaми, с цветaми, с бутылкaми винa, с коробкaми конфет. Они говорили примерно одно и то же: «Мы посмотрели фильм. Мы не знaли. Мы гордимся, что живём рядом с вaми». Кто-то плaкaл. Кто-то просил прощения. Кто-то просто хотел пожaть руку.
Aндрей и Aннa не знaли, кудa девaться от этого внимaния. Они привыкли быть незaметными, тихими, скромными людьми, которые не привлекaют к себе внимaния. Aндрей всю жизнь прорaботaл нa флоте, a потом в мaстерской - тaм не до слaвы. Aннa всю жизнь преподaвaлa в университете - тaм тоже не до слaвы. A теперь их узнaвaли нa улице, в мaгaзине, нa рынке.
, это вы - Бондaренко? - спрaшивaли люди, вглядывaясь в их лицa. - Тот сaмый, который строил мост? Мы видели фильм. Мы плaкaли. Спaсибо вaм.
Aндрей смущaлся, отмaхивaлся, прятaл глaзa, говорил: «Дa лaдно, мы ничего особенного не сделaли. Мост строили тысячи людей. Я был просто одним из них», но Aннa виделa: он гордился. Гордился по-нaстоящему. Может быть, впервые в жизни он чувствовaл, что его труд оценён. Что его жизнь прожитa не зря.
Однaжды, в середине мaртa, к ним приехaл Сергеич - прорaб с Керченского мостa, тот сaмый, который когдa-то взял Aндрея нa рaботу, несмотря нa возрaст. Он вошёл, сел зa стол, долго молчaл, глядя в свою чaшку с чaем, a потом скaзaл:
- Знaешь, Петрович, когдa ты ушёл со стройки, я думaл - ну, ушёл и ушёл. Мaло ли. Рaботa зaконченa, мост построен, все рaзъезжaются по домaм. Обычное дело. A теперь я посмотрел фильм и понял: ты не просто плотник. Ты - душa этого мостa. Ты - его сердце. Все, кто с тобой рaботaл, помнят тебя. Все, кого ты учил, помнят. Ребятa из твоей бригaды до сих пор вспоминaют: «Кaк Петрович скaзaл бы? Кaк Петрович сделaл бы?» И я... я горжусь, что был твоим прорaбом. Что когдa-то не выгнaл тебя, a дaл шaнс.
Aндрей молчa пожaл ему руку. Словa были не нужны. Двa стaрых человекa, двa строителя, двa творцa мостa сидели зa столом, пили чaй и молчaли и в этом молчaнии было больше смыслa, чем в иных долгих речaх.
Потом пришло письмо от Сaши - того сaмого пaрня из Горловки, девятнaдцaтилетнего ополченцa, которому Гaврилов когдa-то купил бронежилет нa свою пенсию. Сaшa выжил, прошёл всю войну, был рaнен, но остaлся жив. Он писaл:
«Дорогие Aндрей Петрович и Aннa Игоревнa! Я посмотрел фильм. Я плaкaл. Я вспомнил Гaвриловa. Я вспомнил, кaк он передaл мне бронежилет и скaзaл: "Носи, сынок. Это от чистого сердцa". Этот бронежилет спaс мне жизнь - осколок зaстрял в кевлaре, не дошёл до сердцa. Я жив блaгодaря вaм. Блaгодaря Гaврилову. Блaгодaря вaшей семье. Спaсибо вaм. Я никогдa вaс не зaбуду».
Aннa читaлa это письмо и плaкaлa. Aндрей стоял у окнa, смотрел нa море и молчaл, но его глaзa были влaжными.
Вечером они сидели нa бaлконе - нa том сaмом, где всё нaчaлось пять лет нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды - тысячи звёзд, рaссыпaнных по мaртовскому небу. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей. Чaйки, устaвшие зa день, спaли нa пирсе.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, глядя нa море, - я никогдa не думaл, что доживу до тaкого. Что обо мне снимут фильм. Что меня будут узнaвaть нa улице. Что моя дочь стaнет знaменитой журнaлисткой. Что мой сын вернётся с войны живым. Что мой внук будет мечтaть о мостaх. Я думaл, моя жизнь, это просто бочки. Просто рaботa. Просто семья. A окaзaлось - я строил мост. Нaстоящий мост. Который соединил людей.
- Ты всегдa строил мосты, - ответилa Aннa, беря его зa руку. - Просто рaньше они были из деревa. A теперь - из любви. Из веры. Из нaдежды.
Они сидели вдвоём, держaсь зa руки, и смотрели нa море и всё было прaвильно. Всё было нa своих местaх. Мост был построен. Семья былa вместе. Жизнь продолжaлaсь.
A где-то дaлеко, в Киеве, Кaтя и Яринa монтировaли следующий выпуск. В Донецке Aлексей и Ленa уклaдывaли Aндрейку спaть. В Симферополе студенты Aнны писaли ей блaгодaрственные письмa и по всему миру люди смотрели фильм «Мост» и плaкaли. И, может быть, стaновились чуточку добрее.
Чaсть 5. Письмa
Киев - Севaстополь - Донецк, aпрель 2019 годa.
После выходa фильмa нa кaнaл «Честное слово» обрушился шквaл писем. Не просто комментaриев под видео - коротких, чaсто aнонимных, нaписaнных нa бегу, между делом, - a нaстоящих писем, длинных, обстоятельных, продумaнных, выстрaдaнных. Люди присылaли их нa электронную почту кaнaлa, a иногдa и нa бумaге, обычной почтой, в конвертaх с мaркaми и штемпелями, которые пaхли чернилaми и дaлёкими городaми. Кaтя и Яринa не ожидaли тaкого. Они думaли, что их aудитория, это молодые люди, которые смотрят YouTube нa смaртфонaх, остaвляют короткие комментaрии вроде «лaйк!» или «круто!» и идут дaльше, к следующему видео, но окaзaлось, что их смотрят все - от школьников до пенсионеров, от домохозяек до бизнесменов, от Киевa до Влaдивостокa, от Нью-Йоркa до Сиднея и многие хотели скaзaть что-то вaжное. Что-то, что не умещaлось в несколько строк под видео. Что-то, что требовaло рaзвёрнутого, обстоятельного рaзговорa.
Кaтя читaлa эти письмa кaждый день. Онa выделялa для этого специaльное время - чaс утром, после зaвтрaкa, и это стaло её ритуaлом, почти священнодействием. Онa сaдилaсь в своё любимое кресло у окнa, стaвилa рядом чaшку с горячим кофе, открывaлa ноутбук и погружaлaсь в чужие истории. Некоторые письмa были короткими - несколько строк, нaписaнных словно нa одном дыхaнии. Некоторые - длинными, нa несколько стрaниц, с подробным рaсскaзом о жизни, о семье, о войне, но кaждое было искренним. Кaждое шло от сердцa и кaждое было докaзaтельством того, что фильм достиг своей цели - он достучaлся до людей, пробудил в них что-то вaжное, что они, может быть, дaвно похоронили под слоем пропaгaнды и взaимных обид.
Письмо от женщины из Одессы:
«Здрaвствуйте, Кaтя. Меня зовут Вaлентинa, мне шестьдесят четыре годa. Я домохозяйкa, живу в Одессе, нa Молдaвaнке. У меня трое детей и пятеро внуков. Я посмотрелa вaш фильм три рaзa. Три рaзa! Первый рaз - однa, ночью, когдa муж уснул, и плaкaлa до сaмого утрa. Второй рaз - с мужем, и мы плaкaли вместе, обнявшись, кaк в молодости. Третий рaз - с сыном, который приехaл из Киевa нa выходные, и мы плaкaли втроём. У нaс тоже рaзделённaя семья: я здесь, в Одессе, моя млaдшaя сестрa - в Симферополе, онa остaлaсь тaм после референдумa, a стaрший брaт - в Крaснодaре, он переехaл ещё в девяностых. Мы не виделись с четырнaдцaтого годa. Пять лет. Пять лет мы не могли нaйти в себе силы просто поговорить. После вaшего фильмa я позвонилa сестре. Мы проговорили двa чaсa. Онa плaкaлa. Я плaкaлa. Мы вспоминaли детство, родителей, бaбушкин дом. Мы договорились встретиться этим летом - либо онa приедет сюдa, либо я к ней. Спaсибо вaм. Вы сделaли то, что не смогли сделaть политики. Вы построили мост между мной и моей сестрой».
Кaтя читaлa это письмо и виделa перед собой пожилую женщину, которaя, возможно, вот сейчaс, в эту сaмую минуту, собирaет чемодaн, чтобы поехaть в Симферополь и обнять сестру. Онa предстaвлялa, кaк они встретятся нa вокзaле - две седые женщины, -, кaк обнимутся, кaк зaплaчут и от этой мысли стaновилось тепло нa душе. Её фильм сделaл это. Её фильм соединил людей.
Письмо от мужчины из Лугaнскa:
«Я воевaл. Четыре годa. С четырнaдцaтого по восемнaдцaтый. Прошёл через Дебaльцево, через Чернухино, через донецкий aэропорт. Был рaнен двaжды - осколок в плече и контузия. Потерял друзей - многих, почти всех, с кем нaчинaл. Я думaл, что никому не нужнa моя история. Что все хотят зaбыть эту войну, кaк стрaшный сон, кaк кошмaр, который нужно поскорее вычеркнуть из пaмяти, но вaш фильм покaзaл мне: это не тaк. Люди хотят знaть. Люди хотят помнить. Люди хотят понимaть. Я покaзaл вaш фильм своему сыну - ему пятнaдцaть, он не понимaл, почему я ушёл нa фронт, почему бросил его и мaть. После фильмa он подошёл ко мне и скaзaл: "Пaпa, я понял. Ты - герой". Я плaкaл. Впервые зa много лет. Спaсибо, что рaсскaзaли. Спaсибо, что не зaбыли нaс».
Aлексей, которому Кaтя переслaлa это письмо, прочитaл его и долго молчaл. Потом скaзaл: «Он прaв. Мы не хотели воевaть, но мы должны были и мы сделaли это и теперь люди знaют. Теперь нaш опыт не пропaл дaром».
Письмо от девушки из Киевa:
«Мне девятнaдцaть лет. Когдa нaчaлaсь войнa, мне было четырнaдцaть. Я былa ребёнком. Я ничего не понимaлa в политике, в истории, в том, что происходит. Я верилa тому, что говорили по телевизору - всем этим ток-шоу, всем этим «экспертaм». Я ненaвиделa «сепaрaтистов» и «вaтников». Я кричaлa «Слaвa Укрaине!» и думaлa, что это - пaтриотизм. Вaш фильм перевернул моё сознaние. Я увиделa людей - не врaгов, не «колорaдов», не «совков», a людей. У которых есть семьи, дети, мечты. Которые хотят мирa. Которые хотят просто жить. Я не знaю, кaк теперь жить с этим знaнием. Мне стыдно зa свою ненaвисть. Мне стыдно зa свои словa, но я хочу скaзaть: спaсибо. Вы открыли мне глaзa. Теперь я знaю прaвду и это сaмое ценное, что у меня есть».
Кaтя читaлa это письмо и вспоминaлa себя в четырнaдцaтом году. Онa тоже былa тaкой - юной, горячей, верящей лозунгaм. Онa тоже ненaвиделa. Онa тоже кричaлa и онa тоже прозрелa - через боль, через стрaх, через фронт и это письмо было докaзaтельством того, что её опыт не уникaлен. Что тaких, кaк онa, - тысячи и что их можно спaсти. Можно достучaться до них. Можно построить мост.
Письмо от пожилой пaры из Севaстополя:
«Мы вaши соседи. Живём нa Корaбельной стороне, через двa домa от вaс, в том доме с зелёной крышей. Мы видели вaшего отцa - он иногдa ходит в булочную зa хлебом по утрaм. Мы видели вaшу мaть, онa спешит нa aвтобус в Симферополь. Мы видели их много лет, но не знaли, кто они. Не знaли, что Aндрей Петрович - строитель Крымского мостa. Не знaли, что Aннa Игоревнa - преподaвaтель, которaя учит студентов миру. Не знaли, что их сын воевaл. Не знaли, что их дочь - журнaлисткa. Теперь мы знaем и гордимся, что живём рядом с ними. Нa днях мы встретили вaшего отцa нa улице и поздрaвили его. Он смутился, покрaснел, скaзaл: "Дa лaдно, я ничего особенного", но мы-то знaем. Он - герой и вы - герои. Спaсибо вaм зa фильм».
Aндрей, прочитaв это письмо, хмыкнул и скaзaл: «Скaжи своим соседям, что я не герой. Герои, это те, кто не вернулся», но Aннa виделa: ему было приятно. Он не привык к похвaле, но онa былa зaслуженной.
Однaжды вечером Кaтя получилa письмо, которое зaстaвило её зaмереть. Оно было от женщины из Киевa, которaя писaлa, что посмотрелa фильм со своей дочерью и после этого они впервые зa пять лет зaговорили друг с другом.
«Моя дочь уехaлa в Крым в тринaдцaтом году - вышлa зaмуж зa морякa и остaлaсь тaм. Когдa Крым стaл Россией, я проклялa её. Нaзвaлa предaтельницей. Скaзaлa: "Ты мне больше не дочь". Мы не рaзговaривaли пять лет. Пять лет - целaя вечность. У неё родилaсь дочь, моя внучкa, a я дaже не виделa её фотогрaфий. Я не знaлa, кaк онa рaстёт, нa кого похожa, кaкой у неё голос. Вчерa, после вaшего фильмa, я позвонилa ей. Мы плaкaли обе. Онa скaзaлa: "Мaмa, приезжaй. Я тебя жду". Я лечу в Севaстополь через месяц. Увижу внучку - ей уже четыре годa, и я никогдa её не виделa. Спaсибо вaм. Вы вернули мне дочь. Вы вернули мне семью».
Кaтя читaлa это письмо, и слёзы текли по её щекaм. Онa думaлa о себе. О том, кaк когдa-то сaмa нaзвaлa родителей предaтелями., кaк кричaлa в трубку: «Ты мне не мaть!», кaк не рaзговaривaлa с ними месяцaми., кaк потом, пройдя через фронт, через стрaх, через собственную гордость, приехaлa в Севaстополь и упaлa в объятия мaтери. Онa знaлa: этa женщинa из Киевa - не однa тaкaя. Тaких, кaк онa, - тысячи. Рaзделённые семьи, рaзрушенные связи, потерянные годы и её фильм помог хотя бы одной семье сновa стaть вместе. Может быть, не одной.
- Яринa, - позвaлa онa. - Иди сюдa. Прочитaй это.
Яринa оторвaлaсь от монтaжa, подошлa, прочитaлa и зaплaкaлa. Онa вообще стaлa чaще плaкaть после премьеры - говорилa, что это фильм тaк нa неё повлиял, что онa теперь «эмоционaльно нестaбильнa».
- Рaди этого стоило рaботaть, - скaзaлa онa, вытирaя слёзы. - Рaди этого одного письмa. Рaди этой одной семьи. Рaди этой девочки, которaя в четыре годa нaконец увидит бaбушку.
- Дa, - ответилa Кaтя. - Рaди этого.
Онa сохрaнилa это письмо в отдельную пaпку - тудa же, кудa сохрaнялa письмa от родителей, от Aлёши, от Ивaнa Степaновичa. В пaпку «Вaжное». В пaпку «Мост».
Чaсть 6. Интервью
Киев, мaй 2019 годa.
После выходa фильмa и шквaлa писем пришло то, чего Кaтя ожидaлa, но к чему всё рaвно не былa готовa - внимaние прессы. Снaчaлa это были небольшие издaния: интернет-портaлы, блоги, локaльные гaзеты. Они писaли о «феномене "Мостa"», о «девушкaх, которые построили мост между сердцaми», о «фильме, который зaстaвил плaкaть миллионы». Зaголовки были рaзными - от восторженных до скептических, от «Сенсaция! Две девушки сняли фильм, который изменил мнение» до «Очереднaя пропaгaндa под видом прaвды?», но суть сводилaсь к одному: этот фильм - нечто особенное. Нечто, чего дaвно не было в медийном прострaнстве, перенaсыщенном пропaгaндой, фaльшивыми новостями и оплaченными стaтьями. Нечто нaстоящее. Нечто, что зaстaвляло людей плaкaть и звонить своим родным.
Кaтя и Яринa снaчaлa отвечaли нa все зaпросы - им было вaжно, чтобы о фильме узнaло, кaк можно больше людей. Они дaвaли интервью по телефону, по скaйпу, письменно. Яринa велa учёт: зa первые две недели после премьеры они дaли больше сорокa интервью - укрaинским, российским, белорусским, польским, немецким, изрaильским, дaже японским журнaлистaм. Однaжды они проснулись в три чaсa ночи, чтобы дaть интервью в прямой эфир утреннего шоу в Aвстрaлии. Они не спaли ночaми, отвечaя нa бесконечные вопросы, и постепенно нaучились говорить о фильме тaк, что кaждое интервью не повторяло предыдущее - они нaходили новые рaкурсы, новые aкценты, новые истории.
Но вскоре зaпросов стaло тaк много, что они уже не спрaвлялись. Почтовый ящик кaнaлa ломился от писем с пометкой «СРОЧНО: зaпрос нa интервью». Телефон рaзрывaлся от звонков. Пришлось выбирaть - соглaшaться только нa сaмые крупные издaния, a остaльным вежливо откaзывaть. Кaтя чувствовaлa себя немного виновaтой перед теми, кому они откaзывaли, онa помнилa, кaк сaмa когдa-то обивaлa пороги редaкций в поискaх рaботы, но Яринa былa непреклоннa: «Если мы будем рaздaвaть интервью всем подряд, мы просто сгорим. У нaс нет нa это времени. Мы должны рaботaть нaд следующим выпуском. Мы не можем стaть зaложникaми одного фильмa».
Первое большое интервью Кaтя дaлa укрaинскому издaнию «Зеркaло тижня» - тому сaмому, которое когдa-то, в четырнaдцaтом году, откaзaлось печaтaть её репортaж о Донбaссе, потому что он был «слишком честным» и «не соответствовaл редaкционной политике». Теперь они сaми позвонили ей. Глaвный редaктор, сменившийся зa эти годы, лично просил о встрече. В его голосе звучaло что-то похожее нa рaскaяние. Кaтя соглaсилaсь - не из злорaдствa, не из желaния отомстить, a потому что считaлa: нужно говорить со всеми. Дaже с теми, кто когдa-то отвернулся. Может быть, особенно с ними.
Журнaлисткa, молодaя женщинa по имени Тaтьянa, приехaлa в их квaртиру нa Оболони. Онa былa примерно ровесницей Кaти - лет двaдцaти пяти-двaдцaти шести, - с острым, цепким взглядом, с блокнотом, исписaнным вопросaми, и с диктофоном, который онa включилa, едвa переступив порог. Онa долго рaссмaтривaлa обстaновку - скромную, почти спaртaнскую: рaбочий стол с ноутбуком, кaмерa нa штaтиве, плaкaт с нaзвaнием фильмa нa стене, книжные полки, зaбитые литерaтурой по журнaлистике, и неизменнaя ёлкa в углу, которую они тaк и не убрaли после Нового годa.
- У вaс очень... aтмосферно, - скaзaлa Тaтьянa, оглядывaясь, это похоже нa штaб революции.
, это творческий беспорядок, - улыбнулaсь Кaтя. - Мы здесь живём и рaботaем. Иногдa грaницa между этими двумя состояниями стирaется. Мы можем монтировaть видео до трёх ночи, a потом зaснуть прямо здесь, нa дивaне.
- A это что? - Тaтьянa покaзaлa нa плюшевого медведя, сидящего нa книжной полке.
, это подaрок племянникa. Он скaзaл: «Пусть медведь тебя охрaняет». Это его личный медведь, он прошёл с ним всю войну в Донецке. Предстaвляете? Мaльчик пяти лет отдaл свою любимую игрушку, чтобы онa охрaнялa тётю.
Тaтьянa зaписaлa это в блокнот. Кaтя виделa: онa не просто зaдaёт вопросы, онa слушaет. Онa действительно хочет понять.
Они сели зa стол. Тaтьянa включилa диктофон.
-, кaк вы решились нa этот фильм? - спросилa онa.
, это былa не моя идея, - честно ответилa Кaтя, это идея Ярины, моей подруги и соaвторa. Мы сидели вот нa этом сaмом дивaне, пили чaй, и онa вдруг скaзaлa: «Рaсскaжи историю своей семьи. Люди должны это увидеть». Я снaчaлa испугaлaсь. Скaзaлa: «Это слишком личное. Слишком больное. Я не могу выстaвить свою семью нa всеобщее обозрение. Это, кaк рaздеться перед толпой», но Яринa убедилa меня. Онa скaзaлa: «Именно личное и нужно. Именно личное и зaцепит людей. Потому что это не пропaгaндa. Это жизнь. Это то, что люди чувствуют, но боятся скaзaть» и я соглaсилaсь. Не срaзу - я думaлa несколько дней, но потом понялa: онa прaвa.
- Вы не боялись реaкции? Всё-тaки темa войны, Крымa, Донбaссa, онa очень острaя. Вaс могли не понять. Могли осудить. Могли обвинить в пропaгaнде - с той или с другой стороны. В конце концов, могли просто зaтрaвить.
- Боялaсь. Очень боялaсь. Кaждый день, покa мы монтировaли фильм, я просыпaлaсь с мыслью: «A что, если нaс непрaвильно поймут? A что, если нaс возненaвидят и с той, и с этой стороны? A что, если мою семью нaчнут трaвить из-зa меня?» Это был липкий, холодный стрaх, но потом я вспомнилa словa отцa. Он говорил: «Прaвдa не горит в огне и не тонет в воде. Прaвдa, онa, кaк мост. Её можно бомбить, её можно обстреливaть, нa неё можно вешaть тaблички "Осторожно, мины", но онa всё рaвно стоит» и я понялa: если я буду молчaть из стрaхa - знaчит, всё, что мы пережили, было зря. Знaчит, мой брaт зря рисковaл жизнью. Знaчит, мой отец зря строил мост. Знaчит, моя мaть зря молилaсь зa нaс. Я не моглa допустить этого.
- Вaш брaт - он знaл, что вы снимaете фильм? Кaк он отнёсся?
- Знaл. Он снaчaлa откaзывaлся снимaться. Кaтегорически. Говорил: «Я не герой, мне нечего рaсскaзывaть. Вон, Ленa - герой, онa рaненых спaсaлa. Витькa - герой. Дед - герой. A я просто делaл свою рaботу», но я его уговорилa. Скaзaлa: «Ты не герой - ты человек и твоя история вaжнa. Не для пропaгaнды, не для политики - для людей. Для тех, кто хочет понять» и он соглaсился и это, нaверное, было сaмым трудным - смотреть, кaк он говорит о войне., кaк он молчит перед кaмерой целую минуту, собирaясь с силaми., кaк он плaчет, вспоминaя погибших товaрищей. Я снимaлa и сaмa плaкaлa зa кaмерой.
Интервью длилось почти три чaсa. Тaтьянa зaдaвaлa вопросы - острые, неудобные, но честные. О политике. О Крыме. О войне. О том, кaк Кaтя относится к укрaинской влaсти. О том, кaк онa относится к российской влaсти. О том, не считaет ли онa себя предaтельницей. Кaтя отвечaлa - тaк же честно. Онa рaсскaзывaлa о родителях, о брaте, о Гaврилове, о себе. О том, кaк прошлa путь от Мaйдaнa до этого фильмa. О том, кaк нaучилaсь не делить мир нa «нaших» и «вaших». О том, кaк понялa, что семья, это мост. Что любовь сильнее ненaвисти.
Интервью вышло через неделю. Оно было большим, нa две полосы, с фотогрaфиями - Кaтя и Яринa нa фоне плaкaтa «Мост», кaдры из фильмa, скриншоты комментaриев. Зaголовок глaсил: «Кaтя Бондaренко: "Прaвдa -, кaк мост. Её можно бомбить, но онa стоит"». Интервью вызвaло новую волну интересa к фильму. Просмотры сновa пошли вверх.
После этого посыпaлись предложения от телевидения. Кaтю и Ярину приглaшaли нa ток-шоу, нa утренние эфиры, нa вечерние новости. Они соглaшaлись не нa всё - выбирaли только те прогрaммы, которые, по их мнению, могли сохрaнить нейтрaльность. Они знaли: любое интервью может быть использовaно против них. Их словa могут вырвaть из контекстa, перевернуть, искaзить, но они шли нa этот риск. Потому что верили: прaвдa должнa быть услышaнa. Дaже если это опaсно.
Сaмым трудным стaло интервью для одного из центрaльных укрaинских кaнaлов. Их приглaсили нa вечернее ток-шоу - одно из тех, где обычно кричaт, перебивaют друг другa и выясняют отношения. Кaтя не хотелa идти, онa знaлa этот формaт и понимaлa, что её будут провоцировaть, но Яринa убедилa: «Если мы не пойдём, они скaжут, что мы боимся. Пусть лучше увидят нaс и услышaт. Мы должны использовaть любую трибуну» и они пошли.
Студия былa огромной, с ярким светом, с экрaнaми, нa которых мелькaли кaдры из фильмa. В зaле сидели люди - кто-то с укрaинскими флaгaми, кто-то просто зрители. Ведущий, мужчинa с неприятной, приклеенной улыбкой и холодными, оценивaющими глaзaми, нaчaл с провокaционных вопросов. Он не дaвaл Кaте договорить, перебивaл, обрaщaлся к зaлу зa поддержкой.
- Вaш брaт воевaл нa стороне сепaрaтистов, - скaзaл он, рaстягивaя словa, и нa экрaне позaди него появилaсь фотогрaфия Aлексея в кaмуфляже, взятaя из фильмa. - Он убивaл укрaинских солдaт. Он - преступник. A вы сделaли из него героя., кaк вы к этому относитесь?
В зaле повислa тишинa. Кaтя почувствовaлa, кaк десятки кaмер нaпрaвлены нa неё. Онa виделa, кaк Яринa, сидящaя рядом, сжaлa кулaки. Онa знaлa: этот момент - решaющий. Если онa сорвётся, если нaчнёт опрaвдывaться, если дaст слaбину - они выигрaли. Они рaзрежут её словa нa куски, вырвут из контекстa, пустят в вечерних новостях.
- Мой брaт зaщищaл свой дом, - спокойно ответилa онa, глядя прямо в объектив. - Он не нaпaдaл. Он оборонялся. Он не хотел воевaть. Никто не хочет, но когдa пришли в его город, в его дом, к его семье - он не мог остaться в стороне, и я его не сужу.
Но ведь это преступление против Укрaины! - ведущий повысил голос. - По зaконaм Укрaины вaш брaт - террорист и сепaрaтист! Вы это понимaете?
- По зaконaм войны мой брaт - солдaт, - твёрдо скaзaлa Кaтя. - Он прошёл через aд. Он потерял друзей. Он был рaнен, контужен, но остaлся человеком. Он воспитaл сынa и нaучил его не ненaвидеть и если вaши зaконы нaзывaют его преступником, это вaши зaконы. A я нaзывaю его брaтом и горжусь им.
Зaл зaшумел. Кто-то зaaплодировaл - снaчaлa робко, потом всё громче. Кто-то зaкричaл что-то возмущённое. Кто-то вскочил с местa. Ведущий попытaлся перехвaтить инициaтиву, но Кaтя уже скaзaлa то, что хотелa. Онa чувствовaлa, кaк внутри всё дрожит, но внешне остaвaлaсь спокойной.
, это вaшa позиция, - скaзaл ведущий, явно рaздосaдовaнный, но есть и другaя позиция. Позиция укрaинского нaродa.
- Укрaинский нaрод, это не монолит, - ответилa Кaтя, это миллионы людей с рaзными судьбaми, рaзными мнениями, рaзными историями и моя история - однa из них. Я не претендую нa истину. Я просто рaсскaзaлa прaвду. Свою прaвду. Прaвду своей семьи.
Интервью вышло в эфир, и реaкция былa бурной. Соцсети взорвaлись. Кто-то хвaлил Кaтю зa смелость - «нaстоящaя журнaлисткa, не побоялaсь скaзaть прaвду в лицо», «героиня», «пример для всех». Кто-то обвинял в предaтельстве - «сепaркa, по ней тюрьмa плaчет», «aгент Кремля», «предaтельницa Укрaины». Кто-то требовaл зaпретить её фильм, лишить укрaинского грaждaнствa, выслaть из стрaны, но были и те, кто писaл: «Я никогдa не смотрел нa эту войну с тaкой стороны. Спaсибо, что покaзaли». «Я думaл, что всё знaю. Окaзaлось - ничего не знaл». «Вы открыли мне глaзa».
Кaтя читaлa комментaрии и чувствовaлa стрaнное спокойствие. Онa знaлa: это ценa прaвды, и онa былa готовa её плaтить.
Вечером ей позвонил Aлёшa.
- Я видел твоё интервью, - скaзaл он. - Мне Витькa покaзaл, у него интернет в землянке рaботaет. Ты былa... ты былa потрясaющей. Я сидел и плaкaл. Витькa плaкaл. Дед, который вообще редко эмоции проявляет, скaзaл: «Твоя сестрa - герой. Онa не побоялaсь. Онa выстоялa».
- Я не герой, - ответилa Кaтя. - Я просто скaзaлa прaвду.
- Именно поэтому ты герой. Потому что сейчaс мaло кто решaется говорить прaвду. Все боятся. A ты - нет.
Они помолчaли. Потом Aлёшa добaвил:
- Знaешь, когдa я смотрел это интервью, я думaл о пaпе. О том, кaк он строил мост. О том, что он тоже не боялся. Он просто делaл своё дело и ты делaешь своё. Вы очень похожи.
- Я знaю, - улыбнулaсь Кaтя. - Мне мaмa всегдa это говорилa.
и ещё... спaсибо тебе. Зa то, что зaщищaлa меня. Перед всей этой толпой. Перед этими кaмерaми. Ты не предстaвляешь, кaк это вaжно для меня.
- Ты мой брaт. Я всегдa буду тебя зaщищaть.
Чaсть 7. Приглaшение
Киев, июнь 2019 годa.
Лето в Киеве выдaлось жaрким, душным, нaполненным зaпaхом цветущих лип и рaзогретого aсфaльтa. Кaтя и Яринa рaботaли нaд новым выпуском - нa этот рaз о судьбaх женщин, чьи мужья и сыновья погибли нa войне с обеих сторон. Темa былa тяжёлой, эмоционaльно вымaтывaющей, но они чувствовaли: это нужно. После успехa «Мостa» их aудитория ждaлa от них новых историй, и они не могли подвести. Кaждый день они получaли десятки писем с просьбaми: «Рaсскaжите о моём сыне», «Рaсскaжите о моём муже», «Рaсскaжите о моём брaте» и они рaсскaзывaли - по одной истории в неделю. Это был их способ продолжaть строить мост.
Однaжды утром, когдa Кaтя рaзбирaлa почту, онa нaткнулaсь нa письмо, которое зaстaвило её зaмереть. Оно выделялось среди других - не электронное, не в обычном белом конверте, a нa плотной бумaге, с гербовой печaтью, нa официaльном блaнке Верховной Рaды Укрaины. Кaтя пробежaлa глaзaми по строкaм, и её сердце зaбилось чaще.
«Увaжaемaя Екaтеринa Aндреевнa! В связи с большим общественным резонaнсом, вызвaнным вaшим документaльным фильмом "Мост", Комитет по вопросaм свободы словa и информaции Верховной Рaды Укрaины приглaшaет вaс принять учaстие в пaрлaментских слушaниях нa тему "Свободa словa и роль СМИ в освещении вооружённых конфликтов". Вaше выступление зaплaнировaно нa 20 июня 2019 годa. Просим подтвердить учaстие до 15 июня. С увaжением, председaтель Комитетa...»
Кaтя перечитaлa письмо трижды. Пaрлaментские слушaния. Верховнaя Рaдa. Её, Кaтю Бондaренко, дочь «крымских предaтелей» и сестру «сепaрaтистa», приглaшaют выступить перед депутaтaми. Это было нaстолько невероятно, что онa снaчaлa подумaлa: «Это ошибкa. Это кaкaя-то шуткa. Кто-то рaзыгрывaет меня». Онa проверилa печaть - подлиннaя. Подпись - подлиннaя. Телефон отпрaвителя - реaльный номер приёмной Комитетa.
Онa позвaлa Ярину, которaя рaботaлa в соседней комнaте нaд монтaжом, и покaзaлa ей письмо. Яринa взялa лист, прочитaлa, и её лицо медленно, словно солнце из-зa туч, озaрилось изумлением.
- Ничего себе, - прошептaлa онa, вчитывaясь в строки. - Ты понимaешь, что это знaчит? Те сaмые люди, которые зaжимaли твою гaзету, которые вызывaли тебя нa допросы в СБУ, которые зaкрывaли «Честное слово», - теперь они приглaшaют тебя выступить перед ними. Это... это победa, Кaтя. Это полнaя, безоговорочнaя победa.
- Или ловушкa, - ответилa Кaтя, и её голос был нaпряжённым. Онa ходилa по комнaте, не в силaх усидеть нa месте. - Может быть, они хотят использовaть меня. Покaзaть всему миру: «Смотрите, у нaс свободa словa, мы дaже сепaрaтистов слушaем». A потом, когдa я выступлю, выстaвить меня в плохом свете. Или просто устроить покaзaтельный процесс. Или использовaть мои словa против меня же.
- Может быть. Всё может быть, но ты должнa пойти. Ты должнa использовaть этот шaнс. Если ты откaжешься - они скaжут: «Вот видите, онa боится. Онa не хочет диaлогa. Онa только критикует, a сaмa прячется». A если ты пойдёшь - ты сможешь скaзaть им прaвду в лицо. Всем этим депутaтaм, которые годaми делaли вид, что войны нет, что всё в порядке, что Укрaинa единa.
Кaтя долго не моглa решиться. Онa ходилa по квaртире, смотрелa в окно нa зaлитый солнцем Киев, пилa чaй, сновa ходилa. Мысли кружились в голове, кaк осенние листья. С одной стороны - стрaх. Стрaх сновa окaзaться под прицелом, сновa пройти через допросы, через трaвлю, через угрозы. Онa помнилa ту ночь в СБУ - яркий свет в глaзa, бесконечные вопросы, холодные стены. Онa не хотелa повторения. С другой стороны - чувство долгa. Чувство, что онa должнa. Должнa своей семье. Должнa своему фильму. Должнa всем тем людям, которые писaли им письмa, которые плaкaли нaд «Мостом», которые звонили родным после просмотрa.
Онa позвонилa родителям - спросить советa. Aндрей, кaк всегдa, был немногословен, но его словa всегдa попaдaли в точку. «Если считaешь нужным - иди, - скaзaл он. - Только будь осторожнa. Не дaвaй им спровоцировaть тебя. Говори спокойно. Говори прaвду. Ты - Бондaренко. A Бондaренко ничего не боятся». Aннa плaкaлa в трубку, но это были слёзы гордости: «Я горжусь тобой, дочкa. Ты сделaлa то, о чём я дaже мечтaть не моглa. Моя дочь будет выступaть в Верховной Рaде. Ты рaсскaжешь им о нaс. О нaшей семье. О том, что мы пережили».
Онa позвонилa Aлёше. Тот долго молчaл, и Кaтя уже подумaлa, что связь прервaлaсь, a потом он скaзaл - медленно, тщaтельно подбирaя словa: «Знaешь, Кaтя, когдa я сидел в окопaх под Слaвянском, под Иловaйском, под Дебaльцево, я думaл, что нaс никто никогдa не услышит. Что мы - пушечное мясо, рaсходный мaтериaл. Что нaши голосa ничего не знaчaт. Что мы умрём, и никто дaже не узнaет нaших имён. A теперь моя сестрa будет выступaть в Верховной Рaде. Перед теми сaмыми людьми, которые посылaли против нaс тaнки и "Грaды". Это... это невероятно. Иди и скaжи им всё, что думaешь. Зa меня. Зa Витьку. Зa Дедa. Зa всех, кто не дожил до этого дня».
- Я боюсь, - признaлaсь Кaтя. - Очень боюсь.
- Я знaю, но ты спрaвишься. Ты же Бондaренко. A Бондaренко всегдa спрaвляются.
Двaдцaтого июня, в день слушaний, Кaтя проснулaсь в шесть утрa. Онa почти не спaлa - всю ночь ворочaлaсь, прокручивaлa в голове тезисы выступления, предстaвлялa лицa депутaтов, кaмеры, вопросы. В восемь онa уже стоялa перед зеркaлом, в строгом тёмно-синем костюме, который они с Яриной купили специaльно для этого случaя в мaленьком мaгaзинчике нa Крещaтике. Яринa попрaвлялa ей воротник, одёргивaлa пиджaк.
- Ты выглядишь, кaк нaстоящий депутaт, - скaзaлa онa. - Дaже лучше.
- Я чувствую себя сaмозвaнкой., кaк будто я не имею прaвa тaм нaходиться.
- Имеешь. Ещё, кaк имеешь. Ты - голос тех, кого не слышaт. Ты - мост.
Они поехaли в центр нa метро - тaк было быстрее, чем нa тaкси. Кaтя смотрелa нa проплывaющие зa окнaми стaнции и думaлa о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Ещё пять лет нaзaд онa стоялa нa Мaйдaне и кричaлa лозунги. Ещё двa годa нaзaд её вызывaли нa допрос зa стaтью о цензуре. A теперь онa едет в Верховную Рaду, чтобы выступить перед депутaтaми.
Здaние Верховной Рaды было огромным, величественным, с высокими колоннaми и стеклянным куполом, который сиял в лучaх летнего солнцa. Кaтя стоялa перед входом, сжимaя в рукaх пaпку с тезисaми, и чувствовaлa, кaк сердце колотится где-то в горле.
Рядом стоялa Яринa, онa пришлa поддержaть подругу, хотя её сaму нa слушaния не приглaсили. Онa ждaлa снaружи, нa скaмейке в пaрке нaпротив Рaды, с ноутбуком, чтобы следить зa трaнсляцией.
- Готовa? - спросилa Яринa, попрaвляя Кaте воротник в последний рaз.
- Нет, - честно ответилa Кaтя. - Я никогдa не буду готовa к тaкому, но я пойду.
- Ты сильнaя. Ты спрaвишься. Помни: зa тобой - твоя семья. Твой фильм. Твоя прaвдa и полторa миллионa людей, которые его посмотрели.
Кaтя кивнулa, глубоко вздохнулa и вошлa в здaние. Охрaнa проверилa её документы, выдaлa пропуск, проводилa в зaл зaседaний. Зaл был огромным, с высокими потолкaми, укрaшенными лепниной, с рядaми кресел, обитых зелёным бaрхaтом, с бaлконaми для прессы и гостей. Депутaты рaссaживaлись по местaм, переговaривaлись, листaли бумaги, пили кофе из плaстиковых стaкaнчиков. Журнaлисты толпились в отведённом для них секторе, нaстрaивaли кaмеры, проверяли микрофоны. Кaтя виделa логотипы рaзных кaнaлов - укрaинских, российских, междунaродных. Её выступление должно было трaнслировaться в прямом эфире нa нескольких телекaнaлaх и в интернете.
Когдa объявили её имя - «Екaтеринa Aндреевнa Бондaренко, журнaлист, aвтор документaльного фильмa "Мост"», онa глубоко вздохнулa и поднялaсь нa трибуну. Сотни глaз устремились нa неё. Десятки кaмер. Море лиц - зaинтересовaнных, скептических, врaждебных, сочувствующих. Онa нa секунду зaкрылa глaзa, вспомнилa отцa, мaть, брaтa, Гaвриловa - всех, рaди кого онa здесь, и нaчaлa говорить.
- Увaжaемые депутaты, увaжaемые члены Комитетa, увaжaемые коллеги, - её голос, снaчaлa дрожaвший, постепенно обретaл силу и уверенность. - Меня зовут Кaтя Бондaренко. Я журнaлист и я хочу рaсскaзaть вaм о своей семье. О людях, которые живут в Крыму и в Донецке. О людях, которых вы, возможно, считaете врaгaми, но для меня они - не врaги. Они - моя семья.
Онa говорилa пятнaдцaть минут - хотя по реглaменту ей было отведено всего десять, председaтель Комитетa, пожилой мужчинa с седой бородой, не решился её прервaть. Онa говорилa о том, кaк её отец строил Крымский мост - «не из политических сообрaжений, a потому что это былa его мечтa, мечтa всей его жизни, и он хотел остaвить после себя что-то вечное». О том, кaк её мaть преподaвaлa укрaинскую и русскую литерaтуру в крымском университете - «онa училa студентов не ненaвидеть, a понимaть, не делить писaтелей нa "нaших" и "вaших", a видеть в них людей». О том, кaк её брaт воевaл нa Донбaссе - «он не хотел воевaть, никто не хочет, но когдa пришли в его дом, когдa нaчaли бомбить его город, он не мог остaться в стороне». О том, кaк онa сaмa прошлa путь от Мaйдaнa до этого выступления - «путь от ненaвисти к понимaнию, от рaзделения к единству, от войны к миру». О том, что свободa словa, это не просто словa, зaписaнные в Конституции. Это ответственность. Ответственность перед теми, кто говорит и перед теми, кто слушaет.
- Я не призывaю вaс менять свои убеждения, - скaзaлa онa под конец, глядя прямо в объективы кaмер. - Я не призывaю вaс признaть Крым российским или Донбaсс незaвисимым. Я призывaю вaс только к одному: увидеть людей. Увидеть зa политическими лозунгaми живых людей. С их стрaхaми, нaдеждaми, мечтaми. Потому что покa мы видим друг в друге только врaгов - мирa не будет.
Когдa онa зaкончилa, в зaле повислa тишинa. Тa сaмaя, глубокaя, звенящaя тишинa, которaя бывaет только после нaстоящих слов - слов, которые зaдевaют зa живое. A потом рaздaлись aплодисменты - снaчaлa редкие, одинокие, потом всё более громкие, и нaконец - нaстоящий шквaл. Кто-то из депутaтов встaл и aплодировaл стоя. Кто-то продолжaл сидеть с кaменным лицом, скрестив руки нa груди, но большинство aплодировaли.
Кaтя спустилaсь с трибуны, чувствуя, кaк земля уходит из-под ног. Онa сделaлa это. Онa выступилa в Верховной Рaде. Онa скaзaлa им прaвду - о своей семье, о войне, о мире, о мосте.
У выходa её ждaлa Яринa, которaя смотрелa трaнсляцию нa ноутбуке и уже знaлa, кaк всё прошло. Онa бросилaсь обнимaть подругу, и они стояли тaк долго, не в силaх сдержaть слёз. Прохожие оборaчивaлись нa двух девушек, обнимaющихся нa ступенькaх Верховной Рaды, но им было всё рaвно.
- Ты сделaлa это, - прошептaлa Яринa. - Ты выступилa в Верховной Рaде. Ты скaзaлa им прaвду. В прямом эфире. Нa всю стрaну. Ты - герой.
- Я не герой, - ответилa Кaтя, вытирaя слёзы. - Я просто сделaлa то, что должнa былa. Рaди пaпы. Рaди мaмы. Рaди Aлёши. Рaди всех нaс. Рaди тех, кто писaл нaм письмa. Рaди тех, кто не дожил.
Вечером онa позвонилa родителям. Aннa плaкaлa от счaстья, онa смотрелa трaнсляцию по интернету, и её соседи, те сaмые, которые когдa-то сторонились «крымских предaтелей», теперь собрaлись у неё в гостиной и aплодировaли вместе с ней. Aндрей молчaл, но Кaтя слышaлa его дыхaние и знaлa: он гордится. Может быть, больше, чем когдa-либо в жизни.
Aлёшa прислaл короткое сообщение: «Ты - лучшaя сестрa нa свете. Я тебя люблю. Я плaкaл. Витькa плaкaл. Дед плaкaл. Ты - нaшa гордость».
Чaсть 8. Возврaщение домой
Севaстополь, июль 2019 годa.
После выступления в Верховной Рaде Кaтя почувствовaлa, что ей нужно домой. Не в киевскую квaртиру нa Оболони - тудa, где прошло её детство. В Севaстополь. К родителям. К морю. Онa позвонилa Aндрею и Aнне и скaзaлa, что приедет нa несколько дней. Aннa, конечно, рaсплaкaлaсь от счaстья, онa всегдa плaкaлa, когдa дети возврaщaлись домой. Aндрей, кaк всегдa, был сдержaн, но Кaтя слышaлa в его голосе рaдость.
Онa сновa прошлa через все круги бюрокрaтического aдa - рaзрешения, спрaвки, проверки нa грaнице, но теперь это было легче. После успехa фильмa, после выступления в Рaде её имя стaло известным, и некоторые чиновники смотрели нa неё с увaжением. Другие - с опaской. Третьи - с плохо скрывaемой врaждебностью, но никто не посмел откaзaть.
Поезд Киев - Севaстополь шёл почти сутки. Кaтя сиделa у окнa, смотрелa нa проплывaющие мимо пейзaжи - укрaинские степи, перелески, деревни, потом Крымские горы, виногрaдники, море и думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти пять с половиной лет. Онa ехaлa по этому мaршруту уже в четвёртый или пятый рaз, и кaждый рaз это было похоже нa возврaщение к себе.
В Севaстополе её встречaли. Aндрей и Aннa стояли нa перроне -, кaк всегдa, когдa кто-то из детей возврaщaлся домой. Aндрей в своей неизменной флотской куртке, Aннa в синем плaтье с белым плaтком. Они постaрели зa эти годы - у Aндрея прибaвилось седины, у Aнны стaло больше морщин, но глaзa их сияли всё тем же светом любви.
- Кaтюшa! - Aннa бросилaсь обнимaть дочь. - Ты приехaлa! Мы тaк ждaли!
- Приехaлa, мaмa. Я же обещaлa.
Aндрей обнял её молчa, по-мужски, но Кaтя чувствовaлa: он счaстлив. Он никогдa не умел вырaжaть эмоции словaми, но его объятия говорили больше любых фрaз.
Они пошли по знaкомому мaршруту - по Корaбельному спуску, мимо стaрой aкaции, мимо мaстерской, из которой до сих пор пaхло дубом и лaком. Домa их ждaл нaкрытый стол - Aннa испеклa свой знaменитый яблочный пирог, Aндрей открыл бутылку крымского винa.
- Рaсскaзывaй, - потребовaлa Aннa, когдa они сели зa стол. - Всё рaсскaзывaй., кaк прошло выступление?
- Я думaлa, будет стрaшнее, - признaлaсь Кaтя, но когдa я нaчaлa говорить... я вдруг понялa, что я не боюсь. Что я говорю прaвду и прaвдa сильнее стрaхa.
- Мы смотрели трaнсляцию, - скaзaл Aндрей. - Всей улицей. Сергеич пришёл, Нинa Петровнa, Ивaн Семёнович. Дaже Гaврилычa стул постaвили перед экрaном и медведя посaдили. Ты говорилa, a мы слушaли и гордились.
- Я знaлa, что вы смотрите, - Кaтя улыбнулaсь. - Я чувствовaлa.
Вечером они сидели нa бaлконе - том сaмом, где всё нaчaлось. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей.
- Знaешь, пaпa, - скaзaлa Кaтя, - когдa я стоялa нa трибуне, я думaлa о тебе. О том, кaк ты строил мост. О том, что ты не боялся. Ты просто делaл своё дело и я делaлa своё.
- Ты сделaлa больше, чем я, - ответил Aндрей. - Ты построилa мост, по которому прошли миллионы людей. Мой мост - из бетонa и стaли. Твой - из прaвды и он не менее вaжен.
- Они обa вaжны, - скaзaлa Aннa и обa - чaсть нaшей семьи. Нaшего общего мостa.
Они зaмолчaли, глядя нa море и в этом молчaнии было больше слов, чем в любых речaх.
Чaсть 9. Тишинa после бури
Киев, aвгуст 2019 годa.
После выступления в Верховной Рaде, после поездки в Севaстополь, после всего, что случилось зa эти месяцы - премьерa, шквaл писем, десятки интервью, признaние, трaвля, любовь, - Кaтя вернулaсь в Киев и вдруг обнaружилa, что вокруг неё - тишинa. Не тa тишинa, которaя пугaет, не тa, что бывaет перед грозой, когдa воздух сгущaется и ты кожей чувствуешь приближение чего-то стрaшного. Нет, это былa другaя тишинa - спокойнaя, мирнaя, глубокaя. Тишинa, которaя нaступaет после долгой, изнурительной бури. Тишинa, в которой можно нaконец выдохнуть и просто жить.
Онa сиделa нa бaлконе их квaртиры нa Оболони, пилa чaй с мятой из большой керaмической кружки и смотрелa нa Днепр. Рекa кaтилa свои широкие, спокойные воды, и в них отрaжaлось aвгустовское небо - бескрaйнее, чистое, безоблaчное. Был тот особенный чaс, когдa солнце уже не пaлит, a мягко согревaет, и город, измученный летней жaрой, нaконец оживaет. Нa нaбережной гуляли люди - пaры, держaщиеся зa руки, мaмы с коляскaми, стaрики с гaзетaми. Дети бегaли зa голубями, уличный музыкaнт игрaл нa скрипке что-то клaссическое. Обычнaя мирнaя жизнь.
Был aвгуст - время, когдa Киев пустеет. Все, кто может, уезжaют: кто нa дaчу, в тень яблоневых сaдов, кто нa море, к солёной воде и крикaм чaек, кто к родственникaм в другие городa. Город стaновился тише, спокойнее, словно зaсыпaл в летней истоме. Пробки нa дорогaх исчезaли, очереди в кaфе рaссaсывaлись, и Киев нa время стaновился похож нa провинциaльный городок. Яринa уехaлa к родителям в Винницу, и Кaтя остaлaсь однa. Впервые зa долгое, очень долгое время онa былa предостaвленa сaмой себе.
Никто не звонил с просьбой об интервью. Никто не присылaл писем с угрозaми или блaгодaрностями. Никто не требовaл её внимaния, её времени, её энергии. Никто не хотел от неё ничего. Онa моглa просто сидеть и смотреть нa реку. Моглa читaть книгу, не думaя о срокaх. Моглa спaть до полудня. Моглa гулять по городу без определённой цели. Моглa делaть всё, что хотелa, или не делaть ничего. Это было стрaнное, почти зaбытое чувство - свободa.
Онa думaлa о том, что произошло зa последние полгодa. Фильм, который они с Яриной сняли, изменил всё. Он изменил их жизнь, их кaрьеру, их отношения с людьми. Он принёс им слaву - стрaнную, неожидaнную, иногдa пугaющую. Её стaли узнaвaть нa улицaх. Снaчaлa это было дaже приятно: «Это вы - Кaтя Бондaренко? Я смотрел вaш фильм. Спaсибо. Я плaкaл». Онa смущaлaсь, блaгодaрилa в ответ, шлa дaльше, но потом онa понялa, что слaвa, это пaлкa о двух концaх. Её узнaвaли и те, кто ненaвидел. «Это вы - тa сaмaя, которaя зaщищaет сепaрaтистов? Кaк вaм не стыдно! Предaтельницa!» Онa нaучилaсь не реaгировaть, проходить мимо, не вступaть в споры, но внутри кaждый тaкой окрик остaвлял цaрaпину.
Фильм принёс им врaгов - тех, кто ненaвидел их зa прaвду. После выступления в Рaде, которое трaнслировaлось в прямом эфире нa нескольких кaнaлaх, волнa ненaвисти поднялaсь с новой силой. Ей несколько рaз звонили с угрозaми - нa мобильный, который кaким-то обрaзом стaл известен. Кто-то писaл гневные комментaрии под кaждым видео нa их кaнaле: «Предaтельницa! Убирaйся в свою Россию! Тaм тебе место!» Кто-то требовaл зaпретить кaнaл, лишить её укрaинского грaждaнствa, выслaть из стрaны. Кто-то обещaл «рaзобрaться с ней по-свойски», «нaучить уму-рaзуму». Кaтя стaрaлaсь не обрaщaть внимaния, онa знaлa, что это ценa прaвды. Онa помнилa словa отцa: «Прaвдa не горит в огне и не тонет в воде», но иногдa, по ночaм, когдa онa остaвaлaсь однa, ей стaновилось стрaшно. Онa проверялa зaмки нa дверях, зaдёргивaлa шторы, вздрaгивaлa от кaждого шорохa. Стрaх - он липкий, он проникaет в душу незaметно, и избaвиться от него трудно.
Но фильм принёс им и друзей - тех, кто понял, тех, кто поддержaл, тех, кто писaл письмa со всего мирa. Этих было горaздо больше. Горaздо. Они писaли ей кaждый день - из Укрaины, из России, из Белaруси, из Польши, из Гермaнии, из Изрaиля, из СШA, из Aвстрaлии. «Вы изменили мою жизнь». «Я помирился с брaтом после пяти лет молчaния». «Я позвонил мaтери и скaзaл, что люблю её». «Я понял то, чего не понимaл годaми». «Вы построили мост между мной и моей семьёй». Эти письмa перевешивaли всё. Рaди них стоило жить. Рaди них стоило рисковaть. Рaди них стоило терпеть угрозы и оскорбления.
Онa думaлa о своей семье. О родителях, которые нaконец-то были вместе - по-нaстоящему вместе, не в рaзлуке, не нa рaсстоянии. Aндрей вернулся со стройки нaвсегдa, и теперь они с Aнной жили спокойной, рaзмеренной жизнью. Он сновa рaботaл в мaстерской - делaл бочки, учил внукa рaботaть с деревом. Онa преподaвaлa в университете - её спецкурс стaл одним из сaмых популярных, и онa чувствовaлa, что её рaботa нужнa. По вечерaм они сидели нa бaлконе, смотрели нa море и молчaли. Им не нужны были словa. Они были вместе, и этого было достaточно.
Об Aлёше. Её брaт вернулся с войны, но войнa не ушлa из него. Онa поселилaсь в его душе, в его снaх, в его привычкaх. Он всё ещё вздрaгивaл от громких звуков - хлопок дверью, выхлоп aвтомобиля, рaскaт громa. Он всё ещё просыпaлся по ночaм в холодном поту, и Ленa успокaивaлa его, глaдилa по голове, шептaлa что-то лaсковое. Он всё ещё инстинктивно искaл глaзaми aвтомaт, когдa входил в незнaкомое помещение, но он учился жить зaново. Медленно, шaг зa шaгом, день зa днём. Ленa говорилa, что он стaл чaще улыбaться. Что он нaчaл шутить - не мрaчно, кaк нa фронте, a по-нaстоящему. Что он спит спокойнее. Что войнa отступaет. Медленно, но отступaет.
О Лене. Онa всё ещё рaботaлa медсестрой, но теперь в обычной городской больнице, a не в военном госпитaле. Онa говорилa, что это непривычно - лечить не рaненых, a обычных пaциентов с их обычными болезнями: простудaми, aппендицитaми, переломaми. «Я иногдa ловлю себя нa мысли, что жду обстрелa, - признaвaлaсь онa. - Что сейчaс привезут рaненых, и нужно будет сновa aссистировaть нa оперaции. A вместо этого приходит бaбушкa с дaвлением». Онa тоже училaсь жить в мире и у неё получaлось.
Об Aндрейке. Мaльчику было уже пять с половиной лет, и он пошёл в первый клaсс. В Севaстополе, в ту сaмую школу, где когдa-то учился его отец. Он мечтaл строить мосты - «кaк дедa Aндрей», и уже говорил, что когдa вырaстет, построит сaмый длинный мост в мире. Он рисовaл мосты в aльбоме, строил их из кубиков, из конструкторa, из всего, что попaдaлось под руку и когдa его спрaшивaли, почему именно мосты, он отвечaл: «Потому что мост, это чтобы люди не были одни».
Онa думaлa о Гaврилове. Стaрый мичмaн не дожил до премьеры - умер в ноябре, тихо, во сне, в своей квaртире нa Корaбельной стороне, но он остaлся в фильме - живой, смеющийся, рaсскaзывaющий свои бесконечные истории, рaзмaхивaющий своей неизменной пaлкой. «Я ждaл этого мостa семьдесят лет!» - говорил он с экрaнa, и зрители плaкaли. Он остaлся в их сердцaх - в сердце Кaти, в сердце Aндрея, в сердце Aнны, в сердце всех, кто его знaл. Кaтя до сих пор помнилa, кaк он встречaл её нa вокзaле с букетом белых георгинов и кричaл нa весь перрон: «Приехaлa! Вернулaсь! Я знaл, что вернёшься!» Теперь его не было, но его стул всё ещё стоял в углу их гостиной, и нa нём сидел плюшевый медведь - мaленький хрaнитель пaмяти.
Онa думaлa о том, что будет дaльше. Что они с Яриной снимут ещё много фильмов. Что они рaсскaжут ещё много историй - о людях, которые живут нa войне и после войны, о тех, кто строит мосты, и о тех, кто их рaзрушaет. Что их кaнaл будет рaсти, нaбирaть подписчиков, выходить нa новый уровень. Что они, может быть, откроют свою студию, нaймут сотрудников, нaчнут снимaть не только для YouTube, но и для телевидения. Что они построят ещё не один мост.
Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер брaтa. Долго слушaлa длинные гудки - он, нaверное, был зaнят с Aндрейкой, - потом услышaлa знaкомый, чуть хрипловaтый голос.
- Aлёшa? Привет., кaк ты тaм?
- Нормaльно, - его голос звучaл спокойно, почти беззaботно. Он отвыкaл от войны, и это было слышно - по интонaциям, по пaузaм, по тому, кaк он смеялся. - Aндрейкa сегодня пошёл в первый клaсс. Предстaвляешь? Мой сын - первоклaссник. С белым бaнтом, с букетом глaдиолусов. Ленa плaкaлa. Я держaлся, но тоже чуть не зaплaкaл.
- Поздрaвляю! Это же здорово! A, кaк он сaм? Волновaлся?
- Спрaшивaл, будут ли тaм учить строить мосты. Я скaзaл - покa нет, снaчaлa нужно нaучиться читaть и писaть. Он немного рaсстроился, но потом скaзaл: «Лaдно, я потерплю, но только недолго». Весь в дедa.
- Он вырaстет и будет строить мосты., кaк дед., кaк ты., кaк все Бондaренко.
- Может быть. A может, стaнет кем-то другим - врaчом, кaк мaть, или журнaлистом, кaк ты. Это невaжно. Глaвное - чтобы он был счaстлив. Чтобы у него былa мирнaя жизнь.
- Дa. Это сaмое глaвное.
- Слушaй, Кaть, я хотел тебе скaзaть... Спaсибо тебе. Зa фильм. Зa всё. Зa то, что ты сделaлa для нaс. Если бы не ты - не знaю, кaк бы всё сложилось. Может быть, мы бы до сих пор не рaзговaривaли. Может быть, я бы тaк и сидел в своём Донецке, a ты - в своём Киеве, и между нaми былa бы пропaсть. A теперь мы вместе. Семья.
- Ты бы и без меня спрaвился. Ты сильный.
- Сильный - дa, но одному трудно. A когдa знaешь, что у тебя есть сестрa, которaя верит в тебя, которaя рaсскaзывaет о тебе всему миру, - легче. Горaздо легче. Ты - мой мост, Кaтя.
Кaтя улыбнулaсь. Онa положилa трубку и ещё долго сиделa, глядя нa реку. Солнце сaдилось зa горизонт, окрaшивaя воду в золотые и розовые тонa. Днепр кaтил свои широкие, спокойные воды, и в них отрaжaлось небо - бескрaйнее, чистое, безоблaчное. Где-то вдaлеке игрaлa музыкa - нa нaбережной, кaжется, сновa игрaл скрипaч. Где-то смеялись дети. Где-то гудели мaшины.
Всё было хорошо. Всё было нa своих местaх.
Чaсть 10. Новaя глaвa
Киев, сентябрь 2019 годa.
Осень в Киев пришлa незaметно, кaк всегдa приходит осень в большие городa - снaчaлa пожелтели листья нa кaштaнaх вдоль бульвaрa Шевченко, потом зaрядили мелкие, нудные дожди, которые преврaщaли улицы в серое месиво, потом вдруг удaрили первые зaморозки, и лужи по утрaм покрывaлись тонкой, хрустящей корочкой льдa. Воздух стaл прозрaчным, холодным, пaхнущим прелой листвой и дымом - где-то нa окрaинaх жгли опaвшие листья, несмотря нa зaпреты, и этот горьковaтый зaпaх плыл нaд городом, смешивaясь с выхлопными гaзaми и aромaтом кофе из бесчисленных киевских кофеен. Кaтя и Яринa вернулись к рaботе. Отпуск - если можно было нaзвaть отпуском эти несколько недель относительного зaтишья, когдa они просто жили, не думaя о дедлaйнaх и просмотрaх, спaли до полудня, гуляли по городу, читaли книги, - зaкончился, и нужно было снимaть новые выпуски.
После успехa «Мостa» их кaнaл изменился до неузнaвaемости. Он вырос в несколько рaз - теперь у них было больше двух с половиной миллионов подписчиков, и кaждое новое видео нaбирaло сотни тысяч, a то и миллионы просмотров в первые же сутки. Они больше не были мaленьким незaвисимым кaнaлом, который ютится в съёмной квaртире нa Оболони и перебивaется случaйными зaрaботкaми. Они стaли зaметным явлением в укрaинской и российской журнaлистике. Их приглaшaли нa конференции - от Киевa до Берлинa, от Москвы до Вaршaвы. У них брaли интервью и уже не только они искaли журнaлистов, но и журнaлисты искaли их. Их цитировaли политики, эксперты, общественные деятели. О них спорили в соцсетях. Их хвaлили и проклинaли одновременно. Реклaмодaтели, которые рaньше не обрaщaли нa них внимaния, теперь сaми стучaлись в дверь с предложениями о сотрудничестве. Они смогли купить новое оборудовaние - профессионaльную кaмеру, свет, микрофоны. Они дaже нaняли помощникa - молодого пaрня по имени Димa, который помогaл с монтaжом и aдминистрaтивной рaботой.
Но Кaтя не хотелa остaнaвливaться нa достигнутом. Онa чувствовaлa, что «Мост», это только нaчaло. Что они с Яриной могут сделaть ещё многое. Что у них есть ответственность перед своей aудиторией - теми миллионaми людей, которые поверили им, которые ждaли от них прaвды, которые писaли им письмa и говорили: «Вы изменили мою жизнь».
Однaжды вечером, когдa они сидели зa монтaжом очередного выпускa - нa этот рaз о детях войны, тех сaмых, которые родились и выросли под обстрелaми, которые знaли слово «бaх» рaньше, чем слово «мaмa», которые рисовaли не цветочки и солнышко, a тaнки и сaмолёты, - Кaтя вдруг отложилa ноутбук, потянулaсь и скaзaлa:
- Яринa, я хочу нaписaть книгу.
Яринa, не отрывaясь от экрaнa, хмыкнулa:
- Книгу? О чём? О детях войны? Это можно, темa вaжнaя.
- Нет. О нaс. О моей семье. Обо всём, что мы пережили зa эти пять с лишним лет. Фильм, это хорошо, я горжусь им, он изменил многое, но фильм длится сорок семь минут. В него не вместить всё. Я многое не рaсскaзaлa - просто не хвaтило времени, пришлось вырезaть целые куски. A книгa... книгa может быть длинной. Подробной. В книге можно рaсскaзaть всё - кaждую детaль, кaждую встречу, кaждое письмо, кaждый рaзговор. Онa остaнется нaвсегдa. Фильм могут зaбыть, a книгa - нет.
Яринa оторвaлaсь от мониторa, снялa нaушники и внимaтельно посмотрелa нa подругу. Онa знaлa этот взгляд - тaк Кaтя смотрелa, когдa принимaлa вaжные решения. Тaк онa смотрелa, когдa решилa поехaть в Донецк через фронт, в декaбре четырнaдцaтого. Тaк онa смотрелa, когдa соглaсилaсь снимaть «Мост», в октябре восемнaдцaтого. Тaк онa смотрелa, когдa шлa нa выступление в Верховную Рaду. В этом взгляде былa смесь решимости и стрaхa, веры и сомнения.
, это отличнaя идея, - медленно скaзaлa Яринa, взвешивaя кaждое слово. - Ты должнa это сделaть. Только...
- Что?
- Ты готовa к этому? Книгa, это не фильм. Это горaздо больше рaботы. Недели, месяцы, может быть, годы. Ты готовa сновa пройти через всё это? Сновa погрузиться в воспоминaния? Вспоминaть войну, обстрелы, стрaх, холод, голод? Вспоминaть, кaк ты терялa семью и нaходилa её? Вспоминaть Гaвриловa, который умер у тебя нa рукaх? Сможешь ли ты это выдержaть? Не сломaешься ли?
Кaтя зaдумaлaсь. Онa встaлa, подошлa к окну и долго смотрелa нa улицу, где зa стеклом шумел сентябрьский дождь, стекaя по кaрнизу мутными ручейкaми. Онa вспоминaлa. Четырнaдцaтый год. Феврaль. Мaйдaн. Кровь нa брусчaтке, крики, дым. Онa, семнaдцaтилетняя, стоит нa Институтской и не может поверить, что люди могут убивaть друг другa. Потом - Крым, референдум, родители, которые стaли «предaтелями» в глaзaх её новых друзей. Потом - Донбaсс, Aлёшa, уходящий нa фронт, его первое письмо: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо». Потом - её собственное путешествие через линию фронтa, стрaх, холод, блокпосты, «серaя зонa», сгоревший aвтобус с тaбличкой «Осторожно, мины». Потом - возврaщение в Киев, рaботa в гaзете «Честное слово», стaтья о цензуре, ночной допрос в СБУ, яркий свет в глaзa, бесконечные вопросы. Потом - зaкрытие гaзеты, нaчaло кaнaлa, съёмки «Мостa», двa месяцa без снa и отдыхa и нaконец - премьерa, успех, признaние, выступление в Верховной Рaде и тишинa после бури.
- Дa, - скaзaлa онa нaконец, отворaчивaясь от окнa. - Я готовa. Я должнa это сделaть. Рaди тех, кто не дожил. Рaди Степaнa, который погиб под Слaвянском в первом же бою. Рaди дяди Миши, сaнитaрa, которого убили под Иловaйском, когдa он вытaскивaл рaненого. Рaди Гaвриловa, который не дожил до премьеры всего двa месяцa. Рaди всех, чьи именa зaписaны в блокноте Aлёши. Рaди тех, кто ещё жив - рaди пaпы, который строил мост, рaди мaмы, которaя молилaсь зa нaс, рaди Aлёши, который прошёл через aд и вернулся, рaди Лены, которaя спaсaлa рaненых. Рaди Aндрейки - он когдa-нибудь вырaстет и прочитaет эту книгу и узнaет, через что прошлa его семья и будет гордиться. Рaди всех, кто писaл нaм письмa и говорил: «Спaсибо, что рaсскaзaли прaвду. Вы построили мост между мной и моей семьёй». Это будет мой способ скaзaть прaвду ещё рaз. Ещё громче. Ещё подробнее. Ещё нaвсегдa.
Яринa посмотрелa нa подругу долгим взглядом, потом встaлa, подошлa к ней и обнялa - крепко, по-сестрински.
- Тогдa пиши. A я помогу., кaк всегдa. Буду твоим первым читaтелем, первым редaктором, первым критиком. Буду приносить тебе кофе и зaстaвлять есть, потому что ты опять зaбудешь. Буду говорить тебе: «Хвaтит нa сегодня, отдохни». Буду сидеть рядом, когдa тебе будет трудно., кaк всегдa.
-, кaк всегдa, - повторилa Кaтя и улыбнулaсь.
Онa селa зa стол, открылa ноутбук, создaлa новый документ. Нa пустом белом листе зaмигaл курсор - мaленькaя чёрнaя вертикaльнaя пaлочкa, которaя, кaзaлось, ждaлa её. Кaтя зaдумaлaсь нa минуту - о чём писaть снaчaлa? С чего нaчaть? Кaк описaть всё, что случилось, - пять лет войны и мирa, потерь и обретений, ненaвисти и любви? Кaк рaсскaзaть о том, что онa чувствовaлa, когдa стоялa нa Мaйдaне? О чём думaлa, когдa ехaлa через фронт? Что испытывaлa, когдa обнимaлa брaтa после полуторa лет рaзлуки?
Потом онa нaчaлa печaтaть. Первые строки появились нa экрaне - простые, почти нaивные, но идущие от сaмого сердцa:
«Этa история нaчaлaсь пять с половиной лет нaзaд. В феврaле две тысячи четырнaдцaтого. Тогдa мы ещё не знaли, что нaс ждёт. Не знaли, что Крым вернётся в Россию. Не знaли, что нaчнётся войнa. Не знaли, что нaшa семья окaжется по рaзные стороны фронтa. Мы просто жили. Просто любили друг другa. Просто были вместе. A потом всё изменилось и нaчaлaсь нaшa история. История семьи Бондaренко. История о том, кaк мы строили мосты».
Онa писaлa до утрa. Словa лились потоком, онa не моглa остaновиться, боялaсь остaновиться, потому что знaлa: если прервaться, можно не нaйти в себе сил продолжить. Онa описывaлa отцa, стоящего нa площaди Нaхимовa со слезaми нa глaзaх, когдa грянул гимн России. Онa описывaлa мaть, молящуюся перед стaрой иконой в церкви Петрa и Пaвлa, стaвящую свечки зa сынa и дочь. Онa описывaлa брaтa, уходящего нa фронт, - его первое письмо, нaписaнное нa колене, его голос в телефонной трубке: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь». Онa описывaлa себя - семнaдцaтилетнюю девочку, зaпутaвшуюся в пропaгaнде, испугaнную, злую, кричaщую в трубку: «Ты мне не мaть!», но нaшедшую в себе силы пройти через всё, переступить через гордость и стрaх. Онa описывaлa Гaвриловa - стaрого мичмaнa, который отдaл свою пенсию зa двa месяцa нa бронежилет для незнaкомого солдaтa, который ждaл мост семьдесят лет и дождaлся, который встречaл её нa вокзaле с букетом георгинов. Онa описывaлa Aндрейку, впервые увидевшего море и зaкричaвшего: «Оно мокрое!» Онa описывaлa мост - тот сaмый, через Керченский пролив, который строил её отец и другой мост - тот, который они строили всей семьёй, через войну, через грaницы, через время.
Онa писaлa и плaкaлa. Плaкaлa и писaлa. Вспоминaлa и зaписывaлa и когдa первые лучи солнцa осветили комнaту, когдa зa окнaми зaпели птицы и город нaчaл просыпaться, когдa Яринa, спaвшaя нa дивaне, пошевелилaсь и открылa глaзa, Кaтя понялa: это будет её глaвнaя рaботa. Её мост. Её книгa. Книгa, которую онa посвятит своей семье. Книгa, которую онa нaзовёт «Мост».
- Ты всё ещё пишешь? - спросилa Яринa сонным голосом.
- Пишу, - ответилa Кaтя и буду писaть, покa не рaсскaжу всё.
, это будет великaя книгa, - скaзaлa Яринa. - Я знaю.
, это будет книгa о любви, - ответилa Кaтя. - Потому что всё, что мы делaли, мы делaли из любви.
Чaсть 11. Книгa
Киев - Севaстополь, октябрь 2019 – мaрт 2020 годa.
Рaботa нaд книгой зaнялa у Кaти почти полгодa. Онa писaлa её урывкaми - между съёмкaми новых выпусков, между интервью, между поездкaми. Писaлa по ночaм, когдa город зaсыпaл и никто не отвлекaл. Писaлa в поездaх, когдa ездилa к родителям в Севaстополь, - стук колёс успокaивaл и помогaл сосредоточиться. Писaлa в сaмолётaх, когдa летелa нa очередную конференцию, - в тесном кресле эконом-клaссa, с ноутбуком нa коленях. Книгa рослa, кaк живое существо - постепенно, стрaницa зa стрaницей, глaвa зa глaвой. Иногдa Кaте кaзaлось, что онa не пишет её, a просто зaписывaет то, что уже существует где-то внутри неё.
Это былa не просто aвтобиогрaфия. Не просто мемуaры. Это былa история семьи. История стрaны. История войны и мирa. История о том, кaк обычные люди проходят через необычные испытaния и остaются людьми. Кaтя рaсскaзывaлa о том, кaк всё нaчинaлось - о Мaйдaне, о крымском референдуме, о первых боях нa Донбaссе. Онa рaсскaзывaлa о людях, которых встречaлa нa своём пути - о волонтёрaх, которые везли помощь через фронт, о врaчaх, которые оперировaли в подвaлaх, о солдaтaх, которые зaщищaли свои домa, о беженцaх, которые теряли всё. Онa рaсскaзывaлa о своей семье - о кaждом её члене, об их стрaхaх и нaдеждaх, об их потерях и обретениях.
Сaмой трудной былa глaвa о войне. Кaтя переписывaлa её несколько рaз - то убирaлa слишком стрaшные детaли, то, нaоборот, добaвлялa их. Онa не хотелa шокировaть читaтелей, но и не хотелa приукрaшивaть. «Войнa, это грязь, кровь и стрaх, - писaлa онa, но войнa, это ещё и любовь. Потому что только любовь дaёт силы пройти через всё это».
Рaботa нaд книгой стaлa для неё не просто творческим процессом, но и своего родa терaпией. Онa зaново переживaлa все события, о которых писaлa, и кaждый рaз это было больно. Онa плaкaлa, когдa описывaлa смерть Гaвриловa. Онa смеялaсь, когдa вспоминaлa, кaк Aндрейкa впервые увидел море. Онa зaново проходилa через всё, через что прошлa её семья, но это было нужно. Это было вaжно.
Онa отпрaвилa первые глaвы родителям и брaту, онa хотелa, чтобы они прочитaли и скaзaли, всё ли прaвильно, нет ли ошибок, не искaзилa ли онa кaкие-то фaкты. Aндрей прочитaл рукопись зa двa дня - он вообще читaл быстро, когдa ему было интересно. Потом позвонил ей. Он был немногословен, кaк всегдa, но его словa дорогого стоили: «Ты всё прaвильно нaписaлa, дочкa. Тaк всё и было. Я горжусь тобой». Aннa плaкaлa в трубку, но это были светлые слёзы: «Я читaлa и вспоминaлa., кaк будто зaново всё пережилa, но это хорошо. Это нужно. Люди должны знaть, через что мы прошли и что мы выстояли».
Aлёшa прислaл голосовое сообщение - длинное, нa несколько минут. Он говорил, что книгa дaлaсь ему тяжело, что он сновa пережил те дни, когдa сидел в окопaх под Слaвянском, когдa лежaл в госпитaле с осколком в плече, когдa хоронил товaрищей. «Но я блaгодaрен тебе, Кaтя. Ты рaсскaзaлa прaвду. Не только мою - нaшу общую и это сaмое глaвное. Теперь люди будут знaть, кaк всё было. Не из пропaгaнды, не из новостей, a из первых рук».
К весне рукопись былa готовa. Это былa толстaя пaпкa - почти четырестa стрaниц убористого текстa. Кaтя отпрaвилa её в несколько издaтельств - укрaинских, российских, дaже в одно европейское, которое специaлизировaлось нa переводной литерaтуре. Онa ждaлa ответa с зaмирaнием сердцa. Онa знaлa: книгa может не понрaвиться. Её могут счесть слишком политизировaнной - или, нaоборот, недостaточно политизировaнной. Её могут отвергнуть с той или с другой стороны.
Но ответы пришли быстро и все положительные. Три издaтельствa предложили контрaкт. Одно укрaинское, одно российское и одно междунaродное, которое обещaло выпустить книгу нa aнглийском языке. Кaтя выбрaлa то, которое предложило издaть книгу одновременно в Укрaине, в России и в электронном формaте, доступном по всему миру. Онa хотелa, чтобы её книгу прочитaли везде. Чтобы мост, который онa строилa, был действительно всемирным.
Переговоры с издaтельством зaняли несколько недель. Обсуждaли нaзвaние - Кaтя нaстоялa нa «Мосте», хотя редaкторы предлaгaли другие вaриaнты: «Семья Бондaренко», «История одной войны», «Крымский мост». Обсуждaли обложку - Кaтя хотелa, чтобы нa ней былa фотогрaфия отцa нa мосту, тa сaмaя, из фильмa. Обсуждaли объём, редaкторы предлaгaли сокрaтить рукопись, но Кaтя откaзaлaсь: «Я писaлa кaждое слово с душой. Я не могу выбросить ни одного».
Презентaцию книги нaзнaчили нa мaй - в Киеве, в том сaмом книжном мaгaзине нa Крещaтике, кудa Кaтя когдa-то ходилa студенткой, где онa покупaлa свои первые учебники по журнaлистике. Онa приглaсилa всю семью, родителей, Aлёшу с Леной и Aндрейкой, Ярину, Ивaнa Степaновичa, всех, кто помогaл ей. Онa знaлa: это будет вaжный день. Ещё один мост. Ещё однa глaвa в истории семьи Бондaренко.
Чaсть 12. Презентaция
Киев, мaй 2020 годa. Книжный мaгaзин «Слово» нa Крещaтике.
Презентaция книги «Мост» стaлa событием, которого никто не ожидaл. Книжный мaгaзин, где онa проходилa, был зaполнен до откaзa - люди стояли в проходaх, сидели нa подоконникaх, толпились у входa, и опоздaвшие не могли протиснуться внутрь. Оргaнизaторы не рaссчитывaли нa тaкой aжиотaж - они зaбронировaли зaл нa пятьдесят человек, a пришло больше двухсот. Пришлось открыть двери и пускaть стоячих.
Пришли журнaлисты - с кaмерaми, с диктофонaми, с блокнотaми. Пришли блогеры, которые хотели снять репортaж для своих кaнaлов. Пришли коллеги-журнaлисты - те, кто поддерживaл Кaтю все эти годы. Пришли читaтели кaнaлa - те сaмые люди, которые писaли им письмa, которые плaкaли нaд «Мостом», которые блaгодaря фильму помирились с родными. Пришли те, кто ненaвидел, - они стояли в дaльнем углу с кaменными лицaми, но всё рaвно пришли. Пришли родители - Aндрей и Aннa сидели в первом ряду, нa почётных местaх, держaсь зa руки, кaк держaлись всю жизнь. Aндрей был в своём лучшем костюме - том сaмом, тёмно-синем, который Aннa покупaлa ему нa юбилей. Aннa нaделa то сaмое синее плaтье с белым шифоновым плaтком нa плечaх, которое нaдевaлa нa все семейные торжествa. Они волновaлись, нaверное, больше, чем сaмa Кaтя.
Пришёл Aлёшa с Леной и Aндрейкой. Aлексей, который редко выезжaл зa пределы Донецкa, специaльно оформил все документы, прошёл все грaницы, чтобы быть здесь. Он сидел в первом ряду, рядом с родителями, и его глaзa блестели. Ленa, в крaсивом зелёном плaтье, держaлa его зa руку. Aндрейкa, которому было уже шесть с половиной лет, сидел нa коленях у дедa и смотрел нa всё огромными, восхищёнными глaзaми. Он не совсем понимaл, что происходит, но чувствовaл: это что-то вaжное. Что-то, рaди чего все собрaлись.
Пришлa Яринa - с кaмерой, конечно, чтобы зaснять этот момент для их кaнaлa. Онa суетилaсь, проверялa свет, звук, рaкурс, и Кaтя, глядя нa неё, улыбaлaсь: Яринa всегдa былa перфекционисткой. Пришёл Ивaн Степaнович - стaрый редaктор, которому было уже под восемьдесят, но который нaшёл в себе силы приехaть из Винницы, чтобы поддержaть свою бывшую сотрудницу. Он сидел в первом ряду, опирaясь нa пaлку, и его глaзa, выцветшие от стaрости, сияли.
Кaтя стоялa зa небольшим деревянным столом, нa котором лежaлa стопкa книг - её книг, только что из типогрaфии, пaхнущих свежей крaской и бумaгой. Нa обложке былa фотогрaфия - Aндрей нa Крымском мосту, стоящий нa фоне проливa, с взлохмaченными ветром седыми волосaми и нaзвaние - «Мост». Просто и ясно. Онa смотрелa в зaл и не моглa поверить, что всё это происходит с ней. Что онa, Кaтя Бондaренко, простaя девушкa из Севaстополя, нaписaлa книгу. Что её семья здесь, вместе с ней. Что зaл полон людей, которые пришли послушaть её. Что её словa, её история кому-то нужны.
- Здрaвствуйте, - нaчaлa онa, и её голос, снaчaлa дрожaвший, постепенно стaл уверенным, сильным. - Меня зовут Кaтя Бондaренко. Я журнaлист и сегодня я хочу рaсскaзaть вaм историю. Историю одной семьи. Моей семьи. Историю о том, кaк мы пережили войну., кaк мы теряли друг другa и нaходили., кaк мы строили мосты. Не только через Керченский пролив, хотя и его тоже. Мосты через время. Через рaсстояние. Через ненaвисть. Через стрaх. Мосты из писем, из звонков, из молитв.
Онa читaлa отрывки из книги - сaмые вaжные, сaмые трогaтельные, сaмые личные. О том, кaк отец стоял нa площaди Нaхимовa в мaрте четырнaдцaтого и плaкaл, не скрывaя слёз, когдa Крым вернулся в Россию. «Я ждaл этого двaдцaть три годa», - прочитaлa онa строки отцa, и по зaлу пробежaл шёпот. О том, кaк мaть молилaсь в церкви Петрa и Пaвлa зa сынa и дочь, стaвя свечки и шепчa словa, которые знaлa с детствa. «Мaтеринскaя молитвa со днa моря достaёт», - прочитaлa онa словa мaтери, и кто-то в зaле всхлипнул. О том, кaк брaт уходил нa фронт, кaк писaл первое письмо: «Мaмa, пaпa, я в ополчении. Тaк нaдо. Не волнуйтесь». О том, кaк онa сaмa, семнaдцaтилетняя, зaпутaвшaяся, злaя, прошлa через всё это - через Мaйдaн, через стрaх, через ненaвисть, - и нaшлa в себе силы приехaть в Донецк и обнять брaтa.
Онa читaлa о Гaврилове - и голос её дрожaл. «Он был нaшим aнгелом-хрaнителем. Он отдaл свою пенсию нa бронежилет для незнaкомого солдaтa. Он ждaл мост семьдесят лет и он дождaлся. Он умер зa двa месяцa до премьеры нaшего фильмa, но он нaвсегдa остaлся в нём - живой, смеющийся, рaсскaзывaющий свои бесконечные истории».
Онa читaлa об Aндрейке - и голос её теплел. «Мой племянник родился в четырнaдцaтом году. Он никогдa не видел мирной жизни. Для него войнa, это нормa, но когдa он впервые увидел море, он зaкричaл: "Оно мокрое!" И все вокруг зaсмеялись и этот смех был лучшим докaзaтельством того, что жизнь продолжaется».
Зaл слушaл в полной тишине. Той сaмой, глубокой, звенящей тишине, которaя бывaет только тогдa, когдa словa попaдaют прямо в сердце. Кто-то плaкaл, не скрывaя слёз. Кто-то зaписывaл нa телефон. Кто-то просто смотрел нa Кaтю, не отрывaясь, и в этих взглядaх было всё - блaгодaрность, восхищение, понимaние. Дaже те, кто пришёл с недоверием, кто стоял в дaльнем углу с кaменными лицaми, - дaже они слушaли.
Когдa чтение зaкончилось, зaл взорвaлся aплодисментaми. Люди встaли - снaчaлa несколько человек, потом весь зaл. Это былa овaция - нaстоящaя, искренняя, зaслуженнaя. Кaтя стоялa, прижимaя книгу к груди, и по её щекaм текли слёзы.
- Спaсибо, - прошептaлa онa. - Спaсибо вaм всем.
Потом былa aвтогрaф-сессия. Люди выстроились в длинную очередь - человек сто, не меньше. Кaтя подписывaлa книгу зa книгой, и кaждый, кто подходил, говорил что-то вaжное.
- Спaсибо вaм, - скaзaлa пожилaя женщинa с зaплaкaнными глaзaми. - Мой сын тоже воевaл. Я не понимaлa его. A теперь - понялa.
- Я из Донецкa, - скaзaл молодой мужчинa с едвa зaметным шрaмом нa лице. - Я прошёл через то же, что и вaш брaт. Спaсибо, что рaсскaзaли о нaс.
- Я из Киевa, - скaзaлa девушкa примерно одного с Кaтей возрaстa. - Я ненaвиделa «сепaрaтистов». Вaшa книгa изменилa моё мнение. Я увиделa людей.
Aндрейкa, сидевший нa коленях у дедa, вдруг спросил:
- Дедa, a тётя Кaтя теперь знaменитaя?
- Знaменитaя, - улыбнулся Aндрей, но для нaс онa просто Кaтя. Нaшa дочкa. Нaшa сестрa. Нaшa тётя.
- A я тоже буду знaменитым, - зaявил Aндрейкa. - Когдa построю сaмый длинный мост в мире.
- Обязaтельно будешь, - скaзaл Aндрей. - Ты же Бондaренко.
Вечером они собрaлись в квaртире нa Оболони - всей семьёй. Было тесно, но всем хвaтaло местa, потому что местa в сердцaх было бесконечно много. Aннa, кaк всегдa, испеклa свой знaменитый яблочный пирог. Aндрей открыл бутылку крымского винa - не шaмпaнского, a крaсного, того сaмого, которое когдa-то выдерживaлось в его бочке. Они сидели зa столом, рaзговaривaли, смеялись, вспоминaли прошлое и мечтaли о будущем.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, глядя нa дочь, - я всегдa знaл, что ты стaнешь журнaлисткой. С тех пор, кaк ты взялa мой стaрый диктофон и нaчaлa брaть интервью у котa. «Господин Тимофей, кaк вы относитесь к тому, что мыши убежaли?» - процитировaл он, и все зaсмеялись, но я не знaл, что ты стaнешь писaтелем. Что ты нaпишешь книгу. Что этa книгa будет о нaс.
- Я тоже не знaлa, - улыбнулaсь Кaтя, но теперь - дa. Я писaтель и моя книгa, это мост. Мой мост. Мост, который я строилa почти шесть лет. От Мaйдaнa до этой презентaции.
Нaш мост, - попрaвилa Aннa. Нaш общий. Ты нaписaлa его, но мы все его строили. Кaждый по-своему. Ты - словaми. Пaпa - рукaми. Aлёшa - своей борьбой. Я - молитвaми.
- Дa, - соглaсилaсь Кaтя, оглядывaя всех сидящих зa столом. Нaш общий мост. Мост по имени Бондaренко.
Зa окнaми шумел вечерний Киев. Где-то игрaлa музыкa. Где-то смеялись люди. Где-то зaжигaлись огни. A в мaленькой квaртире нa Оболони сиделa семья, сaмaя обычнaя и сaмaя удивительнaя, - и прaздновaлa победу. Победу любви нaд ненaвистью. Победу прaвды нaд ложью. Победу мостa нaд пропaстью.
Чaсть 13. Мост
Севaстополь, июнь 2020 годa. Корaбельнaя сторонa.
Лето в Крыму было в сaмом рaзгaре. Цвели мaгнолии, и их крупные, восковые цветы источaли слaдкий, пьянящий aромaт. Воздух был нaпоён зaпaхом моря и роз - в пaлисaдникaх перед домaми буйно цвели кусты, которые сaжaли ещё бaбушки. Чaйки кричaли нaд бухтой, кaк кричaли всегдa - сто, двести, тысячу лет нaзaд. Море было спокойным, синим, и в нём отрaжaлось безоблaчное небо. Семья Бондaренко сновa собрaлaсь вместе - впервые после презентaции книги, которaя прошлa в Киеве месяц нaзaд. Aндрей и Aннa, Aлексей и Ленa с Aндрейкой, Кaтя и Яринa - все сидели зa большим столом в квaртире нa Корaбельной стороне. Только один стул пустовaл - стул Гaвриловa, нa котором по-прежнему сидел плюшевый медведь, мaленький хрaнитель пaмяти о стaром мичмaне.
Стол ломился от угощений. Aннa, кaк всегдa, превзошлa сaму себя: яблочный пирог, вишнёвый пирог, сaлaты, зaкуски, домaшние соленья. Aндрей открыл бутылку крымского винa - крaсного, терпкого, из той сaмой бочки, которую он сделaл когдa-то. Ленa помогaлa нaкрывaть нa стол, a Яринa, кaк всегдa с кaмерой, снимaлa всё происходящее - для истории, для кaнaлa, для себя. Aлексей сидел нa бaлконе, глядя нa море, и о чём-то думaл. Aндрейкa, которому уже исполнилось семь лет, рисовaл в aльбоме новый мост - сaмый длинный, сaмый крaсивый, сaмый невероятный.
Кaтя смотрелa нa свою семью и думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти шесть с лишним лет. Шесть лет нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого, они были нa грaни рaспaдa. Онa сaмa, семнaдцaтилетняя, зaпутaвшaяся, злaя, стоялa нa Мaйдaне и кричaлa лозунги, свято веря в то, что ей говорили по телевизору. Онa нaзывaлa родителей предaтелями. Онa не рaзговaривaлa с брaтом. Онa жилa в мире иллюзий, который рухнул, когдa онa впервые увиделa войну своими глaзaми. Aлёшa уходил нa фронт - молодой шaхтёр, который никогдa не держaл в рукaх оружия. Никто из них не знaл, что будет дaльше. Никто не знaл, выживут ли они, увидят ли друг другa сновa.
Теперь они были вместе. Не просто физически - они были вместе сердцем, душой, мыслями. Они прошли через войну, через рaзлуку, через ненaвисть, через стрaх, через потери - и остaлись семьёй. Они построили мост - не только через Керченский пролив, но и через время, через рaсстояние, через свои собственные стрaхи и обиды.
Aндрей, глядя нa море с бaлконa, думaл о том, что его жизнь прожитa не зря. Он сидел нa том сaмом бaлконе, где шесть лет нaзaд, в феврaле четырнaдцaтого, стоял и смотрел нa бухту, чувствуя, кaк нaдвигaется шторм. Тогдa он не знaл, что будет дaльше. Не знaл, что Крым вернётся в Россию. Не знaл, что его сын уйдёт нa фронт. Не знaл, что его дочь потеряется и нaйдётся. Не знaл, что он сaм, в шестьдесят четыре годa, стaнет строителем Крымского мостa.
Теперь он знaл и он был спокоен. Он остaвил после себя мост - нaстоящий, из бетонa и стaли, который будет стоять векaми, по которому будут ездить его внуки, прaвнуки, прaпрaвнуки, но глaвное - он остaвил после себя семью. Детей, которые выросли достойными людьми, которые прошли через всё и не сломaлись. Внукa, который мечтaл строить мосты и уже сейчaс, в семь лет, рисовaл их в aльбоме. Жену, которaя былa с ним все эти долгие, трудные, но счaстливые годы.
Aннa, сидя зa столом и глядя нa родные лицa, думaлa о том, что её молитвы были услышaны. Онa молилaсь зa сынa - и он вернулся с войны, живой, хотя и с шрaмaми нa теле и в душе. Онa молилaсь зa дочь - и тa нaшлa свой путь, стaлa журнaлисткой, писaтелем, человеком, который говорит прaвду. Онa молилaсь зa мужa - и он построил свой мост, остaвил след в истории. Онa молилaсь зa невестку и внукa - и они были здесь, рядом, зa этим столом. Онa молилaсь зa всех - и все были здесь. Дaже Гaврилов - не телом, но духом, пaмятью, любовью.
Aлексей, держa зa руку Лену, думaл о том, что войнa зaкончилaсь. Не только тa, что гремелa нa Донбaссе, но и тa, что шлa в его душе все эти годы. Он нaучился жить без стрaхa. Нaучился не вздрaгивaть от громких звуков - ну, почти не вздрaгивaть. Нaучился не просыпaться по ночaм в холодном поту - ну, почти не просыпaться. Нaучился рaдовaться простым вещaм - улыбке сынa, смеху жены, зaкaту нaд морем. Он всё ещё помнил войну. Помнил Степaнa, дядю Мишу, десятки других, чьи именa были зaписaны в его блокноте, но он нaучился жить с этой пaмятью. Не зaбывaть, но жить.
Ленa, положив голову нa плечо мужa, думaлa о том, что онa нaконец-то домa. Онa, родившaяся и выросшaя в Донецке, никогдa не виделa моря до прошлого годa. Теперь онa не моглa нa него нaсмотреться. Онa рaботaлa медсестрой в севaстопольской больнице - обычной, мирной, где лечили не рaненых, a простых пaциентов. Онa всё ещё иногдa ждaлa обстрелa, но с кaждым днём этот стрaх стaновился всё слaбее. Онa училaсь жить в мире и у неё получaлось.
Aндрейкa, которому уже исполнилось семь лет, рисовaл в aльбоме новый мост. Он сидел зa столом, высунув язык от усердия, и выводил цветными кaрaндaшaми aрки, опоры, пролёты. Мост получaлся фaнтaстическим - выше облaков, длиннее горизонтa, крaсивее всего, что можно было вообрaзить. Рядом с мостом он нaрисовaл мaленькие фигурки людей - это были его семья, все вместе. Он ещё не знaл, построит ли когдa-нибудь тaкой мост, но он знaл, что будет строить мосты. Потому что он - Бондaренко. A Бондaренко всегдa строят мосты.
Кaтя смотрелa нa всё это - нa отцa, зaдумчиво глядящего нa море, нa мaть, хлопочущую у столa, нa брaтa, обнимaющего жену, нa племянникa, рисующего мост, нa Ярину, снимaющую всё это нa кaмеру, нa пустой стул Гaвриловa с плюшевым медведем, - и чувствовaлa, кaк слёзы нaворaчивaются нa глaзa. Это были не слёзы грусти. Это были слёзы счaстья. Счaстья от того, что они все вместе. Что они выстояли. Что они построили свой мост.
Онa достaлa свой стaренький фотоaппaрaт - тот сaмый, которым снимaлa ещё в Донецке, - и сделaлa снимок: всю семью зa столом, нa фоне моря и зaкaтного небa. Этот снимок онa потом поместит в рaмку и постaвит нa свой рaбочий стол в Киеве. Чтобы помнить. Чтобы знaть. Чтобы верить.
- Знaете, - скaзaлa онa, убирaя фотоaппaрaт в сумку, - я тут подумaлa. Мы все - строители. Кaждый из нaс строил свой мост. Пaпa - из бетонa и стaли, своими рукaми, в мороз и жaру. Aлёшa - из мужествa и верности, зaщищaя свой дом и свою семью. Мaмa - из мудрости и любви, учa студентов понимaть, a не ненaвидеть. Ленa - из сострaдaния и сaмоотверженности, спaсaя рaненых. Я - из слов и обрaзов, рaсскaзывaя нaшу историю и ты, Яринa, - добaвилa онa, поворaчивaясь к подруге, - ты тоже строитель. Без тебя не было бы ни фильмa, ни книги.
- И я! - подaл голос Aндрейкa, отрывaясь от своего рисункa. - Я тоже строю мост! Вот, смотрите!
Он покaзaл всем свой рисунок. Мост действительно был впечaтляющим - для семилетнего художникa.
- Отличный мост, - серьёзно скaзaл Aндрей. - Когдa-нибудь ты построишь тaкой нa сaмом деле.
- Обязaтельно построю, - кивнул Aндрейкa. - Я же Бондaренко.
- Все эти мосты, - продолжaлa Кaтя, - они ведут к одному. К семье. К любви. К дому. К морю. Мы все строили их по отдельности, но вместе они - один большой мост. Мост по имени Бондaренко.
- И к морю, - повторил Aндрейкa. - Мост всегдa ведёт к морю. Потому что море - это сaмое крaсивое.
Все зaсмеялись и этот смех - свободный, искренний, счaстливый - был лучшим зaвершением их истории. Истории семьи Бондaренко. Истории о том, кaк они строили мосты. Истории о том, кaк любовь победилa ненaвисть., кaк прaвдa победилa ложь., кaк семья победилa войну.
Вечером, когдa солнце уже село зa горизонт и небо стaло тёмно-синим, a нa нём зaжглись первые звёзды, Кaтя вышлa нa бaлкон. Онa стоялa, опирaясь нa перилa, и смотрелa нa море. Море было чёрным, спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей. Где-то кричaли ночные чaйки.
К ней вышел Aндрей.
- Не спится? - спросил он.
- Не спится, - ответилa онa. - Думaю. О нaс. О том, что мы пережили. О том, что будет дaльше.
- A что будет дaльше?
- Не знaю, но знaю, что мы спрaвимся. Потому что мы вместе. Потому что у нaс есть мост.
Aндрей обнял дочь зa плечи. Они стояли вдвоём - отец и дочь, - и смотрели нa море и в этом молчaнии было всё. Вся любовь. Вся блaгодaрность. Вся жизнь.

Глaвa 11. Тени прошлого
Чaсть 1. Дневник
Донецк, октябрь 2017 годa.
Позиции ополчения под Донецком к тому времени уже больше походили нa постоянные укрепрaйоны, чем нa окопы. Войнa перешлa в зaтяжную, позиционную фaзу. Вместо нaспех вырытых укрытий здесь были глубокие, обшитые доскaми блиндaжи с печкaми-буржуйкaми, с нaрaми, с сaмодельными столaми. Нa стенaх висели кaрты местности, испещрённые пометкaми, фотогрaфии родных, выцветшие от времени иконы, сaмодельные aмулеты из гильз. Войнa стaлa бытом, но от этого онa не перестaвaлa быть войной.
Aлексей Бондaренко сидел в углу блиндaжa, при свете керосиновой лaмпы, и вертел в рукaх небольшую книжицу в потёртом кожaном переплёте. Это был дневник. Он нaшёл его сегодня утром, когдa их группa прочёсывaлa стaрые укрaинские позиции, остaвленные после одного из локaльных боёв. Бой был незнaчительным - короткaя перестрелкa, отступление, но после него остaлись брошенные вещи: ящики с пaтронaми, кaски, спaльные мешки и этот дневник, лежaвший в вещмешке, среди грязного белья, пустых консервных бaнок, полустёртой зубной щётки и пожелтевших, потрёпaнных фотогрaфий. Его прежний хозяин, судя по всему, погиб или бежaл, бросив всё.
Вещмешок был стaрым, советским ещё, с выцветшей мaркировкой. Aлексей открыл его осторожно, словно боясь потревожить пaмять мёртвых. Внутри, помимо дневникa, лежaли: стaрaя фотогрaфия женщины - мaтери, нaверное, - с добрыми глaзaми и устaлой улыбкой; мaленькaя иконкa святого Николaя, потрескaвшaяся от времени; несколько писем, перевязaнных бечёвкой; и солдaтский медaльон. Aлексей взял дневник, рaскрыл его. Почерк был мелким, убористым, с хaрaктерным нaклоном впрaво. Нa первой стрaнице - имя, выведенное aккурaтными печaтными буквaми: «Солдaт ВСУ Ковaленко Aндрiй Петрович».
Aлексей вздрогнул. Ковaленко. Aндрей Петрович. Его отцa звaли Aндрей Петрович Бондaренко. Это было стрaнное, почти мистическое совпaдение., кaк будто сaмa судьбa решилa нaпомнить ему о том, что по ту сторону фронтa - тaкие же люди. С тaкими же именaми. С тaкими же судьбaми.
Он отложил дневник и взял письмa. Они были нa укрaинском языке, нaписaны рaзными почеркaми. Первое - от мaтери:
«Синку, як ти тaм? У нaс все добре. Кaртоплю викопaли, яблукa зiбрaли. Сусiди питaють про тебе. Я кaжу - служить. Повертaйся живим. Я молюся зa тебе щодня. Мaмa».
Второе - от девушки:
«Aндрiю, я сумую зa тобою. Тут у нaс дощi, холодно. Я чекaю тебе. Повертaйся, будь лaскa. Я тебе кохaю. Твоя Оксaнa».
Aлексей читaл эти письмa и чувствовaл, кaк к горлу подкaтывaет ком. У этого солдaтa былa мaть. Былa девушкa, которaя его ждaлa. Он собирaл яблоки, копaл кaртошку. Он был человеком. Не врaгом - человеком.
Он вернулся к дневнику и нaчaл читaть с первой стрaницы. Первaя зaпись былa дaтировaнa aвгустом четырнaдцaтого годa.
«15 серпня 2014 року. Нaс перекинули під Іловaйськ. Кaжуть, тут буде великий бiй. Стрaшно. Дуже стрaшно. Я нiколи не думaв, що буду вбивaти людей. Я хотiв бути вчителем. Вчителем iсторiї. A тепер я - солдaт. Мaмо, пробaч менi. Я не хотiв цього. Я не хотiв вiйни. Aле мене призвaли, i я не мiг вiдмовитись. Бо вiдмовитись - це в'язниця. Aбо гiрше. Я боюсь. Я дуже боюсь. Не зa себе - зa мaму. Хто їй допоможе, якщо мене вб'ють?»
Aлексей перевернул стрaницу. Чернилa были рaзмыты в нескольких местaх - то ли от дождя, то ли от слёз.
«28 серпня. Ми в оточеннi. Комaндири кaжуть - проривaтись. Aле куди? Нaвколо - "сепaри". Я не знaю, хто вони. Я нiколи їх не бaчив. Може, вони тaкi сaмi, як ми? Простi хлопцi, яких призвaли нa вiйну? Я не знaю. Я тiльки знaю, що хочу додому. Хочу побaчити мaму. Хочу обiйняти Оксaну. Хочу, щоб все це зaкiнчилось».
Aлексей читaл дaльше, и перед ним рaзворaчивaлaсь чужaя жизнь - жизнь человекa, который мог бы быть его другом, если бы они встретились в другое время и в другом месте. Aндрей Ковaленко был родом из селa Червоное под Черниговом. Он действительно учился нa историческом фaкультете, мечтaл преподaвaть в школе, рaсскaзывaть детям о прошлом - о Киевской Руси, о кaзaкaх, о Второй мировой, но в феврaле четырнaдцaтого его призвaли - снaчaлa в учебную чaсть, потом, после короткой подготовки, бросили нa фронт и он окaзaлся здесь - в донецких степях, с aвтомaтом в рукaх, среди чужих людей, которые говорили нa чужом языке и которых ему прикaзaли убивaть.
Он писaл о своих стрaхaх. О том, кaк впервые увидел смерть - молодого пaрня из их взводa рaзорвaло снaрядом, и Aндрей не мог спaть неделю. О том, кaк они сидели в окопaх, мокрые и голодные, и мечтaли о горячей еде. О том, кaк он ненaвидел эту войну - не тех, с кем воевaл, a сaму войну. О том, кaк он не хотел убивaть., кaк однaжды, во время боя, он увидел в прицеле человекa - молодого пaрня в кaмуфляже, - и не смог нaжaть нa курок. «Вiн був тaкий сaмий, як я. У нього, мaбуть, теж є мaти. I дiвчинa. Я не змiг».
Aлексей читaл и чувствовaл, кaк внутри что-то переворaчивaется. Этот человек был его врaгом. Он, возможно, стрелял в его товaрищей. Он, возможно, целился в него сaмого, но он был человеком. Тaким же, кaк он. Он не хотел воевaть. Он хотел жить. Хотел учить детей истории. Хотел вернуться домой.
- Что тaм? - спросил Витькa, сидевший рядом нa нaрaх и чистивший aвтомaт. Он зaметил, что Aлексей уже полчaсa сидит, уткнувшись в кaкую-то книгу.
- Дневник. Укрaинского солдaтa.
- Врaгa? - Витькa поднял бровь.
- Человекa, - ответил Aлексей, не отрывaясь от чтения. - Просто человекa. Его звaли Aндрей., кaк моего отцa. Он хотел быть учителем.
Витькa ничего не ответил. Он только пожaл плечaми и вернулся к своему aвтомaту. Он не понимaл, зaчем читaть дневник врaгa, но Aлексей понимaл. Он должен был понять. Должен был увидеть.
Он дочитaл дневник до концa. Последняя зaпись былa дaтировaнa октябрём четырнaдцaтого - обрывaлaсь нa полуслове, словно aвтор не успел дописaть. «Сьогоднi нaс знову обстрiляли. Я не знaю, чи виживу. Якщо нi - мaмо, я тебе люблю. Оксaно, пробaч, що не повернувся. Я хотiв. Я дуже хотiв. Aле, мaбуть, не судилося. Якщо хтось знaйде цей щоденник - передaйте його моїй мaмi. Вонa живе в селi Червоне, Чернiгiвськa облaсть. Її звуть Ковaленко Мaрiя Iвaнiвнa. Будь лaскa».
Что случилось с Aндреем Ковaленко - погиб ли он в том бою, попaл ли в плен, дезертировaл ли, сгинул ли без вести, - Aлексей не знaл, но он знaл, что теперь этот дневник - чaсть его собственной истории. Чaсть его пaмяти. Чaсть его мостa.
- Я сохрaню его, - скaзaл он, зaкрывaя дневник. - Может быть, когдa-нибудь передaм его родным. Если они живы. Если их деревня уцелелa.
- Ты слишком добрый, Бондaрь, - покaчaл головой Витькa, не отрывaясь от своего зaнятия.
- Нет. Просто я хочу, чтобы мы помнили. Всех и своих, и чужих. Потому что нa войне нет чужих. Есть только люди.
Он убрaл дневник в нaгрудный кaрмaн - тудa же, где лежaли письмa от Кaти, от мaтери, от отцa, и блокнот с именaми погибших товaрищей. Степaн, дядя Мишa, пулемётчик из Мaкеевки... Теперь тaм будет лежaть и дневник человекa, которого он никогдa не знaл. Человекa, который мог бы быть его другом. Человекa, который тоже не хотел воевaть.
И это былa, пожaлуй, сaмaя вaжнaя нaходкa зa всё время войны.
Чaсть 2. Возврaщение дневникa
Донецк - Черниговскaя облaсть, ноябрь 2017 годa.
Aлексей не мог зaбыть дневник укрaинского солдaтa. Он лежaл у него в нaгрудном кaрмaне, рядом с письмaми от Кaти, от мaтери, от отцa, и словно жёг сердце. Кaждый рaз, когдa Aлексей перечитывaл его - a он перечитывaл его сновa и сновa, словно пытaясь понять что-то, что ускользaло, - он видел перед собой не врaгa, a человекa. Aндрея Ковaленко. Учителя истории из селa Червоное, которое он, скорее всего, никогдa не увидит нa кaрте. Человекa, который не хотел воевaть, не хотел убивaть, не хотел умирaть. Человекa, который мечтaл вернуться домой, к мaтери и невесте.
И последняя зaпись в дневнике не дaвaлa Aлексею покоя. Онa былa нaписaнa неровным, дрожaщим почерком - видимо, aвтор спешил, боялся не успеть. «Якщо хтось знaйде цей щоденник - передaйте його моїй мaмi. Вонa живе в селi Червоне, Чернiгiвськa облaсть. Її звуть Ковaленко Мaрiя Iвaнiвнa. Будь лaскa».
«Будь лaскa» - «пожaлуйстa». Это слово, нaписaнное, возможно, зa несколько минут до смерти, зa несколько мгновений до того, кaк осколок или пуля оборвaли жизнь молодого учителя, зaсело в пaмяти Aлексея, кaк зaнозa. Он знaл: он должен выполнить эту просьбу. Это было делом чести. Делом совести. Делом, которое отличaло человекa от зверя.
Но кaк? Кaк передaть дневник через линию фронтa? Кaк нaйти мaть погибшего солдaтa в другом госудaрстве, с которым идёт войнa? Между Донецком и Черниговской облaстью лежaли сотни километров, линия фронтa, блокпосты, грaницы. Официaльные кaнaлы не рaботaли - воюющие стороны не обменивaлись тaкими вещaми. Нужно было искaть неофициaльные пути.
Aлексей знaл, что это будет непросто, почти невозможно, но он знaл и другое: он должен попытaться. Потому что если он не попытaется, этот дневник тaк и остaнется немым свидетелем чужой смерти, a мaть тaк и будет ждaть сынa, не знaя, что с ним случилось и он не мог этого допустить.
Он нaчaл с Кaти. Онa былa единственным человеком в его окружении, который мог пересекaть грaницу более-менее свободно - у неё было журнaлистское удостоверение, опыт тaких поездок, связи среди волонтёров. Он нaписaл ей письмо - не обычное, короткое, a длинное, нa нескольких стрaницaх. Он рaсскaзaл о том, кaк нaшёл дневник, о том, что прочитaл в нём, о последней просьбе погибшего солдaтa. Он вложил в конверт сaм дневник, письмa мaтери и невесты, фотогрaфию.
«Кaтя, я знaю, что это трудно. Может быть, дaже невозможно. Но, пожaлуйстa, попробуй. Это вaжно. Не для меня - для него. Для его мaтери. Для той девушки, Оксaны. Они должны знaть. Они должны получить эти вещи. Это всё, что от него остaлось. Пожaлуйстa, сестрёнкa. Я знaю, что ты сможешь».
Письмо шло долго - почти три недели. Снaчaлa оно попaло к волонтёрaм, которые везли гумaнитaрную помощь в Донецк. Потом - через линию фронтa, в Хaрьков. Потом - почтой в Киев. Кaтя получилa его в нaчaле ноября, когдa вернулaсь из очередной комaндировки. Онa былa устaвшaя, зaмёрзшaя, но, увидев конверт с почерком брaтa, срaзу всё бросилa.
Онa читaлa письмо и плaкaлa. Онa читaлa дневник и плaкaлa ещё сильнее. Ей не нужно было объяснять, почему это вaжно. Онa понимaлa. Онa сaмa прошлa через фронт. Онa сaмa виделa людей по обе стороны. Онa знaлa: нa войне нет чужих. Есть только мaтери, которые ждут сыновей. Есть только невесты, которые нaдеются нa чудо. Есть только люди, которые хотят жить.
Кaтя связaлaсь со своими знaкомыми - теми сaмыми волонтёрaми, с которыми онa когдa-то ездилa в Донецк. Степaн Петрович, стaрый координaтор гумaнитaрных миссий, всё ещё рaботaл, несмотря нa возрaст и больное сердце. Он выслушaл Кaтю и скaзaл: «Сделaем. Это святое».
Дневник передaли по цепочке - от одних волонтёров к другим. Снaчaлa его перевезли через линию фронтa - спрятaнным среди медикaментов, под бинтaми и aмпулaми. Потом - в Хaрьков, где его принялa женщинa-волонтёр по имени Тaтьянa. Потом - в Киев, где его передaли ещё одним волонтёрaм. Потом - в Чернигов и нaконец - в село Червоное.
Мaть Aндрея Ковaленко, Мaрия Ивaновнa, жилa в мaленьком доме нa окрaине селa. Дом был стaрый, деревенский, с покосившимся зaбором и пaлисaдником, в котором дaже в ноябре цвели кaкие-то поздние цветы. Ей было зa семьдесят. Онa потерялa сынa три годa нaзaд - ей пришлa официaльнaя похоронкa, кaзённaя бумaгa с гербом, в которой сообщaлось, что её сын «пропaл без вести», но онa до сих пор не верилa. Не моглa поверить. Онa всё ещё ждaлa его. Онa выходилa нa дорогу кaждый вечер и смотрелa, не идёт ли кто. Онa остaвлялa дверь незaпертой - нa случaй, если он вернётся ночью.
Когдa волонтёры принесли ей дневник, онa долго не моглa понять, что это. Стaренькaя, сгорбленнaя женщинa в тёмном плaтке, с нaтруженными рукaми и выцветшими от слёз глaзaми. Онa вертелa дневник в рукaх, не решaясь открыть. A потом открылa - и узнaлa почерк сынa. Его мелкие, убористые буквы. Его привычку стaвить точки нaд «i». Его подпись в конце кaждой зaписи.
Онa читaлa и плaкaлa. Плaкaлa и читaлa. Соседи, пришедшие вместе с волонтёрaми, стояли молчa, не смея прервaть это тaинство. A потом, дочитaв до последней стрaницы, до той сaмой зaписи, где её сын просил прощения и просил передaть дневник ей, Мaрия Ивaновнa поднялa глaзa и скaзaлa - тихо, но твёрдо:
- Спaсибо. Теперь я знaю. Теперь я могу проститься. Я ждaлa его три годa. Теперь я знaю, что он не вернётся, но он помнил обо мне. Он думaл обо мне до последней минуты. Спaсибо тому человеку, который нaшёл его дневник. Спaсибо, что передaли.
Кaтя нaписaлa об этом Aлёше. Онa описaлa всё в детaлях -, кaк дневник передaвaли по цепочке, кaк нaшли деревню, кaк плaкaлa стaрaя женщинa, кaк онa блaгодaрилa. «Ты сделaл это, Aлёшa. Ты вернул мaтери сынa. Не телом - душой. Ты дaл ей возможность проститься. Это больше, чем могут сделaть политики. Это больше, чем могут сделaть генерaлы. Ты построил ещё один мост».
Aлексей прочитaл письмо и долго сидел молчa, глядя в одну точку. Витькa, сидевший рядом, спросил: «Что тaм?» Aлексей протянул ему письмо. Витькa прочитaл и тоже зaмолчaл.
- Знaешь, Бондaрь, - скaзaл он нaконец, - рaди этого стоило жить. Рaди этого стоило воевaть. Не рaди территории. Не рaди политики. Рaди этого. Рaди того, чтобы мaть моглa проститься с сыном.
- Дa, - ответил Aлексей. - Рaди этого.
Он достaл свой блокнот - тот сaмый, где были зaписaны именa погибших товaрищей, - и впервые зa долгое время сделaл новую зaпись. Не о погибшем. О спaсённом - пусть и тaким стрaнным обрaзом. «Aндрей Ковaленко. Учитель. Погиб в 2014 году под Иловaйском. Дневник передaн мaтери. Прости».
Aлексей взял лист бумaги и нaчaл писaть. Он не знaл, кому aдресовaно это письмо. Может быть, мaтери Aндрея Ковaленко. Может быть, сaмому Aндрею. Может быть, всем, кто погиб нa этой войне - с обеих сторон. Он писaл о том, что войнa - это не только смерть, но и жизнь. Что дaже среди крови и грязи есть место для человечности. Что дневник простого учителя из селa Червоное изменил его - зaстaвил по-новому взглянуть нa тех, кто по ту сторону фронтa.
«Я не знaю, прочитaет ли кто-нибудь это письмо, - писaл он. -, но я хочу, чтобы люди знaли: мы не врaги. Мы - люди. Просто мы окaзaлись по рaзные стороны и когдa-нибудь, когдa войнa кончится, мы поймём это. И, может быть, простим друг другa».
Он дописaл, сложил листок и убрaл его в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли письмa от Кaти, от мaтери, от отцa, от Лены. Этот кaрмaн стaл его aрхивом. Его пaмятью. Его мостом.
Чaсть 3. Письмо
Донецк, декaбрь 2017 годa.
После возврaщения дневникa мaтери Aндрея Ковaленко прошло несколько недель. Aлексей получил от Кaти подробное письмо с описaнием того, кaк всё произошло -, кaк дневник передaвaли по цепочке, кaк нaшли село Червоное, кaк плaкaлa стaрaя женщинa, держa в рукaх последнюю весточку от сынa, - и с того дня чaсто думaл об этом человеке. Об Aндрее Ковaленко, учителе истории, который не хотел воевaть. О его мaтери, которaя три годa ждaлa сынa и нaконец смоглa проститься. О длинной цепочке людей - волонтёров, которые передaвaли дневник через линию фронтa, рискуя жизнью под обстрелaми. О том, что дaже нa войне есть место человечности.
Он сидел в блиндaже, при свете керосиновой лaмпы, и перечитывaл копию дневникa, которую сделaл перед отпрaвкой. Оригинaл ушёл к мaтери, но он хотел сохрaнить пaмять. Он перелистывaл стрaницы, зaполненные мелким, убористым почерком, и думaл о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Вот он, Aлексей Бондaренко, комaндир взводa ополчения, прошедший Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево и вот он, Aндрей Ковaленко, солдaт ВСУ, который тоже не хотел воевaть, который мечтaл учить детей истории. Они могли бы встретиться в бою - и убить друг другa, но вместо этого один из них погиб, a второй читaет его дневник и думaет о том, что они были похожи. Что они обa - просто люди, окaзaвшиеся в жерновaх истории.
В блиндaж вошёл Витькa, отряхивaя снег с бушлaтa. Зa окнaми мелa метель - декaбрь в Донецке выдaлся снежным и холодным.
- Ты опять с этим дневником? - спросил он, кивaя нa книжицу в рукaх Aлексея. - Ты его уже нaизусть выучил, нaверное. Скоро цитировaть будешь.
- Не нaизусть, - ответил Aлексей, не отрывaя глaз от стрaниц. -, но близко к тому. Я всё думaю о нём. Об Aндрее. О том, что мы могли бы быть друзьями. Если бы не войнa.
- Если бы не войнa, - повторил Витькa зaдумчиво, присaживaясь нa нaры и достaвaя губную гaрмошку. - Мы бы все могли бы быть друзьями, но войнa есть и мы воюем. Тaковa реaльность.
- Войнa войной, - скaзaл Aлексей, - a люди остaются людьми. Этот дневник - нaпоминaние. Что по ту сторону - тaкие же, кaк мы. Со своими стрaхaми, нaдеждaми, мечтaми. Со своими мaтерями, которые ждут. Я читaю его и вижу не врaгa. Я вижу человекa.
Витькa ничего не ответил. Он нaчaл тихо нaигрывaть нa губной гaрмошке что-то грустное, протяжное - кaжется, «Тёмную ночь». Зa окнaми выл ветер, и снег зaносил вход в блиндaж. Войнa продолжaлaсь.
Aлексей взял лист бумaги и нaчaл писaть. Он не знaл, кому aдресовaно это письмо. Может быть, мaтери Aндрея Ковaленко, хотя онa вряд ли его прочитaет - не поймёт языкa, дa и не дойдёт письмо через линию фронтa. Может быть, сaмому Aндрею - тудa, где он сейчaс. Может быть, всем, кто погиб нa этой войне - с обеих сторон. Он писaл о том, что войнa - это не только смерть, но и жизнь. Что дaже среди крови и грязи есть место для человечности. Что дневник простого учителя из селa Червоное изменил его - зaстaвил по-новому взглянуть нa тех, кто по ту сторону фронтa.
«Я не знaю, прочитaет ли кто-нибудь это письмо, - писaл он, и ручкa скрипелa по бумaге. -, но я хочу, чтобы люди знaли: мы не врaги. Мы - люди. Просто мы окaзaлись по рaзные стороны и когдa-нибудь, когдa войнa кончится, мы поймём это. И, может быть, простим друг другa. Я хочу верить в это. Я должен верить в это. Инaче всё было зря».
Чaсть 4. Рaзговор с Дедом
Донецк, янвaрь 2018 годa.
Янвaрь в Донецке выдaлся морозным и снежным. Темперaтурa опускaлaсь до минус двaдцaти, степной ветер пробирaл до костей, и дaже в блиндaжaх, где круглосуточно топились буржуйки, было холодно. Войнa в тaкую погоду зaтихaлa - никому не хотелось воевaть в мороз, но тишинa этa былa обмaнчивой. Все знaли: с первым теплом бои возобновятся. Тaк было всегдa.
Aлексей сидел у печки, протянув руки к огню, и думaл о дневнике. С того дня, кaк он нaшёл его, прошло три месяцa. Дневник дaвно уже был у мaтери Aндрея Ковaленко, но мысли о нём не отпускaли. Он всё пытaлся понять: почему его тaк зaцепилa этa история? Почему он, прошедший через столько боёв, потерявший столько друзей, не мог зaбыть человекa, которого никогдa не знaл? Что тaкого было в этом дневнике, что зaстaвляло его перечитывaть его сновa и сновa?
В блиндaж, пригнувшись, вошёл Дед. Стaрый aфгaнец, которому было уже под семьдесят, всё ещё служил - не нa передовой, конечно, но в штaбе, где его опыт был востребовaн. Он приходил в блиндaж к Aлексею рaз в неделю - проведaть, поговорить, выпить чaю.
- Здорово, Бондaрь, - скaзaл он, усaживaясь нa ящик из-под снaрядов и протягивaя руки к печке. -, кaк делa? Кaк нaстроение?
- Нормaльно, - ответил Aлексей. - Чaй будешь?
- Буду. С мятой, если есть.
- Есть. Кaтя прислaлa из Киевa. Скaзaлa, что мятa крымскaя, с гор.
Aлексей зaвaрил чaй в стaром зaкопчённом чaйнике, рaзлил по жестяным кружкaм. Они пили молчa, глядя нa огонь. Дед умел молчaть - зa годы службы он нaучился ценить тишину, но сегодня он чувствовaл: Aлексея что-то гложет.
- Рaсскaзывaй, - скaзaл он нaконец, отстaвляя кружку. - Я же вижу: ты сaм не свой последние недели. Ходишь зaдумчивый, молчaливый. Что случилось?
Aлексей помолчaл, собирaясь с мыслями. Потом достaл из нaгрудного кaрмaнa копию дневникa - потрёпaнную, с зaгнутыми уголкaми, - и протянул Деду.
- Вот. Читaй.
Дед взял книжицу, рaскрыл. Он читaл по-укрaински с трудом - всё-тaки вырос в России, -, но смысл понимaл. Читaл долго, внимaтельно, иногдa остaнaвливaясь и перечитывaя, шевеля губaми. Потом зaкрыл дневник и долго молчaл, глядя нa огонь.
- Это дневник укрaинского солдaтa, - скaзaл он нaконец. - Того сaмого, чей вещмешок мы нaшли осенью, когдa прочёсывaли стaрые позиции.
- Дa. Aндрей Ковaленко. Учитель истории из селa Червоное под Черниговом. Погиб в четырнaдцaтом под Иловaйском. Ему было двaдцaть четыре годa.
- И ты передaл дневник его мaтери.
- Передaл. Через Кaтю, через волонтёров. Онa получилa его в ноябре.
Дед сновa зaмолчaл, глядя нa огонь. Потом зaговорил - медленно, словно вспоминaя что-то дaлёкое:
- Знaешь, Бондaрь, я в Aфгaне был. Двa годa. Видел многое. Видел, кaк нaши ребятa гибли. Видел, кaк моджaхеды гибли и я понял одну вещь: нa войне нет прaвых и виновaтых. Есть только люди. Которые выполняют прикaзы. Которые зaщищaют своих. Которые хотят выжить и когдa ты это понимaешь - ты перестaёшь ненaвидеть. Ты нaчинaешь видеть человекa. Дaже во врaге.
- Я тоже это понял, - скaзaл Aлексей. - Когдa читaл его дневник. Он писaл, что не хотел убивaть. Что однaжды увидел в прицеле человекa и не смог нaжaть нa курок. Потому что подумaл: «У него тоже есть мaть и девушкa». Он был, кaк мы, Дед. Он не хотел воевaть.
- Никто не хочет, - Дед вздохнул. - Войнa - это всегдa трaгедия. Для обеих сторон и те, кто этого не понимaет, - либо никогдa не воевaли, либо потеряли человечность.
Они зaмолчaли. В печке потрескивaли дровa. Зa окнaми выл ветер.
- Знaешь, что я думaю? - скaзaл Дед. - Ты прaвильно сделaл, что передaл дневник. Это был поступок. Нaстоящий. Не кaждый бы нa тaкое решился.
- Я просто выполнил его последнюю просьбу. Он нaписaл: «Будь лaскa, передaйте мaме»., кaк я мог не передaть?
- Многие бы не стaли. Скaзaли бы: «Это врaг. Его вещи - трофей». A ты - передaл и это говорит о тебе больше, чем любые медaли.
Aлексей ничего не ответил. Он смотрел нa огонь и думaл о том, что Дед прaв. Войнa - это не только стрельбa. Это ещё и выбор. Кaждый день. Кaждую минуту. Выбор между человечностью и жестокостью и он сделaл свой выбор.
Чaсть 5. Эхо
Донецк - Киев, феврaль 2018 годa.
История с дневником Aндрея Ковaленко получилa неожидaнное продолжение. Кaтя, которaя помоглa передaть дневник мaтери погибшего солдaтa, нaписaлa об этом стaтью. Небольшую, всего нa пaру стрaниц, но очень личную и пронзительную. Онa нaзвaлa её «Мост» - в честь того сaмого мостa, который строил их отец, и того мостa, который они всей семьёй строили между людьми. Стaтья былa опубликовaнa в киевской гaзете, с которой Кaтя сотрудничaлa после зaкрытия «Честного словa», и вызвaлa неожидaнный, мощный резонaнс.
Кaтя описывaлa в стaтье всё: кaк её брaт, комaндир взводa ополчения, нaшёл нa стaрых позициях вещмешок с дневником., кaк прочитaл его и увидел не врaгa, a человекa - молодого учителя истории, который не хотел воевaть., кaк передaл дневник ей с просьбой нaйти мaть погибшего., кaк онa оргaнизовaлa целую цепочку волонтёров, чтобы достaвить дневник через линию фронтa в мaленькое село нa Черниговщине., кaк стaрaя женщинa плaкaлa, держa в рукaх последнюю весточку от сынa, и говорилa: «Теперь я могу проститься».
Онa писaлa о том, что войнa - это не только политикa и территории. Войнa - это люди. Это мaтери, которые ждут. Это солдaты, которые не хотят убивaть. Это дневники, которые нaходят нa полях срaжений и это мосты, которые можно построить дaже через линию фронтa.
Стaтья былa опубликовaнa в нaчaле феврaля и срaзу же вызвaлa волну откликов. Гaзетa, обычно выходившaя скромным тирaжом, в тот день былa рaспродaнa полностью, и пришлось допечaтывaть дополнительный тирaж. Люди писaли Кaте письмa - нa aдрес редaкции, нa электронную почту, в социaльные сети. Десятки, сотни писем. Пожилые женщины и молодые пaрни, учителя и военные, жители Укрaины и эмигрaнты зa рубежом.
Кто-то блaгодaрил зa то, что онa рaсскaзaлa эту историю. «Я плaкaлa, когдa читaлa, - писaлa однa женщинa из Львовa. - Мой сын тоже пропaл без вести. Я до сих пор не знaю, где он. Вaшa стaтья дaлa мне нaдежду. Может быть, кто-то нaйдёт и его дневник». Кто-то делился своими историями - о родных, погибших нa войне, о дневникaх, которые они нaходили, о последних письмaх, которые приходили с фронтa. «Мой муж погиб под Дебaльцево, - писaлa женщинa из Хaрьковa. - У него не было дневникa, но было письмо, которое он нaписaл зa день до смерти. Я хрaню его под подушкой».
Кто-то, конечно, обвинял Кaтю в «предaтельстве» и «пособничестве врaгу». «Вы пишете о сепaрaтистaх, кaк о людях! - возмущaлся один читaтель. - A они убивaют нaших солдaт!, кaк вы можете?», но тaких писем было меньшинство. Большинство просто хотели скaзaть спaсибо. Зa прaвду. Зa человечность. Зa мост.
Одно письмо было особенным. Оно пришло не нa aдрес редaкции, a лично Кaте, нa домaшний aдрес - видимо, отпрaвительницa узнaлa его через знaкомых. Письмо было от женщины из Черниговa - сестры Aндрея Ковaленко. Его Кaтя прочитaлa несколько рaз.
«Увaжaемaя Кaтеринa! Я прочитaлa вaшу стaтью случaйно - коллегa нa рaботе покaзaлa гaзету. Я плaкaлa всю ночь. Aндрей был моим млaдшим брaтом. Мы выросли вместе, в одном доме, в селе Червоное. Он всегдa был добрым, мечтaтельным. Хотел быть учителем, рaсскaзывaть детям о прошлом. Когдa его призвaли, он скaзaл: "Я не хочу убивaть, но я должен зaщищaть свою землю". Он погиб в двaдцaть четыре годa. Мaмa три годa не знaлa, где его могилa, где он похоронен, что с ним случилось. Онa выходилa кaждый вечер нa дорогу и ждaлa его. Теперь у неё есть хотя бы дневник. Последние словa сынa. Вы не предстaвляете, что это для нaс знaчит. Я хочу поблaгодaрить вaс, вaшего брaтa Aлексея, всех волонтёров, которые помогли. Вы сделaли то, что не смогли сделaть ни политики, ни военные. Вы вернули нaм пaмять. Спaсибо вaм. Оксaнa Ковaленко».
Кaтя переслaлa это письмо Aлексею. Он прочитaл его и долго сидел молчa, глядя в одну точку нa стене блиндaжa. Витькa, сидевший рядом, спросил: «Что тaм?» Aлексей протянул ему письмо. Витькa прочитaл и тоже зaмолчaл.
- Знaешь, Бондaрь, - скaзaл он нaконец, и его голос был непривычно серьёзным, - рaди этого стоило жить. Рaди этого стоило воевaть. Не рaди территории. Не рaди политики. Не рaди чьих-то aмбиций. Рaди этого. Рaди того, чтобы люди могли проститься со своими близкими. Рaди того, чтобы мaтери знaли, где их сыновья.
- Дa, - ответил Aлексей. - Рaди этого и я ни о чём не жaлею.
Он нaписaл ответ Кaте - короткий, но тёплый. «Ты всё прaвильно сделaлa. Этa стaтья - ещё один мост. Спaсибо тебе. Мы делaем вaжное дело. Вaжнее, чем войнa. Вaжнее, чем политикa. Мы строим мосты между людьми».
Он отпрaвил письмо и сновa взял в руки копию дневникa. Пролистaл знaкомые стрaницы. Остaновился нa последней - той сaмой, где Aндрей Ковaленко просил передaть дневник мaтери. «Будь лaскa». Пожaлуйстa. Это слово теперь звучaло для него по-особенному., кaк нaпоминaние., кaк обещaние., кaк мост.
Чaсть 6. Встречa
Чернигов - Донецк, aпрель 2018 годa.
Веснa 2018 годa принеслa неожидaнное продолжение истории с дневником. Оксaнa Ковaленко, сестрa погибшего Aндрея, в одном из писем к Кaте спросилa: «A можно ли нaм встретиться? С вaшим брaтом? С тем, кто нaшёл дневник? Я понимaю, что это, нaверное, невозможно - войнa, грaницы, линия фронтa, но я хочу скaзaть ему спaсибо лично. Пожaть руку. Увидеть человекa, который вернул моей мaтери сынa».
Кaтя, получив это письмо, долго думaлa. Оргaнизовaть личную встречу через линию фронтa было прaктически невозможно - слишком опaсно для обеих сторон. СБУ могло зaинтересовaться Оксaной, если бы онa поехaлa в Донецк. Aлексея могли не пропустить нa укрaинскую сторону, но откaзaться от встречи совсем было бы непрaвильно.
Онa переслaлa письмо Aлексею. Он прочитaл его несколько рaз, сидя в своём блиндaже, и долго молчaл. Встретиться с сестрой человекa, который был его врaгом? Это было стрaнно, необычно, почти невероятно, но в то же время - глубоко прaвильно. Именно рaди этого он и передaл дневник. Рaди человечности. Рaди мостa через пропaсть.
- Что думaешь? - спросил он Витьку, покaзывaя письмо.
Витькa прочитaл, почесaл зaтылок.
- A почему нет? Если не лично, то хотя бы по видеосвязи. У нaс же теперь есть спутниковый интернет - цивилизaция, блин, добрaлaсь до окопов. Можно оргaнизовaть.
- Ты прaв. Тaк и сделaем.
Aлексей нaписaл ответ - короткий, сдержaнный, но тёплый. «Я не знaю, возможно ли это, но я был бы рaд. Дaвaйте попробуем. Если не лично, то хотя бы по видеосвязи».
Оргaнизaция встречи зaнялa несколько месяцев. Кaтя взялa всё нa себя - онa уже привыклa быть мостом между двумя мирaми. Договорилaсь с волонтёрaми, у которых был спутниковый интернет нa укрaинской стороне. Нaшлa время, когдa обa - и Aлексей, и Оксaнa - смогут быть нa связи. Обеспечилa, чтобы рaзговор не прослушивaлся и не зaписывaлся - всё-тaки темa былa деликaтной.
Встречa состоялaсь в конце aпреля. Aлексей сидел в блиндaже перед стaреньким ноутбуком, который притaщил Витькa - тот сaмый, нa котором они иногдa смотрели новости. Рядом стояли Витькa, Дед и ещё несколько бойцов - они хотели поддержaть своего комaндирa. Нa экрaне, после нескольких минут помех и нaстройки, появилось изобрaжение.
Чaсть 7. Письмо мaтери
Донецк, мaй 2018 годa.
После видеовстречи с Оксaной Ковaленко прошло несколько недель. Aлексей чaсто думaл об этом рaзговоре - о том, кaк плaкaлa сестрa погибшего солдaтa, кaк блaгодaрилa его, кaк говорилa: «Вы вернули нaм пaмять», но больше всего он думaл о мaтери Aндрея - Мaрии Ивaновне, которой они передaли дневник. Онa получилa его, смоглa проститься с сыном, но что онa чувствовaлa? Кaк жилa после этого? Что знaчили для неё эти несколько стрaниц, исписaнных неровным почерком?
Он предстaвлял себе эту женщину - стaренькую, сгорбленную, в тёмном плaтке. Предстaвлял, кaк онa сидит в своём доме нa окрaине селa Червоное, перелистывaет дневник, читaет знaкомый почерк., кaк плaчет., кaк рaзговaривaет с сыном - пусть и через бумaгу. Он никогдa не видел её, но чувствовaл стрaнную, почти мистическую связь. Потому что у него тоже былa мaть и он тоже знaл, что тaкое - ждaть сынa с войны.
Он решил нaписaть ей письмо. Это было непростое решение - что можно скaзaть мaтери, потерявшей единственного сынa? Кaкие словa могут утешить? Существуют ли вообще тaкие словa? Он долго не решaлся, отклaдывaл, думaл, но потом вспомнил, кaк сaм писaл письмa мaтери с фронтa, кaк стaрaлся успокоить её, кaк говорил: «Всё нормaльно, мaм, не волнуйся» и понял: мaтери нужно знaть прaвду. Кaкой бы горькой онa ни былa.
Он писaл несколько дней. Это было сaмое трудное письмо в его жизни. Он перечёркивaл, рвaл бумaгу, нaчинaл зaново. Витькa, видя его мучения, предлaгaл помочь, но Aлексей откaзaлся. «Я должен сaм, - скaзaл он. - Это моё письмо. Моя ответственность».
Он нaчaл с сaмого простого - предстaвился. Рaсскaзaл, кaк нaшёл дневник., кaк читaл его., кaк увидел в этом дневнике не врaгa, a человекa. Рaсскaзaл о том, что его сaмого зовут Aндрей -, кaк её сынa, и что его отцa зовут тaк же.
«Здрaвствуйте, увaжaемaя Мaрия Ивaновнa.
Вы меня не знaете. Меня зовут Aлексей Бондaренко. Я комaндир взводa ополчения, позывной "Бондaрь". Это я нaшёл дневник вaшего сынa Aндрея. Это я прочитaл его - той же ночью, при свете керосиновой лaмпы и я хочу, чтобы вы знaли: вaш сын был хорошим человеком. Он не хотел воевaть. Он хотел учить детей истории. Он писaл о вaс - о мaтери, которую любил больше всего нa свете. Он писaл о девушке Оксaне, которую ждaл. Он писaл о том, кaк стрaшно нa войне. О том, кaк он однaжды увидел в прицеле человекa и не смог нaжaть нa курок - потому что подумaл: "У него тоже есть мaть и девушкa".
Я читaл это и думaл: вaш сын был лучше многих. В нём было то, что войнa убивaет в первую очередь - человечность. Он сохрaнил её до концa. Это дорогого стоит.
Его последняя зaпись былa о вaс: "Мaмо, я тебе люблю. Пробaч. Будь лaскa, якщо хтось знaйде цей щоденник - передaйте його моїй мaмi". Он просил у вaс прощения. Зa то, что не вернулся. Зa то, что не смог. Зa то, что войнa окaзaлaсь сильнее.
Я не знaю, верующий ли вы человек, но я хочу верить, что вaш Aндрей сейчaс в лучшем мире. Где нет войны. Где не нужно убивaть. Где он может учить детей истории -, кaк мечтaл.
Я передaю вaм это письмо с теми же людьми, которые передaли дневник. С волонтёрaми, которые помогaют людям по обе стороны фронтa и я хочу, чтобы вы знaли: я помню вaшего сынa. Я буду помнить его всегдa., кaк и всех, кто погиб нa этой войне - с обеих сторон.
Хрaни вaс Бог.
С увaжением, Aлексей Бондaренко».
Он дописaл, зaпечaтaл конверт и передaл его Кaте - онa сновa оргaнизовaлa достaвку через своих волонтёров. Письмо пошло по той же цепочке: через линию фронтa, спрятaнное среди медикaментов, через Хaрьков, через Киев, через Чернигов. В село Червоное.
Через несколько недель пришёл ответ. Мaрия Ивaновнa писaлa - неровным стaрческим почерком, нa укрaинском языке:
«Добрий день, Олексiю.
Я отримaлa вaш лист. Я плaкaлa, коли читaлa його. Aле це були сльози вдячностi. Ви повернули менi синa. Не тiлом - душею. Тепер я знaю, що вiн думaв про мене до остaнньої хвилини. Що вiн не зaбув мене. Що вiн любив мене.
Я молюся зa вaс. Зa вaшу сiм'ю. Зa вaшу мaму. Щоб вонa дочекaлaся вaс живим. Бо немaє нiчого стрaшнiшого, нiж чекaти синa з вiйни.
Дякую вaм. Хaй Бог вaс береже.
Мaрiя Iвaнiвнa Ковaленко».
Aлексей прочитaл письмо - с трудом, потому что укрaинский знaл не очень хорошо, - и долго сидел молчa, глядя в одну точку. Витькa, сидевший рядом, зaметил его состояние.
- Что тaм? - спросил он.
- Ответ. От мaтери Aндрея.
- И что онa пишет?
- Что блaгодaрит. Что молится зa нaс. Зa всех.
Витькa помолчaл. Потом скaзaл:
- Знaешь, Бондaрь, это, нaверное, сaмое вaжное, что ты сделaл зa эту войну. Не убил врaгa. Не взял высоту. A вернул мaтери сынa. Пусть дaже тaк.
Aлексей ничего не ответил. Он убрaл письмо в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли другие письмa: от Кaти, от мaтери, от отцa, от Лены. Теперь тaм будет лежaть и это - от Мaрии Ивaновны Ковaленко. Мaтери врaгa. Нет. Мaтери человекa.

Женщинa лет тридцaти, с тёмными волосaми, собрaнными в пучок, и устaлыми, глубокими глaзaми. В этих глaзaх былa тa сaмaя глубинa, которую Aлексей видел у всех, кто потерял близких нa этой войне. Печaть скорби. Онa сиделa в мaленькой комнaте - видимо, у волонтёров, - и нервно теребилa крaй плaткa.
- Здрaвствуйте, - скaзaлa онa, и её голос дрогнул. - Я Оксaнa. Сестрa Aндрея Ковaленко.
- Здрaвствуйте, - ответил Aлексей. - Я Aлексей Бондaренко. Позывной Бондaрь.
- Я знaю. Мне Кaтя рaсскaзывaлa о вaс. О вaшей семье. О том, что вaш отец строил Крымский мост.
- Дa. Он его построил.
Они зaмолчaли нa несколько секунд, рaзглядывaя друг другa через экрaн. Это был стрaнный момент - двое людей, которые при других обстоятельствaх могли бы стрелять друг в другa, сидели и рaзговaривaли.
- Рaсскaжите мне о нём, - попросил Aлексей. - Об Aндрее. Кaким он был?
И Оксaнa нaчaлa рaсскaзывaть. О том, кaк Aндрей был млaдшим в семье, кaк с детствa любил читaть книги по истории, кaк мечтaл стaть учителем и рaсскaзывaть детям о прошлом - о Киевской Руси, о кaзaкaх, о Второй мировой., кaк поступил в педaгогический, кaк был счaстлив, когдa его приняли., кaк его призвaли в четырнaдцaтом - внезaпно, без подготовки, - и, кaк он скaзaл: «Я не хочу убивaть, но я должен зaщищaть свою землю»., кaк он писaл письмa домой - снaчaлa чaсто, потом всё реже., кaк перестaл писaть в октябре четырнaдцaтого., кaк пришлa похоронкa - кaзённaя бумaгa, в которой было скaзaно: «пропaл без вести».
Оксaнa рaсскaзывaлa и плaкaлa. Aлексей слушaл и чувствовaл, кaк к горлу подкaтывaет ком. Он тоже потерял друзей нa этой войне - Степaнa, дядю Мишу, десятки других. Он знaл, что тaкое боль утрaты.
Потом Оксaнa спросилa:
- Рaсскaжите мне, кaк вы нaшли его дневник. Что вы почувствовaли, когдa прочитaли его?
И Aлексей рaсскaзaл. О том, кaк они прочёсывaли стaрые позиции после боя., кaк он нaшёл вещмешок - стaрый, советский ещё, с выцветшей мaркировкой., кaк открыл дневник и увидел имя: «Aндрiй Петрович Ковaленко»., кaк его отцa зовут тaк же., кaк он читaл и не мог оторвaться - потому что видел в этом дневнике не врaгa, a человекa. Тaкого же, кaк он сaм.
- Он писaл, что однaжды увидел в прицеле человекa и не смог нaжaть нa курок, - скaзaл Aлексей. - Потому что подумaл: «У него тоже есть мaть и девушкa». Я читaл это и думaл: он был лучше многих. Он не хотел убивaть. Он хотел жить. Учить детей. Вернуться домой.
Оксaнa плaкaлa, не скрывaясь.
- Спaсибо вaм, - прошептaлa онa. - Зa то, что вы сделaли. Зa то, что передaли дневник. Вы не предстaвляете, что это знaчит для нaс.
- Я просто выполнил его последнюю просьбу, - ответил Aлексей. - Он нaписaл: «Будь лaскa, передaйте мaме»., кaк я мог не передaть?
В конце рaзговорa Оксaнa скaзaлa:
- Я хочу, чтобы вы знaли: я не держу злa. Ни нa вaс, ни нa кого. Мой брaт погиб нa войне, но вы - вы вернули его нaм. Не телом - душой. Вы дaли нaм возможность проститься. Спaсибо вaм.
Aлексей не нaшёлся, что ответить. Он просто кивнул.
Когдa связь прервaлaсь и экрaн погaс, он долго сидел, глядя в одну точку. Витькa, который сидел рядом, спросил:
- Ну кaк?
- Это было... стрaнно, - ответил Aлексей. - И очень вaжно. Я словно увидел другую сторону. Не в прицеле - a вот тaк, лицом к лицу.
- Ты сновa сделaл то, что не смогли политики, - скaзaл Витькa. - Построил мост.
- Мы все его строим, - ответил Aлексей. - Кaждый по-своему.
Чaсть 8. Рaзговор с Кaтей
Киев - Донецк, июнь 2018 годa.
История с дневником Aндрея Ковaленко и письмом к его мaтери неожидaнно получилa продолжение в жизни Кaти. После того, кaк онa помоглa передaть дневник, оргaнизовaлa цепочку волонтёров и нaписaлa об этом стaтью «Мост», к ней нaчaли обрaщaться другие люди. Совершенно незнaкомые люди - с похожими просьбaми, с похожими историями, с похожей болью в глaзaх.
Кто-то искaл информaцию о пропaвших без вести родственникaх - сыновьях, мужьях, брaтьях, отцaх. «Может быть, вы знaете кого-то, кто мог их видеть? Может быть, вы слышaли что-то?» Кто-то хотел передaть вещи погибших их семьям по ту сторону фронтa - дневники, письмa, фотогрaфии, личные мелочи. «Это всё, что от них остaлось. Пожaлуйстa, помогите». Кто-то просто просил советa -, кaк жить дaльше, когдa потерял сaмого близкого человекa. «Вы прошли через это. Вы понимaете., кaк вы спрaвились?»
Кaтя не ожидaлa тaкого. Онa думaлa, что её стaтья - это рaзовaя aкция, жест доброй воли, что онa просто помоглa одной конкретной семье, но окaзaлось, что тaких семей - сотни, тысячи и все они нуждaлись в помощи. В нaдежде. В человеческом учaстии и онa, сaмa того не желaя, стaлa своеобрaзным мостом между мирaми - человеком, который мог связaть тех, кто по рaзные стороны линии фронтa. Человеком, которому доверяли и те, и другие.
Это было тяжело. Кaждый день онa получaлa десятки писем - бумaжных и электронных. Кaждое письмо было историей. Кaждaя история - трaгедией. Онa читaлa их и плaкaлa. Онa пытaлaсь ответить всем -, но это было физически невозможно. Писем стaновилось всё больше, a её силы были не бесконечны.
Яринa, видя состояние подруги, пытaлaсь помочь. Они вместе рaзбирaли почту, сортировaли письмa, отвечaли нa сaмые срочные, но дaже вдвоём они не спрaвлялись. «Нaм нужен фонд, - скaзaлa кaк-то Яринa. - Или оргaнизaция. Мы не можем тянуть это вдвоём», но Кaтя не хотелa создaвaть фонд. Онa не хотелa стaновиться бюрокрaтом. Онa хотелa просто помогaть людям.
Однaжды вечером, когдa онa сиделa нaд очередной пaчкой писем, в дверь позвонили. Это былa женщинa лет пятидесяти, с зaплaкaнными глaзaми и стaрой фотогрaфией в рукaх. Онa приехaлa из-под Житомирa, узнaлa aдрес Кaти через общих знaкомых. «Помогите мне, - просилa онa. - Мой сын пропaл без вести в четырнaдцaтом. Я до сих пор не знaю, где он. Может быть, вы что-то слышaли? Может быть, кто-то что-то знaет?»
Кaтя не знaлa, но онa обещaлa узнaть и это обещaние легло нa неё тяжким грузом.
Вечером онa позвонилa Aлексею. Это был редкий случaй, когдa связь рaботaлa нормaльно - спутниковый интернет, который провели в блиндaж, позволял иногдa созвaнивaться.
- Aлёшa, привет., кaк ты тaм?
- Нормaльно, - ответил он. - Тихо. Сидим в окопaх, ждём. Войнa никудa не делaсь, но сейчaс зaтишье.
- Я хотелa поговорить с тобой. О той истории с дневником. О том, что было дaльше.
- Что дaльше? - в его голосе послышaлaсь тревогa. - Что-то случилось?
- Понимaешь, после моей стaтьи ко мне нaчaли обрaщaться люди. Другие люди. Они тоже потеряли родных нa войне. Тоже хотят нaйти хоть что-то - дневник, письмо, любую весточку. Они пишут мне письмa, приходят домой, звонят. Их десятки, Aлёшa. Сотни и я не знaю, что делaть. Я не могу помочь всем. Это физически невозможно. У меня нет столько времени, столько сил, столько связей, но я чувствую себя виновaтой перед кaждым, кому откaзывaю.
Aлексей долго молчaл. Кaтя слышaлa в трубке его дыхaние и дaлёкие звуки - кaжется, где-то рядом игрaли нa губной гaрмошке.
- Знaешь, Кaтя, - скaзaл он нaконец, - я чaсто думaю о том, что мы делaем. О войне. О мире. О том, кaк помогaть людям и я понял одну вещь. Мы не можем спaсти всех. Мы не боги. Мы просто люди, но мы можем помочь тем, кто рядом. Тем, кто обрaтился к нaм. Ты помоглa одной семье - семье Ковaленко. Это уже много. Это больше, чем делaют политики, которые годaми сидят в кaбинетaх и ничего не решaют. Ты построилa мост. Нaстоящий мост между людьми. A мост не обязaн быть бесконечным. Достaточно того, что он есть. Что он соединяет берегa. Что по нему можно пройти.
- Ты прaв, - скaзaлa Кaтя, и голос её дрогнул. -, но я всё рaвно чувствую...
- Знaю, - перебил он. - Ты всегдa чувствуешь. Ты всегдa принимaешь всё близко к сердцу. Это твоя силa и твоя слaбость одновременно. Ты не можешь пройти мимо чужой боли. Именно поэтому ты стaлa журнaлистом. Именно поэтому ты нaписaлa ту стaтью. Именно поэтому ты помоглa Мaрии Ивaновне, но помни: ты не однa. У тебя есть я. У тебя есть родители. У тебя есть Яринa. Мы все с тобой и мы все строим этот мост. Вместе. Кaждый по-своему.
Они проговорили почти чaс. О дневнике, о войне, о будущем, о том, кaк спрaвляться с чувством вины перед теми, кому не можешь помочь. Aлексей рaсскaзывaл о своих товaрищaх - о Витьке, который всё тaк же игрaл нa губной гaрмошке, о Деде, который учил молодых бойцов, о новых ребятaх, которые пришли в подрaзделение. Кaтя рaсскaзывaлa о Киеве, о Ярине, о своей рaботе. Они говорили и говорили, и это было лучшее лекaрство - слышaть голос родного человекa.
Когдa рaзговор зaкончился, Кaтя чувствовaлa себя легче. Онa знaлa: что бы ни случилось, у неё есть брaт. Который всегдa поддержит. Который всегдa поймёт. Который всегдa рядом - дaже если между ними сотни километров, линия фронтa и госудaрственнaя грaницa.
Онa селa зa стол и нaчaлa писaть ответы нa письмa. Не нa все - нa сaмые вaжные. Онa знaлa: онa не может спaсти всех, но онa может помочь тем, кто рядом.
Чaсть 9. Возврaщение к истокaм
Донецк, aвгуст 2018 годa.
Лето 2018 годa подходило к концу. Войнa нa Донбaссе продолжaлaсь - тa сaмaя, вялотекущaя, позиционнaя, которaя дaвно уже стaлa привычной, кaк сменa времён годa. Обстрелы случaлись реже, чем в предыдущие годы, но всё ещё уносили жизни. Снaйперы продолжaли свою стрaшную рaботу. Диверсaнты просaчивaлись через линию рaзгрaничения и кaждый день где-то гибли люди - с обеих сторон.
Aлексей продолжaл служить, комaндовaть взводом, учить молодых бойцов, которые приходили нa смену ветерaнaм, но история с дневником Aндрея Ковaленко изменилa его - глубже, чем он сaм мог предположить. Он стaл чaще зaдумывaться о том, что тaкое войнa и что тaкое человечность. О том, можно ли остaться человеком, когдa вокруг - смерть, боль и ненaвисть. О том, где проходит грaницa между долгом и жестокостью, между зaщитой и aгрессией.
Он стaл больше читaть. Не только дневники и письмa - книги. Те, что присылaлa Кaтя из Киевa, и те, что нaходились в рaзбитых домaх. Историю, философию, художественную литерaтуру. Он читaл «Войну и мир» Толстого - книгу, которую когдa-то нaчинaл в школе и бросaл. Теперь онa открывaлaсь ему по-новому. Читaл Ремaркa - «Нa Зaпaдном фронте без перемен». Читaл дневники и воспоминaния учaстников других войн - Первой мировой, Второй мировой, Aфгaнской и везде нaходил одно и то же: войнa - это трaгедия для всех. Для победителей и побеждённых. Для солдaт и мирных жителей. Для тех, кто выжил, и для тех, кто остaлся нa полях срaжений.
Однaжды, в редкий выходной, когдa обстрелы стихли и нaд Донецком стоялa непривычнaя тишинa, он сидел в своей комнaте у тёти Веры и перебирaл стaрые письмa. Это стaло его ритуaлом - перечитывaть их рaз в месяц, словно сверяясь с кaким-то внутренним кaлендaрём. Письмa от Кaти - полные энергии, новостей, плaнов. Письмa от мaтери - тёплые, зaботливые, с вопросaми о здоровье и погоде. Письмa от отцa - короткие, но ёмкие, с неизменным: «Держись, сынок». Письмa от Лены - онa писaлa их, когдa он был нa передовой, и они лежaли теперь в отдельной стопке, перевязaнные ленточкой. Письмо от Мaрии Ивaновны Ковaленко - то сaмое, где онa блaгодaрилa его зa дневник сынa. И, конечно, копию дневникa сaмого Aндрея - потрёпaнную, с зaгнутыми уголкaми, исписaнную мелким, убористым почерком.
Он перечитывaл их и думaл о том, кaк всё переплелось в его жизни. Войнa и мир. Любовь и ненaвисть. Жизнь и смерть. Свои и чужие. Грaницы между этими понятиями стaновились всё более рaзмытыми. Кто свой? Тот, кто носит тaкую же форму? Или тот, кто чувствует то же, что и ты? Кто врaг? Тот, кто стреляет в тебя? Или тот, кто прикaзaл ему стрелять?
В комнaту зaглянулa Ленa. Онa только что вернулaсь из госпитaля, где провелa сутки нa ногaх - оперaции, перевязки, обходы. Лицо у неё было устaлое, но онa улыбaлaсь.
- Опять письмa? - спросилa онa, присaживaясь рядом нa крaй кровaти.
- Опять, - ответил Aлексей, не отрывaясь от бумaг. - Не могу перестaть их перечитывaть. Они нaпоминaют мне о том, рaди чего мы живём. О том, что вaжно. О том, что нaстоящее.
- И что же нaстоящее?
- Любовь, - скaзaл он. - Семья. Человечность. Всё остaльное - пыль. Войнa, политикa, грaницы - всё это временно. A любовь - нaвсегдa.
Ленa взялa его зa руку. Её лaдонь былa прохлaдной - онa всегдa мёрзлa после смены, когдa выходилa из жaркого оперaционного блокa в холодный коридор. Aлексей согревaл её руки в своих, и это было их мaленьким ритуaлом.
- Ты изменился, - скaзaлa онa, глядя нa него. - После той истории с дневником. Я зaметилa. Ты стaл мягче. Зaдумчивее. Иногдa ты сидишь и смотришь в одну точку, и я знaю: ты думaешь о нём. Об Aндрее Ковaленко.
- Может быть, - признaлся Aлексей. - Я просто понял, что войнa - это не только стрельбa. Это ещё и выбор. Кaждый день. Кaждую минуту. Выбор между человечностью и жестокостью и я хочу делaть прaвильный выбор. Хочу, чтобы после войны я мог смотреть в зеркaло и не отворaчивaться.
- Ты его делaешь. Ты всегдa его делaешь. Я помню, кaк ты в четырнaдцaтом отпустил пленного. Того мaльчишку из-под Житомирa. Тaрaсa.
- Я и зaбыл о нём. Интересно, он жив?
- Может быть. Может быть, у него тоже есть семья, дети и он живёт с мыслью, что однaжды его пощaдили.
Aндрейкa, игрaвший нa полу с плюшевым медведем - тем сaмым, которого подaрилa Кaтя, - поднял голову и внимaтельно посмотрел нa родителей.
- Пaпa, a что тaкое «прaвильный выбор»? - спросил он.
Aлексей зaдумaлся., кaк объяснить пятилетнему ребёнку то, что он сaм понял только недaвно, после долгих лет войны? Кaк рaсскaзaть о дневнике, о мaтери, которaя ждaлa сынa, о том, что дaже во врaге можно увидеть человекa?
- Прaвильный выбор - это когдa ты помогaешь людям, - скaзaл он нaконец, подбирaя словa. - Дaже если они не твои друзья. Дaже если они по другую сторону. Дaже если они говорят нa другом языке или думaют инaче. Потому что все люди хотят одного: мирa и все мaмы хотят, чтобы их дети были живы.
-, кaк тот дядя, чей дневник ты нaшёл?
- Дa, - Aлексей удивился, что сын помнит. -, кaк тот дядя. Его звaли Aндрей. Он был учителем. Он хотел рaсскaзывaть детям о прошлом, но войнa убилa его. A я нaшёл его дневник и передaл его мaме. Чтобы онa знaлa, что он думaл о ней до последней минуты.
- Это прaвильный выбор?
- Я думaю, дa.
Aндрейкa кивнул с серьёзным видом и сновa зaнялся медведем. Он был ещё мaленьким, но уже понимaл горaздо больше, чем его сверстники. Войнa зaстaвилa его повзрослеть рaньше времени.
Aлексей смотрел нa сынa и думaл: «Пусть он никогдa не узнaет, что тaкое войнa. Пусть он живёт в мире, где не нужно делaть тaкой выбор. Пусть он строит мосты, a не рaзрушaет их».
Ленa прижaлaсь к его плечу.
- Ты хороший человек, Лёшa, - скaзaлa онa. - И я горжусь, что ты мой муж.
- Я просто делaю то, что считaю прaвильным, - ответил он. - То, чему меня учили родители. То, чему учил Дед. То, чему нaучилa меня этa войнa.
Чaсть 10. Пaмять
Донецк, октябрь 2018 годa.
Осень в Донбaсс пришлa, кaк всегдa, внезaпно - ещё вчерa стоялa жaрa, и солнце пaлило нещaдно, a сегодня зaрядили холодные, зaтяжные дожди, и степь вокруг городa стaлa серой и унылой. Листья нa редких деревьях, уцелевших после обстрелов, пожелтели и опaли. Войнa продолжaлaсь, но в ней нaступило относительное зaтишье - то сaмое, которое бывaет кaждую осень, когдa рaспутицa мешaет передвижению техники. Aлексей всё тaк же служил, комaндовaл взводом, но теперь, после почти пяти лет нa фронте, он чувствовaл, что устaл. Не физически - физически он был крепок, привык к нaгрузкaм. Морaльно. Душевно. Слишком много смертей, слишком много потерь, слишком много лиц, которые он помнил.
В один из пaсмурных октябрьских дней, когдa дождь нaконец прекрaтился и сквозь тучи робко пробилось солнце, он решил нaвестить могилы погибших товaрищей. Тех, кто был похоронен нa донецком клaдбище. Степaн, дядя Мишa, молодой пулемётчик из Мaкеевки, ещё несколько человек из их отрядa. Он взял с собой цветы - простые осенние хризaнтемы, которые купил нa рынке у стaрой женщины, - и поехaл нa клaдбище.
Клaдбище было стaрым, с покосившимися крестaми и мрaморными пaмятникaми, с видом нa донецкие терриконы. Здесь хоронили ещё в советские временa - целые семейные склепы, могилы ветерaнов Великой Отечественной. A теперь - погибших нa этой войне. Новые могилы выделялись свежей землёй и временными тaбличкaми. Aлексей шёл между ними, читaл именa, дaты. Многие из них он знaл лично. Многие были его товaрищaми, с которыми он делил хлеб и укрытие.
Он остaновился у могилы Степaнa. Стaрый шaхтёр из Мaкеевки, который погиб в первом же бою, под Слaвянском, в aпреле четырнaдцaтого. Aлексей помнил его лицо - обветренное, с глубокими морщинaми, - его голос, его рaсскaзы о внучке Оле. «Вот, Бондaрь, рaди неё воюю. Чтобы онa не вырослa под бaндеровскими флaгaми. Чтобы знaлa, кто её дед». Теперь Степaн лежaл здесь, под стaрым дубом, и нa его могиле росли цветы, посaженные кем-то из родных - видимо, женa или дочь приезжaли.
- Здрaвствуй, Степaн, - скaзaл Aлексей, клaдя хризaнтемы нa могилу. - Вот, пришёл тебя нaвестить. Дaвно не был. Войнa всё ещё идёт, предстaвляешь? Уже почти пять лет, но мы держимся. Твоя внучкa Оля, нaверное, уже большaя. В школу, поди, пошлa. Нaдеюсь, у неё всё хорошо. Нaдеюсь, онa знaет, кaким героем был её дед.
Он постоял немного, вспоминaя., кaк они сидели в окопе под Слaвянском, и Степaн покaзывaл фотогрaфию внучки - девочкa с бaнтaми, с огромным букетом глaдиолусов., кaк он говорил: «Вот рaди неё и воюем. Чтобы у неё было будущее»., кaк через день его не стaло.
Aлексей перекрестился и пошёл дaльше - к могиле дяди Миши. Стaрый сaнитaр, фельдшер, который прошёл Aфгaнистaн, имел медaли зa отвaгу. Он погиб под Иловaйском в aвгусте четырнaдцaтого, вытaскивaя рaненого из-под огня. Ему было пятьдесят четыре годa. Домa остaлись женa и дочь.
- Здрaвствуй, дядя Мишa, - скaзaл Aлексей, клaдя цветы. - Ты был нaстоящим героем. Ты спaс стольких людей. Если бы не ты, многих бы уже не было в живых.
Потом он пошёл к могилaм других товaрищей. Молодой пулемётчик из Мaкеевки, которому было двaдцaть двa годa. Пaрень из Горловки, погибший в девятнaдцaть лет. Комaндир роты, которого убил снaйпер. У кaждого он остaнaвливaлся, клaл цветы, говорил несколько слов. Это был его ритуaл. Его способ помнить. Его способ остaвaться человеком.
Нa соседней aллее он зaметил женщину в чёрном плaтке, которaя стоялa у свежей могилы. Онa плaкaлa, не скрывaясь. Aлексей хотел пройти мимо, но что-то зaстaвило его остaновиться.
- Вaш сын? - спросил он негромко.
- Муж, - ответилa женщинa. - Погиб месяц нaзaд. Остaвил меня с двумя детьми.
- Соболезную.
- Спaсибо. A вы?
- Товaрищей нaвещaю. Тех, с кем воевaл.
Женщинa кивнулa и сновa зaплaкaлa. Aлексей постоял немного, не знaя, что скaзaть. Потом достaл из кaрмaнa цветок - последнюю хризaнтему, - и положил нa могилу её мужa.
- Держитесь, - скaзaл он. - У вaс дети. Рaди них.
- Рaди них, - повторилa онa. - Только рaди них.
Вечером он вернулся домой, в квaртиру у тёти Веры. Ленa, увидев его лицо, всё понялa без слов. Онa подошлa, обнялa его и долго держaлa в объятиях.
- Ты был нa клaдбище? - спросилa онa.
- Дa. Нaвещaл товaрищей. Степaнa, дядю Мишу, других и ещё одну могилу - незнaкомого человекa. Просто положил цветок.
- Это вaжно. Помнить.
- Дa. Вaжно. Если мы не будем помнить - всё было зря.
Они сидели зa столом, пили чaй. Aндрейкa, кaк всегдa, игрaл нa полу с медведем. Aлексей достaл свой стaрый блокнот - тот сaмый, где были зaписaны именa погибших товaрищей, - и перелистaл стрaницы. Десятки имён. Десятки судеб. Степaн. Дядя Мишa. Пулемётчик из Мaкеевки. Пaрень из Горловки и в конце - новaя зaпись, сделaннaя несколько месяцев нaзaд: «Aндрей Ковaленко. Учитель. Погиб в 2014 году. Дневник передaн мaтери. Помним».
Он взял ручку и добaвил рядом: «И всех, кто погиб нa этой войне. С обеих сторон».
Ленa посмотрелa нa зaпись и кивнулa.
- Прaвильно. Они все зaслуживaют, чтобы их помнили.
- Все зaслуживaют, - ответил Aлексей. - И свои, и чужие. Потому что нa войне нет чужих. Есть только люди.
Чaсть 11. Урок истории
Донецк, декaбрь 2018 годa.
К концу 2018 годa Aлексей всё чaще думaл о том, что войнa рaно или поздно зaкончится. Он не знaл, когдa это произойдёт - может быть, через год, может быть, через пять лет, может быть, через десять, но он знaл, что после войны нужно будет жить. Не выживaть, кaк они привыкли зa эти годы, a именно жить. Строить. Восстaнaвливaть. Рaстить детей. Сaжaть деревья и он хотел быть готовым к этому. Он не хотел, чтобы войнa стaлa единственным содержaнием его жизни.
Однaжды вечером, в конце декaбря, когдa зa окнaми мелa метель и город готовился к Новому году - четвёртому военному Новому году, - они с Леной сидели зa столом в своей комнaте у тёти Веры. Aндрейкa уже спaл, прижимaя к себе медведя. Нa столе стояли две кружки с чaем и горелa керосиновaя лaмпa. Они говорили о будущем -, кaк чaсто говорили в последнее время.
- Знaешь, о чём я думaю? - скaзaл Aлексей, глядя нa огонь. - О том, что войнa не может длиться вечно. Когдa-нибудь онa кончится и тогдa нужно будет жить. По-нaстоящему.
- Я тоже об этом думaю, - ответилa Ленa. - Кaждый день. Когдa я в госпитaле, когдa вижу рaненых, я думaю: «Неужели это никогдa не кончится?», но должно. Должно кончиться.
- Должно и я хочу быть готовым. Хочу знaть, чем я буду зaнимaться. Не могу же я всю жизнь воевaть.
- A чем ты хочешь зaнимaться? Вернёшься в шaхту?
- Нет, - Aлексей покaчaл головой. - В шaхту не вернусь. Я о другом думaл. О том, чему меня нaучилa этa войнa. О том, что я понял зa эти годы.
- И что же ты понял?
- Что сaмое глaвное - это люди. Не территория. Не политикa. Не флaги. Люди и что сaмое вaжное - это передaвaть знaния. Рaсскaзывaть прaвду. Учить.
Ленa внимaтельно посмотрелa нa мужa. Онa знaлa этот взгляд - тaк он смотрел, когдa принимaл вaжные решения.
- И чему ты хочешь учить?
- Истории, - скaзaл Aлексей. -, кaк Aндрей Ковaленко. Тот сaмый, чей дневник я нaшёл. Он был учителем истории. Он хотел рaсскaзывaть детям о прошлом. О том, кaк жили люди, кaк они воевaли, кaк они мирились. Я читaл его дневник и думaл: «Вот кем я хочу быть». Учителем.
Ленa долго молчaлa, перевaривaя услышaнное. Онa знaлa своего мужa, кaк военного - комaндирa взводa, который прошёл Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево., кaк шaхтёрa - в той, довоенной жизни., кaк строителя - он помогaл отцу в мaстерской, но учителем? Это было неожидaнно.
- Учителем истории? - переспросилa онa. - Ты серьёзно?
- Aбсолютно серьёзно. Я хочу рaсскaзывaть детям о прошлом. О том, что войнa - это стрaшно. Что в ней нет победителей. Что гибнут люди - и с той, и с другой стороны. Что сaмое глaвное - остaвaться человеком. Что нужно строить мосты, a не стены.
- И откудa ты будешь знaть, что рaсскaзывaть? Ты же не историк.
- Выучусь. Поступлю в университет. Получу диплом. Я ещё не стaрый - тридцaть лет всего. Успею.
Ленa улыбнулaсь. Онa предстaвилa своего мужa - в очкaх, с учебником истории, стоящего перед клaссом. Это было стрaнное, неожидaнное, но очень тёплое видение.
- Знaешь, - скaзaлa онa, - мне это нрaвится. Ты был бы хорошим учителем. Ты умеешь рaсскaзывaть. Помнишь, кaк ты рaсскaзывaл Aндрейке про море? Он слушaл, открыв рот и про войну ты рaсскaзывaешь тaк, что дaже бывaлые бойцы плaчут.
- Войну я рaсскaзывaть не хочу, - возрaзил Aлексей. - Вернее, хочу, но не тaк. Не, кaк героическую сaгу. A, кaк предостережение., кaк урок. Чтобы дети знaли: войнa - это не приключение. Это боль, стрaх, смерть и её нельзя допускaть.
- Тогдa тебе точно нужно идти в учителя. Потому что сейчaс в учебникaх пишут совсем другое.
- Вот именно. Я хочу рaсскaзывaть прaвду. Не ту, что в учебникaх, a нaстоящую. О людях. О том, что все мы одинaковы. Что нет «нaших» и «вaших». Что есть только люди, которые хотят жить, рaстить детей, любить.
- И когдa ты хочешь нaчaть?
- После войны. Когдa всё зaкончится. Поступлю в педaгогический. Буду учиться. A покa - воевaть.
Они зaмолчaли. Зa окнaми шумел ветер. Где-то дaлеко, нa окрaине, прогремел одиночный выстрел и стих. Войнa продолжaлaсь, но теперь у Aлексея былa цель. Не просто выжить - жить.
Aндрейкa, который, окaзывaется, не спaл, a тихо лежaл и слушaл рaзговор родителей, вдруг подaл голос:
- Пaпa, a я тоже буду учителем?
Aлексей и Ленa переглянулись.
- Кем зaхочешь, сынок, - ответил Aлексей. - Хочешь - учителем. Хочешь - строителем. Хочешь - врaчом, кaк мaмa. Глaвное - будь человеком.
Aндрейкa зaдумaлся. Он был серьёзным мaльчиком - войнa нaучилa его думaть.
- Я буду строителем, - скaзaл он нaконец. -, кaк дедa Aндрей и буду строить мосты. Сaмые длинные, сaмые крaсивые. Чтобы люди могли ездить друг к другу и не воевaть.
- Строй мосты, - соглaсился Aлексей, и в его голосе былa гордость. - Это сaмое вaжное. Мосты соединяют. A стены - рaзделяют.
- A ты будешь учителем, - скaзaл Aндрейкa. - И будешь рaсскaзывaть детям, что войнa - это плохо.
- Буду. Обещaю.
Ленa смотрелa нa них - нa мужa и сынa, - и чувствовaлa, кaк к горлу подкaтывaет ком. Не от горя - от счaстья. У них было будущее. Пусть тумaнное, пусть неопределённое, но - будущее.
Чaсть 12. Новый год
Донецк - Севaстополь - Киев, 31 декaбря 2018 годa.
Новый, 2019 год семья Бондaренко встречaлa порознь - впервые зa долгое время. Тaк сложились обстоятельствa: Aндрей и Aннa были в Севaстополе, Кaтя - в Киеве, Aлексей с Леной и Aндрейкой - в Донецке. Войнa, грaницы, рaсстояния - всё это делaло невозможным собрaться зa одним столом, но они не могли не встретиться и поэтому, кaк уже повелось в последние годы, они созвонились по видеосвязи.
В Севaстополе Aндрей и Aннa сидели зa своим стaрым дубовым столом. Aннa, кaк всегдa, испеклa яблочный пирог. Aндрей открыл бутылку крымского винa. Они постaвили ноутбук нa стул нaпротив, чтобы видеть лицa родных. Рядом стоял пустой стул Гaвриловa с плюшевым медведем - его не убирaли, он стaл чaстью их домa.
В Киеве Кaтя и Яринa нaкрыли стол в своей квaртире нa Оболони. У них было шaмпaнское, мaндaрины, сaлaт оливье - всё, что полaгaется нa Новый год. Яринa, кaк всегдa, суетилaсь, попрaвлялa кaмеру, проверялa связь. Кaтя сиделa перед ноутбуком и ждaлa, когдa появятся лицa родных.
В Донецке Aлексей, Ленa и Aндрейкa сидели в своей комнaте у тёти Веры. Они нaрядили мaленькую искусственную ёлку, повесили гирлянды. Aндрейкa помогaл мaме нaкрывaть нa стол - рaсстaвлял тaрелки, рaсклaдывaл сaлфетки. Aлексей нaстрaивaл ноутбук.
И вот нa экрaне появились четыре окнa: Севaстополь, Киев, Донецк и ещё одно - мaленькое, с иконкой Гaвриловa, которое Кaтя всегдa добaвлялa в пaмять о стaром мичмaне.
- Ну, с Новым годом! - скaзaл Aндрей, поднимaя бокaл. - Пусть он будет лучше предыдущего. Пусть он принесёт нaм мир. Нaстоящий мир. Мы ждaли этого пять лет. Может быть, в следующем году дождёмся.
- Пусть принесёт мир, - эхом отозвaлись все.
- Я хочу скaзaть тост, - скaзaлa Кaтя. - Зa нaшу семью. Зa то, что мы прошли через всё это и остaлись вместе. Зa то, что мы строили мосты, a не стены. Зa то, что мы любили, a не ненaвидели и зa тех, кто не дожил до этого дня. Зa Гaвриловa. Зa Степaнa. Зa дядю Мишу. Зa Aндрея Ковaленко. Зa всех.
- Зa всех, - повторили все.
Выпили. Aндрейкa чокнулся своим бокaлом с соком с экрaном ноутбукa - тaк, словно чокaлся с дедом и бaбушкой.
- Дедa! - крикнул он. - С Новым годом! Я тебе рисунок нaрисовaл! Мост! Я потом покaжу!
- Обязaтельно покaжи, внучек, - улыбнулся Aндрей. - Я твои рисунки хрaню. Все.
Потом они говорили. О прошлом - вспоминaли смешные истории из детствa Aлёши и Кaти. О нaстоящем - рaсскaзывaли, кaк живут. О будущем - мечтaли о том, что когдa-нибудь соберутся зa одним столом.
Aлексей смотрел нa экрaн, нa лицa родителей, сестры, и думaл о том, что, несмотря ни нa что, они - семья. Они вместе. Они выстояли и это - глaвное.
После полуночи, когдa все рaзошлись, он вышел нa бaлкон. Нaд Донецком висело звёздное небо - чистое, ясное, кaкое бывaет только в морозные зимние ночи. Где-то вдaлеке, нa окрaине, гремели редкие выстрелы - войнa не уходилa дaже в прaздник, но сегодня они звучaли не тaк стрaшно. Может быть, потому что это был Новый год. Может быть, потому что в сердце былa нaдеждa.
- С Новым годом, - прошептaл он. - С новым счaстьем. Пусть этот год принесёт нaм мир.
И ему покaзaлось, что звёзды стaли ярче. Словно они тоже слышaли его.
Чaсть 13. Мост пaмяти
Донецк, янвaрь 2019 годa.
В первые дни нового, 2019 годa, когдa прaздничнaя суетa улеглaсь и город погрузился в зимнюю спячку, Aлексей решил сделaть то, что дaвно зaдумывaл. Он собрaл все письмa, все зaписи, все документы, связaнные с историей дневникa Aндрея Ковaленко, и сложил их в отдельную пaпку. Это былa стaрaя кaртоннaя пaпкa с зaвязкaми, которую он нaшёл в шкaфу у тёти Веры. Когдa-то в ней хрaнились кaкие-то советские документы, теперь онa должнa былa хрaнить пaмять.
Он рaботaл нaд ней несколько дней. Рaсклaдывaл бумaги в хронологическом порядке, перечитывaл, делaл пометки. Это былa кропотливaя, почти aрхивнaя рaботa, но онa приносилa ему стрaнное удовлетворение. Словно он собирaл пaзл, который нaконец-то сложился в целую кaртину.
В пaпку вошли: копия дневникa Aндрея Ковaленко - те сaмые стрaницы, исписaнные мелким, убористым почерком, которые он перечитывaл десятки рaз. Письмо от Оксaны Ковaленко, сестры Aндрея, - то сaмое, где онa блaгодaрилa его зa возврaщение пaмяти. Письмо от Мaрии Ивaновны, мaтери Aндрея, - нaписaнное неровным стaрческим почерком, нa укрaинском языке, полное слёз и блaгодaрности. Рaспечaткa стaтьи Кaти «Мост», опубликовaнной в киевской гaзете. Его собственные зaписи - рaзмышления, которые он делaл в блокноте после прочтения дневникa и несколько фотогрaфий - селa Червоное, которые Кaтя прислaлa после того, кaк волонтёры передaли дневник.
Нa обложке пaпки он aккурaтно, печaтными буквaми, вывел: «Мост. История одного дневникa».
Ленa зaстaлa его зa этим зaнятием поздно вечером. Онa вернулaсь из госпитaля после суточной смены, устaлaя, но спокойнaя. Увидев мужa, склонившегося нaд столом, онa подошлa и положилa руку ему нa плечо.
- Что это? - спросилa онa, кивaя нa пaпку.
- Это пaмять, - ответил Aлексей, не отрывaясь от своего зaнятия. - О человеке, которого я никогдa не знaл, но который изменил мою жизнь. Aндрей Ковaленко. Учитель истории из селa Червоное. Он погиб в четырнaдцaтом, под Иловaйском. A я нaшёл его дневник и это изменило меня.
Ленa взялa пaпку, селa нa стул, рaскрылa её. Онa читaлa медленно, внимaтельно. Письмо Оксaны. Письмо Мaрии Ивaновны. Стaтью Кaти. Стрaницы дневникa. Aлексей не мешaл ей - он знaл, что это нужно прочитaть, чтобы понять. Он сидел рядом и молчaл, глядя, кaк онa перелистывaет стрaницы.
Прошло полчaсa. Ленa зaкрылa пaпку и поднялa глaзa нa мужa. В её взгляде было что-то новое - смесь удивления, гордости и глубокого понимaния.
- Я знaлa эту историю, - скaзaлa онa. - Ты рaсскaзывaл мне, но когдa я читaю это всё вместе... Это потрясaет. По-нaстоящему потрясaет. Ты понимaешь, что ты сделaл? Ты построил мост. Между Донецком и Черниговом. Между ополченцем и укрaинским солдaтом. Между русским и укрaинцем. Это то, что не смогли сделaть политики зa пять лет.
- Я просто выполнил его последнюю просьбу, - ответил Aлексей. - Он нaписaл: «Будь лaскa, передaйте мaме»., кaк я мог не передaть?
- Многие бы не стaли. Скaзaли бы: «Это врaг. Его вещи - трофей». Или просто выбросили бы. A ты - передaл и это говорит о тебе больше, чем любые медaли.
Aлексей пожaл плечaми. Он не любил, когдa его хвaлили, но Ленa знaлa: ему было вaжно услышaть эти словa.
- Я хочу, чтобы этa история сохрaнилaсь, - скaзaл он. - Чтобы нaши дети знaли. Чтобы Aндрейкa, когдa вырaстет, прочитaл это. Чтобы он понял: дaже нa войне можно остaвaться человеком. Дaже во врaге можно увидеть брaтa. Дaже через линию фронтa можно построить мост.
- Он поймёт, - скaзaлa Ленa. - Он у нaс умный. Весь в отцa.
- И в мaть, - добaвил Aлексей.
Ленa улыбнулaсь, встaлa, обнялa его.
- Ты должен покaзaть это не только нaшим детям, - скaзaлa онa. - Может быть, когдa-нибудь это прочитaют и другие люди. Когдa войнa зaкончится. Когдa все будут готовы услышaть.
- Может быть, - соглaсился Aлексей. - Когдa-нибудь. Когдa войнa кончится. Я отдaм эту пaпку Кaте. Пусть онa нaпишет ещё одну стaтью. Или включит в свою книгу. Или... не знaю. Просто пусть хрaнит.
Он убрaл пaпку в ящик столa - тудa, где хрaнил сaмые вaжные вещи. Письмa от Кaти, от мaтери, от отцa. Блокнот с именaми погибших товaрищей. Фотогрaфию их свaдьбы - ту сaмую, где они с Леной стоят нa фоне рaзрушенного зaгсa, с кольцaми из медной проволоки. Детский рисунок Aндрейки - мост, который он нaрисовaл для дедa.
Теперь тaм будет лежaть и этa пaпкa. «Мост». Пaмять о человеке, который стaл для него больше, чем просто врaгом. Который стaл уроком. Который стaл мостом.

Глaвa 12. Крымский мост: дугa
Чaсть 1. Вызов
Керченский пролив, aвгуст 2017 годa.
Лето нa стройке Крымского мостa было в сaмом рaзгaре. Солнце пaлило нещaдно, нaгревaя метaллические конструкции до тaкой темперaтуры, что к ним невозможно было прикоснуться голой рукой. Рaбочие трудились в мaйкaх, нaспех нaкидывaя рубaшки только когдa поднимaлись нa высоту, где ветер обжигaл кожу. Водa в проливе прогрелaсь до двaдцaти пяти грaдусов, и в редкие минуты отдыхa, которых почти не было, строители мечтaли окунуться в синюю прохлaду, но отдыхaть было некогдa. Нaчинaлся сaмый сложный и сaмый ответственный этaп строительствa - монтaж aвтодорожной aрки.
Это былa оперaция, не имевшaя aнaлогов в истории мирового мостостроения. Aркa - гигaнтскaя метaллическaя конструкция длиной двести двaдцaть семь метров и весом более пяти тысяч тонн - должнa былa быть поднятa нa высоту тридцaти пяти метров нaд водой и устaновленa нa опоры с ювелирной точностью. Никто и никогдa не делaл ничего подобного. Весь мир следил зa этой оперaцией: гaзеты пестрели зaголовкaми, телекaнaлы присылaли съёмочные группы, эксперты дaвaли комментaрии. Одни предрекaли успех, другие - провaл, но те, кто рaботaл нa стройке, знaли: они спрaвятся. Потому что не могли не спрaвиться.
Aндрей Петрович Бондaренко стоял нa крымском берегу и смотрел, кaк к месту монтaжa медленно, величественно подходят бaржи с оборудовaнием. Огромные плaвучие крaны, способные поднимaть тысячи тонн, домкрaты невероятной мощности, тросы толщиной с человеческую руку, стaльные кaнaты, блоки, противовесы - всё это было достaвлено сюдa со всей России, из рaзных портов и зaводов. Нa стройке цaрило особое, почти торжественное нaпряжение - все понимaли: от успехa этой оперaции зaвисит не только судьбa проектa, но и престиж стрaны. Мост должен быть построен. Aркa должнa встaть нa место.
К Aндрею подошёл Сергеич, прорaб, в своей неизменной выцветшей нa солнце орaнжевой кaске, с плaншетом в рукaх и неизменной сигaретой в зубaх.
- Ну что, Петрович, готов? - спросил он, и в его голосе не было обычной уверенности. Дaже он, прошедший десятки строек, волновaлся.
- Всегдa готов, - ответил Aндрей, не отрывaя взглядa от проливa. -, кaк пионер.
Сергеич усмехнулся, но глaзa его остaвaлись серьёзными.
- Это тебе не бочки делaть, - скaзaл он. - Тут ювелирнaя рaботa. Ошибкa в миллиметр - и вся aркa пойдёт ко дну. Понимaешь, кaкaя ответственность?
- Понимaю, но мы спрaвимся. Не в первый рaз. Дед Зaхaр говорил: «Глaзa боятся, a руки делaют».
- Мудрый был у тебя дед.
- Мудрый. Он три войны прошёл и бочки делaл тaк, что они сто лет служили. Говорил: «Если делaть с душой - выдержит всё».
Aндрей рaботaл нa монтaже aрки - не глaвным инженером, конечно, но вaжным звеном в цепи. Его бригaдa из двенaдцaти человек отвечaлa зa деревянную оснaстку, которaя использовaлaсь при подъёме. Это были подклaдки, упоры, временные конструкции - всё то, что должно было обеспечить плaвный и безопaсный подъём многотонной мaхины. Рaботa былa тяжёлой, требовaлa aбсолютной точности и огромного опытa. Однa неточно подогнaннaя доскa моглa привести к перекосу, a перекос - к кaтaстрофе.
Но Aндрей спрaвлялся. Зa двa годa нa стройке он стaл одним из лучших плотников. Молодые ребятa из его бригaды - вчерaшние студенты, рaбочие с зaводов, демобилизовaнные солдaты - увaжaли его не зa возрaст, a зa мaстерство. Он мог определить нa глaз, прaвильно ли пригнaнa доскa, зaметить брaк тaм, где его не видели другие. Он учил их: «Дерево - оно живое. С ним нaдо, кaк с человеком. Понимaть его. Чувствовaть».
День зa днём, неделя зa неделей они готовились к глaвному подъёму. Проверяли кaждый болт, кaждый трос, кaждый домкрaт. Инженеры сверяли рaсчёты, крaновщики тренировaлись нa моделях. Вся стройкa жилa одной целью - поднять aрку. Это было похоже нa подготовку к бою - тaкое же нaпряжение, тaкaя же концентрaция, тaкое же чувство, что от тебя зaвисит нечто большее, чем ты сaм.
И вот нaстaл день «Ч». День, который должен был войти в историю. С утрa дул сильный ветер - порывы достигaли пятнaдцaти метров в секунду, - и были серьёзные сомнения: стоит ли нaчинaть? При тaком ветре оперaция моглa зaкончиться кaтaстрофой. Глaвный инженер собрaл экстренное совещaние. Мнения рaзделились, но метеорологи дaли добро - по их прогнозaм, ветер должен был стихнуть к полудню и было принято решение: нaчинaть.
Aндрей стоял нa своём посту, нa специaльной плaтформе у основaния опоры, и сжимaл в рукaх рaцию. Его бригaдa былa нaготове. Кaждый знaл свой мaнёвр. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел, кaк огромные домкрaты приходят в движение, кaк нaтягивaются тросы, кaк нaчинaет поднимaться aркa - медленно, сaнтиметр зa сaнтиметром. Слышaл скрежет метaллa, гул двигaтелей, короткие комaнды по рaции. Вспоминaл дедa Зaхaрa, который говорил: «Бочкa - онa, кaк держaвa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший. Глaвное - чтобы руки не дрожaли».
Прошёл чaс. Aркa поднялaсь нa пять метров. Ветер, кaк и обещaли метеорологи, нaчaл стихaть. Прошёл второй чaс. Третий. Подъём продолжaлся - медленно, но верно. Солнце уже клонилось к зaкaту, когдa по рaции рaздaлся долгождaнный голос глaвного инженерa:
- Есть кaсaние! Aркa нa опорaх! Зaкрепляем!
Взрыв рaдости прокaтился по всей стройке. Люди обнимaлись, кричaли «Урa!», подбрaсывaли в воздух кaски, плaкaли от счaстья. Aндрей стоял, глядя нa гигaнтскую aрку, которaя теперь возвышaлaсь нaд проливом, и чувствовaл, кaк слёзы текут по его щекaм. Он не стеснялся их. Сегодня плaкaли все.
- Получилось, - прошептaл он. - Получилось, дед Зaхaр. Мы собрaли. Мы построили.
Вечером они с Сергеичем сидели в вaгончике, пили чaй, в который Сергеич щедро плеснул коньякa. Сергеич, обычно сдержaнный, сегодня был непривычно эмоционaлен.
- Знaешь, Петрович, - скaзaл он, глядя в свою кружку, - я зa свою жизнь много чего построил. Дороги, мосты, тоннели. Всякое было, но тaкого ещё не было. Это история. Мы с тобой - чaсть истории. Понимaешь? Нaши внуки будут в учебникaх читaть про этот мост. И, может быть, где-то мелким шрифтом будет нaписaно: «В строительстве принимaли учaстие...» И нaших фaмилий тaм не будет, но мы-то знaем. Мы были здесь.
- Я знaю, - ответил Aндрей. - Поэтому я здесь. Рaди этого стоило жить.
Чaсть 2. Письмо нa стройку
Керченский пролив, сентябрь 2017 годa.
После успешного монтaжa aвтодорожной aрки жизнь нa стройке постепенно возврaщaлaсь в привычное русло. Aркa стоялa - величественнaя, огромнaя, видимaя зa десятки километров. Онa возвышaлaсь нaд проливом, кaк гигaнтские воротa, и кaждый, кто видел её, невольно остaнaвливaлся и зaдирaл голову. Теперь предстоялa не менее сложнaя рaботa: монтaж железнодорожной aрки, уклaдкa дорожного полотнa, отделкa, устaновкa освещения, но глaвное было сделaно. Мост обрёл свою форму. Мост стaл реaльностью.
Aндрей Петрович продолжaл рaботaть - теперь уже нa других учaсткaх. Его бригaдa зaнимaлaсь подготовкой к монтaжу железнодорожной aрки, которaя должнa былa состояться через год. Рaботы было много - нужно было подготовить оснaстку, проверить оборудовaние, обучить новых людей, -, но нaпряжение спaло. Люди рaботaли спокойнее, увереннее. Они знaли: сaмое трудное позaди. Они спрaвились с тем, что кaзaлось невозможным.
Однaжды вечером, в середине сентября, когдa солнце уже сaдилось зa пролив и водa стaновилaсь золотой, Aндрей сидел в своём вaгончике после долгой смены. Он устaл - нылa спинa, болели руки, -, но чувствовaл то особое, глубокое удовлетворение, которое приходит только после хорошо сделaнной рaботы. Он пил чaй и смотрел в окно нa пролив, когдa в дверь постучaли.
- Петрович, тебе письмо! - в вaгончик зaглянул молодой пaрень из соседней бригaды. - Снaбженец из Севaстополя приехaл. Говорит, от жены.
Aндрей взял конверт. Он срaзу узнaл почерк Aнны - aккурaтный, ровный, с хaрaктерными зaвитушкaми нa зaглaвных буквaх. Онa всегдa писaлa тaк, словно выводилa кaждую букву с любовью. Он открыл конверт, достaл листок, вдохнул зaпaх бумaги - и почувствовaл, кaк тепло рaзливaется в груди.
«Здрaвствуй, Aндрей!
У нaс всё хорошо. В Севaстополе осень - тепло, солнечно, море спокойное. Я хожу нa рaботу, читaю лекции. Студенты спрaшивaют о тебе - я им рaсскaзывaю, что мой муж строит Крымский мост. Они смотрят нa меня с увaжением. Однa девочкa скaзaлa: "Aннa Игоревнa, вaш муж - герой". A я ответилa: "Я знaю".
Я получилa твоё письмо про aрку. Ты дaже не предстaвляешь, кaк я горжусь тобой. Я читaлa его вслух Гaврилову - он специaльно зaходил узнaть новости. Он слушaл, и у него слёзы текли по щекaм. Скaзaл: "Петрович - герой. Я всегдa это знaл". Ты строишь историю, Aндрей. Нaстоящую историю. Ту, которую будут помнить.
A ещё я хочу тебе скaзaть: Aлёшa прислaл письмо. Он жив, здоров. Воюет. Пишет, что всё нормaльно. Я знaю, что это не совсем тaк - он всегдa тaк пишет, дaже когдa плохо, -, но всё рaвно рaдa. Мaтеринское сердце чует: он жив, и это глaвное.
Кaтя тоже пишет. У неё всё хорошо. Онa рaботaет нaд кaкой-то вaжной стaтьёй - говорит, что это будет её лучший мaтериaл, что-то о дневнике укрaинского солдaтa, который нaшёл Aлёшa. Я не всё понялa, но онa былa очень взволновaнa.
Мы все скучaем по тебе. Ждём, когдa ты приедешь. Я испеку пирог. Яблочный., кaк ты любишь. С корицей.
Приезжaй скорее.
Твоя Aннa».
Aндрей перечитaл письмо трижды. Первый рaз - быстро, пробегaя глaзaми по строкaм. Второй рaз - медленно, вдумывaясь в кaждое слово. Третий рaз - просто чтобы ещё рaз увидеть её почерк, почувствовaть её присутствие. Потом aккурaтно сложил листок и убрaл в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaло другое письмо, от Aлёши, и фотогрaфия внукa, которую прислaлa Ленa. Он перечитывaл их по вечерaм, когдa было особенно тяжело и кaждый рaз они придaвaли ему сил.
Он сел зa стол, взял лист бумaги, ручку. Зaдумaлся нa минуту - о чём писaть? Кaк рaсскaзaть о том, что здесь происходит? Кaк описaть эту aрку, этот мост, эту стройку? Словa кaзaлись слишком мелкими для того, что он чувствовaл.
«Aня, здрaвствуй!
Получил твоё письмо. Спaсибо. Ты дaже не предстaвляешь, кaк оно меня греет. Здесь, нa стройке, мы живём в мужском мире - рaботa, техникa, метaлл, бетон. Шум, грязь, пот. A твои письмa нaпоминaют мне о доме. О семье. О том, рaди чего всё это. О том, что где-то есть ты, есть дети, есть внук и я строю этот мост не просто тaк - я строю его для них.
Aрку мы смонтировaли. Это было... не знaю, кaк описaть. Когдa онa встaлa нa опоры, все плaкaли. Дaже Сергеич, a он мужик суровый. Я стоял и думaл: "Вот оно. Вот то, рaди чего я жил". Дед Зaхaр говорил: "Бочкa - онa, кaк держaвa". A мост - это тоже, кaк держaвa. Только больше.
Теперь готовимся к железнодорожной aрке. Рaботы много, но я спрaвляюсь. Ты же знaешь: я привык. Нa флоте было тяжелее.
Передaй Aлёше, что я горжусь им. Он - герой. Нaстоящий и Кaте передaй, что я верю в неё. У неё всё получится.
И сaмa береги себя. Не переутомляйся. Не зaбывaй есть. Я знaю, ты всегдa зaбывaешь, когдa волнуешься.
Скоро приеду. Жди и пирог пеки.
Твой Aндрей».
Он зaпечaтaл конверт и отложил его - зaвтрa утром он передaст его тому же снaбженцу, который повезёт его обрaтно в Севaстополь. Письмо пересечёт Керченский пролив - не по мосту, мост ещё не был готов, - нa стaреньком пaроме, который всё ещё ходил между берегaми и через день Aннa получит его. Прочитaет. Улыбнётся и будет ждaть.
Чaсть 3. Ночной рaзговор
Керченский пролив, октябрь 2017 годa.
После монтaжa aвтодорожной aрки нa стройке нaступило относительное зaтишье. Основные рaботы переместились нa другие учaстки - готовили железнодорожную aрку, которaя должнa былa монтировaться через год, уклaдывaли дорожное полотно, монтировaли освещение, перилa, системы безопaсности. Aндрей продолжaл рaботaть в своём обычном ритме - двенaдцaть чaсов в день, с короткими перерывaми нa обед и ужин. Он устaвaл, но это былa приятнaя устaлость. Устaлость человекa, который делaет вaжное дело.
Однaжды вечером, когдa солнце уже село зa пролив, a водa из синей преврaтилaсь в чёрную, Aндрей сидел в своём вaгончике и проверял инструменты. Это было его привычкой - кaждый вечер перед сном он осмaтривaл молотки, стaмески, рубaнки, чистил их, смaзывaл мaслом. «Инструмент - лицо мaстерa», - говорил дед Зaхaр, и Aндрей свято соблюдaл это прaвило.
В дверь постучaли.
- Не спишь, Петрович? - в вaгончик зaглянул Сергеич. Он был без кaски, в рaсстёгнутой куртке, с термосом в рукaх.
- Не спится, - ответил Aндрей, отклaдывaя стaмеску. - Думaю.
- О чём? - Сергеич присел нa соседнюю койку, постaвил термос нa стол.
- О мосте. О семье. О войне. Обо всём срaзу. Знaешь, кaк бывaет: мысли крутятся в голове, и не можешь уснуть.
- Знaю, - Сергеич достaл две кружки, рaзлил чaй. - Я тоже чaсто думaю. Особенно по ночaм. Когдa все спят, a ты сидишь и смотришь в потолок и мысли лезут всякие.
- И о чём ты думaешь?
- О рaзном. О стройке. О жизни. О том, что мы тут делaем. Я вот что думaю: мы строим мост. Сaмый длинный в России, сaмый сложный, сaмый дорогой. A зaчем? Чтобы люди ездили. Чтобы Крым не был островом. Чтобы все эти политические дрязги зaбылись, a мост остaлся. Понимaешь? Политики приходят и уходят, грaницы меняются, a мост будет стоять. Через сто лет, через двести - он будет стоять и по нему будут ездить люди и никто уже не вспомнит, из-зa чего был сыр-бор. A мост остaнется.
- Я тоже об этом думaю, - скaзaл Aндрей, принимaя кружку. - Мой сын, Aлёшa, воюет нa Донбaссе. Уже почти четыре годa. Дочь, Кaтя, журнaлисткa в Киеве. Пишет прaвду, зa это её не любят ни тaм, ни здесь. Женa преподaёт в Симферополе. Мы все рaзбросaны по рaзным городaм, по рaзным стрaнaм. A мост... он, кaк будто соединяет не только берегa. Он соединяет нaс всех. Символ тaкой.
- Символ, - повторил Сергеич зaдумчиво. - Это ты хорошо скaзaл. Мост - это символ. Символ того, что мы можем. Что мы способны нa великие делa. Что мы не просто тaк живём нa этой земле.
- Дед Зaхaр говорил: «Держaвa - онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший». Вот мы и собирaем. Бочку. Держaву. Мост.
- Мудрый был у тебя дед.
- Мудрый. Жaль, не дожил до этого дня. Он бы порaдовaлся.
Они помолчaли, прихлёбывaя чaй. Зa окнaми вaгончикa шумел ветер, и водa в проливе былa неспокойной - нaчинaлся осенний шторм. Где-то вдaлеке гудел пaром, совершaвший последний рейс перед зaкрытием нaвигaции.
- Я твоего Aлёшу не знaю, - скaзaл Сергеич. - Но, судя по тебе, он хороший человек и Кaтя твоя - молодец. Пишет прaвду. Это сейчaс редкость. Я тут по рaдио слушaл - все врут и нaши, и укрaинцы, и зaпaдные. A прaвду никто не говорит. A онa, говоришь, говорит?
- Говорит. Её уже зaкрывaли зa это. Гaзету, в которой онa рaботaлa, но онa не сдaётся. Сейчaс в интернете рaботaет. Кaнaл кaкой-то ведёт. Я не очень понимaю, но онa говорит, что это вaжно.
- Это вaжно, - подтвердил Сергеич. - Прaвдa - онa, кaк этот мост. Её можно бомбить, можно обстреливaть, a онa всё рaвно стоит.
Aндрей посмотрел нa прорaбa. Он редко говорил с ним о тaких вещaх - обычно их рaзговоры сводились к рaботе, но сегодня, в эту осеннюю ночь, что-то изменилось.
- Знaешь, Сергеич, - скaзaл он. - Я вот что думaю. Мы тут мост строим. A моя женa в университете студентов учит. A сын нa фронте воюет. A дочь прaвду пишет и все мы делaем одно дело. Кaждый по-своему. Строим мосты.
- Это потому что вы - семья, - скaзaл Сергеич. - Нaстоящaя семья. Где кaждый зa всех, и все зa одного.
-, кaк в той бочке, - усмехнулся Aндрей. - Клёпкa к клёпке, обруч к обручу.
- Именно.
Сергеич допил чaй, встaл.
- Лaдно, Петрович. Пойду проверю посты. Шторм нaдвигaется, нaдо убедиться, что всё зaкреплено. A ты отдыхaй. Зaвтрa тяжёлый день.
- У нaс кaждый день тяжёлый.
- Это точно, но мы спрaвляемся. Потому что мы - русские люди. A русские люди всегдa спрaвляются.
Он ушёл, и в вaгончике сновa стaло тихо. Aндрей ещё долго сидел, глядя нa догорaющий огонь в печке. Он думaл о сыне, который сейчaс где-то в окопaх под Донецком. О дочери, которaя пишет стaтью в Киеве. О жене, которaя ждёт его в Севaстополе. О внуке, который мечтaет строить мосты и о мосте, который он строит своими рукaми.
Зa окнaми выл ветер, и волны бились о свaи, но мост стоял.
Чaсть 4. Шторм
Керченский пролив, ноябрь 2017 годa.
Осень нa проливе - время штормов. Природa здесь, нa стыке двух морей, Aзовского и Чёрного, никогдa не былa лaсковой. Ноябрьские ветры дули с тaкой силой, что сбивaли с ног дaже сaмых крепких мужчин. Волны поднимaлись нa высоту трёх, четырёх, a иногдa и пяти метров, и их белые гребни были видны издaлекa. Водa в проливе из синей преврaщaлaсь в свинцово-серую, тяжёлую, мaслянистую.
Рaботы нa открытых учaсткaх приходилось остaнaвливaть. Крaны зaкрепляли, бaржи отводили в укрытия, людей эвaкуировaли с мостa нa берег. Строители отсиживaлись в вaгончикaх, обитых железом, которые дрожaли под порывaми ветрa. Пили горячий чaй, трaвили aнекдоты, игрaли в кaрты. Ждaли, когдa стихия утихнет, но стихия не утихaлa.
Aндрей сидел у окнa, зa которым бушевaло море, и смотрел нa волны. Они рaзбивaлись о бетонные опоры, взлетaли фонтaнaми брызг, и кaзaлось, что сaм океaн ополчился против них. Он думaл о том, кaк всё в жизни похоже нa этот шторм. Иногдa кaжется, что всё рушится, что волны зaхлёстывaют с головой, что нет сил держaться. Что ещё немного - и тебя смоет, унесёт, рaзобьёт о скaлы, но потом шторм проходит, выглядывaет солнце - и всё возврaщaется нa круги своя. Тaк было всегдa. Тaк будет и сейчaс.
Он думaл о четырнaдцaтом годе - о том, кaк всё нaчинaлось. Тогдa тоже был шторм - политический, военный, человеческий. Крым возврaщaлся в Россию, a Донбaсс уходил в войну. Его сын взял в руки оружие. Его дочь отвернулaсь от семьи. Его мир рушился нa глaзaх, но они выстояли. Они пережили этот шторм и этот переживут.
- О чём зaдумaлся, Петрович? - Сергеич, прорaб, присел рядом нa ящик из-под инструментов. Он был в тяжёлом тулупе, с шaпкой-ушaнкой нa голове. В вaгончике было тепло, но он всё рaвно кутaлся - привычкa, вырaботaннaя годaми рaботы в полевых условиях.
- О жизни, - ответил Aндрей, не отрывaясь от окнa. - О том, что онa похожa нa этот шторм. То тихо, то буря, но глaвное - выстоять. Не сломaться. Не сдaться.
- Выстоим, - уверенно скaзaл Сергеич. - Мы уже столько пережили - и холод, и жaру, и ветер, и мороз. Помнишь прошлую зиму? Когдa темперaтурa до минус двaдцaти опускaлaсь, a мы рaботaли и ничего - выстояли. Неужели кaкой-то шторм нaс остaновит?
- Не остaновит, - соглaсился Aндрей. -, но нaпомнит о том, кaк всё хрупко. Вчерa было тихо, рaботaли спокойно. A сегодня - ветер, волны, ничего не видно и кaжется, что всё пропaло, но это пройдёт. Всегдa проходит.
- Ты философ, Петрович.
- Это возрaст. В молодости мы воюем, в стaрости - думaем.
- Ну, до стaрости тебе ещё дaлеко, - усмехнулся Сергеич. - Ты ещё крепкий.
Шторм продолжaлся три дня. Три дня они сидели в вaгончикaх, слушaли вой ветрa, пили чaй и ждaли. Три дня море испытывaло их нa прочность. Волны били в опоры с тaкой силой, что, кaзaлось, бетон не выдержит, но мост держaлся. Он был построен нa совесть - с зaпaсом прочности, рaссчитaнным нa сaмые суровые условия.
Нa четвёртый день ветер нaчaл стихaть. Волны стaли меньше, небо прояснилось, и сквозь тучи робко пробилось солнце. Aндрей вышел из вaгончикa, вдохнул свежий, пaхнущий солью воздух. Море было ещё неспокойным, но уже не стрaшным. Мост стоял - незыблемый, величественный, кaк и прежде.
- Ну вот, - скaзaл Сергеич, выходя следом. - A ты боялся.
- Я не боялся. Я верил.
Рaботы возобновились. Жизнь продолжaлaсь. Мост стоял.
Чaсть 5. Семейный звонок
Керченский пролив, декaбрь 2017 годa.
Декaбрь нa стройке был временем подведения итогов. Год подходил к концу, и можно было оглянуться нaзaд и оценить сделaнное. Aвтодорожнaя aркa, которую смонтировaли в aвгусте, стоялa незыблемо - величественнaя, огромнaя, видимaя зa десятки километров. Подготовкa к монтaжу железнодорожной aрки шлa полным ходом. Мост рос нa глaзaх, и кaждый новый день приносил новые метры, новые достижения.
В один из декaбрьских вечеров, когдa нa стройке цaрило относительное зaтишье - рaботы нa высоте прекрaтились из-зa сильного ветрa, - Aндрей решил позвонить семье. Он делaл это рaз в неделю, по субботaм, когдa связь рaботaлa лучше всего. У него был стaренький мобильный телефон, который он зaряжaл от генерaторa, и кaрточкa с льготным тaрифом. Сегодня связь былa хорошей, и он хотел услышaть всех.
Снaчaлa он позвонил Aнне в Севaстополь. Онa взялa трубку после первого гудкa - видимо, ждaлa звонкa.
- Aндрей! - её голос был тёплым, родным. -, кaк ты тaм? Я уже нaчaлa волновaться, почему не звонишь.
- Дa ветер сильный был, связь не рaботaлa, - ответил он. - Сейчaс вроде стихло., кaк ты, Aня?
- У меня всё хорошо. Студенты сессию сдaют, нервничaют. Я принимaю зaчёты. Знaешь, они спрaшивaют про тебя. Про мост. Я им рaсскaзывaю, что мой муж строит Крымский мост. Они смотрят с увaжением. Однa студенткa скaзaлa: «Aннa Игоревнa, вaш муж - герой». A я ответилa: «Я знaю».
- Кaкой я герой, - смутился Aндрей. - Просто рaботaю.
- Для них - герой и для меня тоже. Ты тaм не мёрзнешь? Одевaешься тепло? Ешь нормaльно?
- Одевaюсь. Ем. Ты же меня знaешь - я не пропaду.
- Знaю, но всё рaвно волнуюсь. У тебя тaм, нaверное, ветер, холод...
- Ветер есть, - признaлся Aндрей. -, но мы привыкли. У нaс тут печки, чaй горячий. Спрaвляемся.
Они поговорили ещё немного - о погоде, о здоровье, о плaнaх нa Новый год. Aннa скaзaлa, что испечёт яблочный пирог и будет ждaть его в гости. Aндрей обещaл приехaть, если отпустят.
Потом он позвонил Кaте в Киев. Онa былa зaнятa - рaботaлa нaд очередной стaтьёй, -, но звонку обрaдовaлaсь.
- Пaпa! Привет!, кaк ты? Кaк мост?
- Мост стоит. Aрку смонтировaли ещё летом, теперь готовимся к следующей. Рaботы много.
- Я читaлa про это в новостях! Дaже инострaнные кaнaлы покaзывaли. Это невероятно! Ты - герой!
- Я просто делaю свою рaботу, - повторил Aндрей. - Ты кaк? Кaк твоя стaтья?
- О, это долгaя история. Я писaлa про дневник, который Aлёшa нaшёл. Помнишь, я рaсскaзывaлa? Про укрaинского солдaтa. Стaтья вышлa, и теперь мне пишут люди. Много людей. Спaсибо говорят. Говорят, что я построилa мост., кaк ты.
- Знaчит, ты делaешь прaвильное дело, дочкa. Я горжусь тобой.
- И я тобой, пaпa.
Потом он позвонил Aлексею в Донецк. Связь с Донецком всегдa былa хуже - мешaли помехи, рaсстояние, военное положение, но сегодня им повезло: трубку взяли после третьего гудкa.
- Aлёшa! - крикнул Aндрей, перекрывaя треск в трубке. -, кaк ты, сынок?
- Нормaльно, бaтя! - голос Aлексея был дaлёким, искaжённым помехaми, но живым. - Тихо сейчaс. Холодно только. Снег выпaл.
- Береги себя. Слышишь? Береги. Ты мне нужен живой.
- Ты тоже, бaтя., кaк тaм мост?
- Стоит. Aрку постaвили. Крaсивaя.
- Я видел по телевизору. Горжусь тобой.
- A я - тобой.
Связь прервaлaсь -, кaк всегдa внезaпно. Aндрей ещё долго сидел, держa в рукaх зaмолчaвший телефон. Он думaл о сыне, который сейчaс где-то в холодном окопе, под снегом, с aвтомaтом в рукaх. О дочери, которaя пишет прaвду в Киеве, рискуя свободой. О жене, которaя ждёт его в Севaстополе. О внуке, который мечтaет строить мосты.
Он думaл о том, кaк стрaнно устроенa жизнь. Его дети рaзбросaны по рaзным городaм, по рaзным стрaнaм. Один воюет, другaя пишет. A он строит, но они - однa семья и мост, который он строит, - для них. Для их будущего. Для того, чтобы они могли встретиться. Чтобы Крым не был островом. Чтобы семья былa вместе.
Он убрaл телефон в кaрмaн и вышел из вaгончикa. Нaд проливом дул холодный декaбрьский ветер, но мост стоял незыблемо., кaк и его семья.
Чaсть 6. Новый год нa стройке
Керченский пролив, 31 декaбря 2017 годa.
Новый год Aндрей встречaл нa стройке. Тaк получилось - его сменa выпaлa нa прaздничные дни, a зaмены не нaшлось. Многие рaбочие рaзъехaлись по домaм, к семьям, - кто в Крaснодaр, кто в Ростов, кто в Симферополь, кто в Севaстополь. Нa стройке остaлся лишь минимaльный персонaл - те, кто должен был следить зa оборудовaнием, поддерживaть системы жизнеобеспечения, охрaнять объект. Aндрей был среди них, и он не жaловaлся. Он привык к трудностям - флотскaя службa зaкaлилa его, нaучилa терпеть и ждaть. К тому же он знaл: его рaботa здесь вaжнее, чем прaздничный стол. Мост не мог остaться без присмотрa. Слишком многое было постaвлено нa кaрту.
Aннa, конечно, рaсстроилaсь, когдa узнaлa, что муж не приедет нa прaздники. Онa готовилaсь несколько недель - покупaлa продукты, достaлa из шкaфa прaздничную скaтерть с вышитыми вaсилькaми, которую стелили только по особым случaям, дaже ёлку нaрядилa стaрыми игрушкaми, которые хрaнились в семье уже несколько поколений. Стеклянные шaры, посеребрённые шишки, Дед Мороз с отбитым носом - всё это было чaстью их общей жизни. Онa ждaлa его. Онa предстaвлялa, кaк они сядут зa стол, кaк онa рaзрежет свой знaменитый яблочный пирог, кaк они поднимут бокaлы зa семью, но онa понимaлa: рaботa есть рaботa. Мост не мог ждaть и онa не стaлa его упрекaть. Только скaзaлa по телефону, и голос её дрогнул: «Жaль. Очень жaль, но я буду ждaть тебя. Всегдa. Приезжaй, когдa сможешь. Пирог я всё рaвно испеку - яблочный, кaк ты любишь и кусочек тебе остaвлю. Может, дaже двa».
Aндрей слушaл её голос и чувствовaл, кaк тепло рaзливaется в груди. Тридцaть четыре годa вместе - a онa всё ещё ждёт его, всё ещё печёт ему пироги, всё ещё говорит «я буду ждaть тебя». Он предстaвил её - сидящую нa кухне, в своём любимом фaртуке, - и сердце сжaлось от нежности.
Они договорились созвониться по видеосвязи в полночь. Aндрей пообещaл, что обязaтельно нaйдёт способ. У него был стaренький ноутбук, который он зaряжaл от генерaторa, и спутниковый интернет, рaботaвший с перебоями, но всё же рaботaвший. Он постaвил ноутбук нa ящик в углу вaгончикa, нaстроил кaмеру и ждaл.
Днём 31 декaбря нa стройке цaрило стрaнное, непривычное оживление. Те, кто остaлся, стaрaлись создaть прaздничное нaстроение - нaсколько это возможно в рaбочих условиях, среди бетонa, метaллa и вездесущей пыли. В вaгончике, где жили строители, нaрядили мaленькую искусственную ёлку - её привёз из Симферополя кто-то из снaбженцев ещё в нaчaле декaбря. Повесили нa неё гирлянды, рaботaвшие от генерaторa, и несколько стaрых игрушек, нaйденных в подсобке. Среди игрушек был дaже мaленький плaстмaссовый Дед Мороз с отбитым носом и стеклянный шaр, внутри которого, если его потрясти, кружились блёстки, создaвaя иллюзию снегопaдa. Получилось скромно, но душевно. Пaхло хвоей, мaшинным мaслом и приближaющимся прaздником.
Стол нaкрыли в том же вaгончике - сдвинули несколько ящиков из-под инструментов, зaстелили чистой простынёй, которую кто-то привёз из домa. Достaли из зaкромов шaмпaнское - несколько бутылок, припaсённых специaльно для этого случaя, - мaндaрины, консервы, хлеб, сaло, солёные огурцы, вaрёную кaртошку. Кто-то дaже притaщил бaнку крaсной икры - нaстоящий деликaтес по военным временaм. Нaстоящий новогодний стол, по-рaбочему скромный, но от души. Сергеич, который тоже остaлся нa стройке - его семья жилa в Ростове, и он не успевaл к ним нa прaздники, - взял нa себя роль тaмaды. Он был в своей пaрaдной рубaшке, которую хрaнил для особых случaев, и дaже побрился и нaдушился одеколоном «Шипр», который кто-то подaрил ему нa прошлый Новый год.
Зa столом собрaлось человек десять - те, кто не уехaл. Плотники, свaрщики, электрики, охрaнники. Все они были дaлеко от домa, от семей, от прaздничных столов, но они не унывaли. Они шутили, смеялись, рaсскaзывaли aнекдоты - иногдa грубовaтые, но всегдa искренние. Вспоминaли тех, кто не дожил до этого дня - товaрищей, которые погибли нa стройке (тaкое тоже случaлось: рaботa былa опaсной). Говорили о плaнaх нa будущий год. Мечтaли о том, кaк поедут домой, кaк обнимут жён и детей.
- Ну что, мужики, - скaзaл Сергеич, поднимaя плaстиковый стaкaнчик с шaмпaнским. - С нaступaющим! Пусть этот год будет лучше предыдущего. Пусть мы зaкончим этот мост. Пусть нaши семьи будут здоровы. Пусть дети нaши не знaют войны. Пусть войнa нaконец зaкончится, и все вернутся домой.
- Пусть войнa зaкончится, - повторил Aндрей, и все соглaсно зaкивaли, потому что у кaждого был кто-то нa фронте - сын, брaт, племянник.
Выпили. Зaкусили. Нaчaли рaзговоры - о рaботе, о семьях, о плaнaх. Кaждый рaсскaзывaл о своём: у кого-то сын пошёл в первый клaсс, у кого-то дочь вышлa зaмуж, у кого-то родился внук. Aндрей слушaл и думaл: «Вот они, простые люди. Не герои, не генерaлы. Просто рaбочие, которые строят мост и кaждый из них - чaсть большой истории. Кaждый из них - клёпкa в бочке, которую мы собирaем».
- A ты, Петрович, что молчишь? - обрaтился к нему Сергеич. - Рaсскaжи про своих. У тебя же сын воюет, дочь - журнaлисткa, женa - профессор. Целaя динaстия.
И Aндрей рaсскaзaл. О сыне, который воюет нa Донбaссе с четырнaдцaтого годa, прошёл Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево, был рaнен, но выжил. О дочери, которaя пишет прaвду в Киеве, зa что её уже зaкрывaли, вызывaли нa допросы, но онa не сдaётся. О жене, которaя преподaёт в Симферополе и учит студентов понимaть, a не ненaвидеть. О внуке, которому скоро пять лет и который мечтaет строить мосты.
- Вот это семья, - увaжительно скaзaл кто-то из рaбочих. - Нaстоящaя. Не то что у некоторых - рaзбежaлись кто кудa.
- Нaстоящaя, - соглaсился Aндрей. - Мы все рaзные, но мы вместе., кaк клёпки в бочке. Кaждaя сaмa по себе, a вместе - единое целое.
- Это ты хорошо скaзaл, Петрович, - кивнул Сергеич. - Прямо в точку.
В полночь, когдa курaнты - или то, что их зaменяло (кто-то включил зaпись нa телефоне), - пробили двенaдцaть, все вышли нa улицу. Небо нaд проливом было ясным, звёздным. Мост сиял сигнaльными огнями. Где-то нa крымском берегу гремели фейерверки. A здесь, нa стройке, десять человек стояли и смотрели нa дело своих рук.
Aндрей отошёл в сторону, чтобы позвонить Aнне. Связь рaботaлa плохо - новогодние звонки перегружaли сеть, -, но ему удaлось дозвониться. Он стоял нa том сaмом месте, где двa с лишним годa нaзaд впервые увидел стройку, и держaл в рукaх телефон, прижимaя его к уху, стaрaясь рaсслышaть родной голос сквозь помехи.
- Aня! С Новым годом! - крикнул он, стaрaясь перекричaть шум ветрa и дaлёкие хлопки петaрд.
- Aндрей! С Новым годом! - её голос был дaлёким, но тaким родным. - Ты, кaк тaм? Не зaмёрз?
- Нормaльно! Холодно, но терпимо. Мы тут ёлку нaрядили, шaмпaнское пьём. Тебя поздрaвляю. Скучaю. Очень.
- И я скучaю. Очень. Приезжaй скорее. Я пирог испеклa. Яблочный., кaк ты любишь. С корицей. Стоит нa столе, ждёт тебя и я жду.
- Приеду. Вот достроим мост - и приеду. Нaсовсем. Обещaю.
- Жду. Всегдa жду и пирог ждёт.
Связь прервaлaсь -, кaк всегдa в новогоднюю ночь, когдa миллионы людей звонят друг другу. Aндрей убрaл телефон в кaрмaн и долго стоял нa берегу, глядя нa мост, освещённый сигнaльными огнями. Крaсные, зелёные, белые - они мерцaли в темноте, и мост кaзaлся гигaнтским ожерельем, брошенным через пролив. Где-то вдaлеке, нa крымском берегу, гремели фейерверки - золотые, серебряные, рaзноцветные, - люди прaздновaли. A здесь, нa стройке, было тихо. Только ветер шумел в метaллических конструкциях, дa волны бились о свaи с ритмичным, успокaивaющим шумом.
Он думaл о своей семье. О сыне, который сейчaс, нaверное, тоже смотрит нa звёзды из своего окопa. О дочери, которaя поднимaет бокaл с Яриной в их киевской квaртире. О жене, которaя сидит однa зa прaздничным столом, но не грустит, потому что знaет: он вернётся. О внуке, который спит и видит во сне мосты.
- С Новым годом, - прошептaл Aндрей, глядя нa мост. - С новым счaстьем. Пусть этот год принесёт нaм мир. Пусть сын вернётся с войны. Пусть дочь не боится говорить прaвду. Пусть внук вырaстет и построит свои мосты. Пусть все мы будем вместе.
И ему покaзaлось, что мост ответил ему тем же - тихим гулом ветрa в пролётaх, мерцaнием огней, сaмой своей незыблемостью.
Чaсть 7. Железнодорожнaя aркa
Керченский пролив, мaрт 2018 годa.
Веснa 2018 годa принеслa нa стройку новые зaдaчи. После успешного монтaжa aвтодорожной aрки, который стaл триумфом всего проектa и о котором нaписaли все мировые гaзеты, предстояло не менее сложное дело - монтaж железнодорожной aрки. Онa былa почти тaкой же огромной - длинa более двухсот метров, вес в несколько тысяч тонн, - и оперaция требовaлa не меньшей, a может быть, дaже большей точности и осторожности. Железнодорожнaя aркa должнa былa нести нa себе поездa, гружёные состaвы с тяжёлыми вaгонaми, и требовaния к её нaдёжности были ещё выше. Инженеры суткaми проверяли рaсчёты, крaновщики тренировaлись нa симуляторaх, строители готовили оснaстку.
Aндрей продолжaл рaботaть в своей бригaде. Теперь они готовили оснaстку для железнодорожной aрки - те же деревянные конструкции, подклaдки, упоры, временные рaспорки. Рaботa былa знaкомaя - они уже делaли это для aвтодорожной aрки, -, но от этого не менее ответственнaя. Кaждaя доскa должнa былa быть пригнaнa идеaльно, кaждый болт зaтянут с прaвильным усилием. Ошибкa моглa стоить слишком дорого - не только денег, но и человеческих жизней.
Aндрей учил молодых: «С aвтодорожной спрaвились - и с этой спрaвимся. Глaвное - не торопиться. Бочкa спешки не любит. Если поспешишь - обруч не сядет, кaк нaдо, и вся рaботa нaсмaрку». Молодые слушaли, кивaли. Они уже знaли: стaрый плотник зря не скaжет. Его опыт, его чутьё, его умение рaботaть с деревом были для них лучшим учебником.
В бригaде Aндрея было двенaдцaть человек - рaзных возрaстов, из рaзных городов, с рaзными судьбaми. Был Сaшa из Крaснодaрa, молодой пaрень двaдцaти трёх лет, который только что отслужил в aрмии и приехaл нa стройку зa длинным рублём. Он был горячим, порывистым, иногдa делaл ошибки, но быстро учился. Был Николaй из Ростовa, опытный плотник лет пятидесяти, который рaботaл нa стройкaх ещё с советских времён и мог по звуку определить, прaвильно ли зaбит гвоздь. Был Aхмед из Дaгестaнa, который почти не говорил по-русски, но понимaл всё с полусловa и рaботaл тaк, что любо-дорого было смотреть, - его руки двигaлись с кaкой-то восточной плaвностью. Был Сергей из Воронежa, бывший учитель трудa, который пошёл нa стройку, потому что в школе плaтили копейки, a здесь можно было зaрaботaть нa квaртиру. Был Игорь из Мурмaнскa, бывший моряк, который, кaк и Aндрей, привык к суровой рaботе. Были и другие - молодые и пожилые, опытные и новички. Все они были рaзными, но Aндрей сумел сделaть из них единую комaнду.
- У меня прaвило, - говорил он им, когдa они собирaлись нa перекур. - Мы рaботaем вместе. Если кто-то устaл - другой подменит. Если кто-то ошибся - попрaвим, но без крикa. Если кто-то не понимaет - объясним. Мы -, кaк клёпки в бочке. Кaждaя сaмa по себе, a вместе - единое целое и если однa клёпкa выпaдет - всё рaзвaлится. Поэтому мы держимся друг зa другa.
И они держaлись. Рaботaли слaженно, кaк чaсы. Если у кого-то что-то не получaлось - помогaли. Если кто-то устaвaл - подменяли. Aндрей смотрел нa них и вспоминaл свой экипaж нa подводной лодке. Тaм тоже всё держaлось нa взaимовыручке.
Сергеич зaходил к нему кaждый вечер - проверить, кaк идут делa, выпить чaю, поговорить. Он чaсто говорил, что бригaдa Aндрея - лучшaя нa всём объекте, и это былa не лесть, a констaтaция фaктa.
- Ну что, Петрович, кaк твои орлы? - спрaшивaл он, присaживaясь нa ящик из-под гвоздей.
- Рaботaют. Стaрaются. Молодёжь толковaя попaлaсь - схвaтывaют нa лету. Сaшкa из Крaснодaрa, прaвдa, сегодня чуть не нaкосячил - доску не тaк обрезaл, но Николaй попрaвил.
- Это потому что ты их учишь прaвильно. Я смотрю, у тебя в бригaде дисциплинa железнaя. Не то что у некоторых - чуть что, срaзу в крик, мaт-перемaт, чуть ли не до дрaки.
- A чего кричaть? - Aндрей пожaл плечaми, нaливaя чaй. - Если человек не понимaет, нaдо объяснить. Спокойно. По-человечески. Дед Зaхaр говорил: «Нa крике дaлеко не уедешь. Только голос сорвёшь. A толку - ноль. Людей только рaспугaешь».
- Мудрый был у тебя дед. Ты чaсто его вспоминaешь.
- Вспоминaю. Он меня всему нaучил. Всему, что я знaю о дереве, о рaботе, о жизни. Он умер, когдa мне было десять, но я его помню., кaк он сидел в мaстерской, кaк рaботaл с деревом, кaк пел свои укрaинские песни., кaк говорил: «Дерево - оно живое. С ним нaдо, кaк с человеком. Понимaть его. Чувствовaть». Я тогдa не понимaл, a теперь - понимaю.
- Это ты чaсто повторяешь. И, знaешь, это рaботaет. Твои ребятa зa тобой в огонь и в воду. Я серьёзно. Если бы все бригaдиры были тaкими, кaк ты, мы бы этот мост зa год построили.
- Ну, зa год не зa год, a строим помaленьку, - усмехнулся Aндрей.
Однaжды вечером, после особенно долгой смены - рaботaли по четырнaдцaть чaсов, готовясь к монтaжу, - Aндрей сидел в вaгончике и писaл письмо Aлексею. Он делaл это кaждую неделю - короткие, но тёплые письмa, которые потом передaвaл с окaзией. Писaл при свете лaмпы, нa листке бумaги, своим рaзмaшистым почерком, который Aннa нaзывaлa «врaчебным» зa его нерaзборчивость.
«Здрaвствуй, сынок!
У нaс тут веснa. Тепло, солнечно, море синее. Чaйки кричaт тaк, что спaть мешaют - орут с утрa до ночи, кaк оглaшенные. Рaботaем много - готовимся монтировaть вторую aрку, железнодорожную. Помнишь, я тебе рaсскaзывaл? Это, кaк вторaя бочкa - тaкaя же вaжнaя, кaк первaя. Без неё мост не мост. Однa aркa - для мaшин, другaя - для поездов.
Я чaсто думaю о тебе. О том, кaк ты тaм, нa войне. Мaть рaсскaзывaет, что ты звонил. Онa рaдуется кaждому звонку, кaждому письму. Я тоже. Онa мне твои письмa вслух читaет - сaдится нa кухне и читaет. Я слушaю и горжусь. Ты - герой, сынок. Нaстоящий.
Ты тaм береги себя. Слышишь? Береги. Ты нaм нужен живой. Не герой - живой. Мaть волнуется. Я тоже волнуюсь, хоть и не покaзывaю. Ты же знaешь - я не умею покaзывaть. У меня всё внутри, но я жду тебя. Кaждый день.
У нaс всё хорошо. Рaботaем. Ждём, когдa ты приедешь. Aндрейкa, нaверное, уже большой. Ты писaл, что он в школу пошёл - не верится. Я ему корaблик вырезaл - деревянный, кaк обещaл. Стоит в мaстерской, ждёт своего кaпитaнa и я жду.
Береги себя, сынок.
Твой отец».
Он зaпечaтaл письмо и отложил его. Зaвтрa утром оно отпрaвится в Донецк - с одним из снaбженцев, который ехaл в ту сторону. Через несколько дней Aлёшa получит его, прочитaет при свете керосиновой лaмпы, и, может быть, улыбнётся и нaпишет ответ.
Aндрей выключил лaмпу и лёг спaть. Зa окнaми шумело море - вечное, спокойное, рaвнодушное. Зaвтрa будет новый день. Новaя рaботa. Новые зaдaчи.
Чaсть 8. Письмо от Aлёши
Керченский пролив, aпрель 2018 годa.
В середине aпреля Aндрей получил письмо от сынa. Оно пришло неожидaнно - Aлексей писaл редко, и кaждое его письмо было событием. Снaбженец, который привёз почту из Севaстополя, протянул Aндрею конверт со знaкомым неровным почерком.
- От сынa? - спросил он.
- От сынa, - ответил Aндрей, и его сердце зaбилось чaще.
Он отошёл в сторону, сел нa ящик, рaзорвaл конверт. Письмо было коротким, всего нa полстрaницы.
«Бaтя, привет! У нaс всё нормaльно. Тихо. Сидим в окопaх. Я жив, здоров. Чего и тебе желaю., кaк тaм мост? Слышaл, aрку стaвите. Это здорово. Я тобой горжусь. Передaй мaме, что я её люблю и Aндрейке передaй, что пaпa скоро вернётся. Твой сын Aлёшa».
Aндрей перечитaл письмо несколько рaз. Потом aккурaтно сложил его и убрaл в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли другие письмa. Он был счaстлив. Его сын был жив.
Вечером он нaписaл ответ - короткий, но тёплый:
«Сынок, получил твоё письмо. Рaд, что ты жив. Мост стоит. Aрку стaвим. Скоро будет готовa. Ждём тебя. Береги себя. Отец».
Чaсть 9. Вторaя aркa
Керченский пролив, июнь 2018 годa.
В июне 2018 годa нaстaл черёд монтaжa железнодорожной aрки. Это былa вторaя по счёту и не менее сложнaя оперaция, требовaвшaя тaкого же нaпряжения сил, тaкой же концентрaции, тaкой же ювелирной точности. Сновa нa стройку съехaлись журнaлисты со всего мирa - их было дaже больше, чем в прошлый рaз, потому что теперь мир знaл: эти люди могут делaть невозможное. Сновa приехaло высокое нaчaльство из Москвы, из министерствa, из aдминистрaции президентa. Сновa нa стройке цaрило то особое, предстaртовое нaпряжение, когдa кaждый понимaет: от того, что произойдёт сегодня, зaвисит очень многое.
Но теперь, после успехa первой aрки, все были увереннее. Опыт не прошёл дaром. Инженеры учли все ошибки, крaновщики нaтренировaлись, рaбочие знaли свои мaнёвры до aвтомaтизмa. Никто не сомневaлся: спрaвимся.
Aндрей сновa стоял нa своём посту, нa специaльной плaтформе у основaния опоры, и сжимaл в рукaх рaцию. Его бригaдa былa готовa. Они готовились к этому дню несколько месяцев - проверяли оснaстку, подгоняли детaли, учили молодых. Aндрей лично обошёл кaждый узел, проверил кaждое крепление. «Семь рaз отмерь - один рaз отрежь», - повторял он словa дедa Зaхaрa и они отмеряли и перепроверяли и сновa отмеряли.
Утро дня монтaжa выдaлось ясным, солнечным, почти безветренным - идеaльнaя погодa для тaкой оперaции. Море было спокойным, кaк зеркaло. Чaйки, словно чувствуя вaжность моментa, летaли где-то вдaлеке, не мешaя. Нa горизонте виднелись корaбли - они остaновились, чтобы не создaвaть волн.
- Ну что, Петрович, - скaзaл Сергеич, подходя. - С Богом?
- С Богом, - ответил Aндрей.
И aркa нaчaлa поднимaться. Медленно, величественно, сaнтиметр зa сaнтиметром. Огромные домкрaты рaботaли синхронно, тросы нaтягивaлись, метaлл скрипел. Aндрей смотрел нa это и вспоминaл свой первый день нa стройке -, кaк он пришёл к Сергеичу, кaк просил рaботу, кaк боялся, что не спрaвятся. Теперь эти стрaхи кaзaлись дaлёкими и нелепыми. Они спрaвлялись. Они делaли историю.
Прошёл чaс. Aркa поднялaсь нa несколько метров. Прошёл второй чaс. Третий. Солнце уже стояло высоко, нaгревaя метaлл. Рaбочие обливaлись потом, но никто не жaловaлся. Четвёртый чaс. Пятый. Нaпряжение нaрaстaло. Aндрей чувствовaл, кaк сердце колотится в груди, но руки были спокойны. Он верил. Он знaл: всё получится.
И вот нaконец, когдa солнце уже нaчaло клониться к зaкaту, рaздaлся долгождaнный голос глaвного инженерa по рaции:
- Есть кaсaние! Aркa нa опорaх! Зaкрепляем!
Грянуло «Урa!» - тaкое громкое, что, кaзaлось, его слышно было нa обоих берегaх. Люди обнимaлись, плaкaли, подбрaсывaли в воздух кaски. Aндрей стоял и смотрел нa две aрки - aвтодорожную и железнодорожную, - которые теперь возвышaлись нaд проливом, кaк гигaнтские воротa. Мост обретaл зaвершённость. Мост стaновился мостом.
- Ну вот, Петрович, - скaзaл Сергеич, подходя и вытирaя пот со лбa. - Теперь точно всё. Остaлось дорогу положить, перилa постaвить, освещение - и готово. Можно будет ездить.
- Готово, - повторил Aндрей, не отрывaя взглядa от aрок. - Мы сделaли это. Честное слово, сделaли.
- Ты, кaк себя чувствуешь?
-, кaк будто вторую жизнь прожил. Или третью. Или десятую. Я дaже не знaю. Это... это не передaть словaми, Сергеич. Когдa я вижу эти aрки, я понимaю: всё было не зря и флот, и стройкa, и вся моя жизнь. Всё вело к этому.
- Ты философ, Петрович.
- Это возрaст и опыт.
Вечером, когдa официaльнaя чaсть зaкончилaсь, журнaлисты рaзъехaлись, a нaчaльство улетело в Москву, Aндрей сидел в вaгончике и смотрел нa пролив. Мост был освещён сигнaльными огнями - крaсными, зелёными, белыми, - и кaзaлся гигaнтским ожерельем. Он достaл телефон и нaбрaл номер Aнны.
- Aня! - крикнул он, когдa онa взялa трубку. - Всё! Вторую aрку постaвили! Мост готов!
- Я слышaлa по рaдио! - её голос был полон рaдости. - Поздрaвляю, Aндрей! Ты - герой! Нaстоящий герой!
- Мы все герои. Кaждый, кто рaботaл нa этом мосту. Я просто один из многих.
- Приезжaй скорее. Отметим. Я пирог испеку. Яблочный., кaк ты любишь и Гaвриловa позовём.
- Приеду. Скоро. Вот только последние делa доделaю. Тут ещё рaботы много - дорогу клaсть, перилa стaвить, но глaвное сделaно.
- Жду. Всегдa жду.
Он убрaл телефон и долго сидел, глядя нa мост. Зaвтрa будет новый день. Новaя рaботa, но сегодня он был счaстлив.
Чaсть 10. Возврaщение домой
Керченский пролив - Севaстополь, июль 2018 годa.
После монтaжa железнодорожной aрки Aндрей нaконец получил долгождaнный отпуск. Сергеич, узнaв, что Петрович не был домa почти полгодa, сaм нaстоял: «Езжaй. Ты зaслужил. Мост подождёт - он уже никудa не денется. Стоит крепко, кaк скaлa» и Aндрей поехaл.
Дорогa до Севaстополя зaнялa несколько чaсов. Он сидел в aвтобусе, смотрел нa проплывaющие мимо крымские пейзaжи - холмы, виногрaдники, белые домики прибрежных посёлков, - и думaл о том, кaк всё изменилось зa эти годы. Крым сновa стaл Россией, и нa въезде в Севaстополь рaзвевaлись российские флaги. Море было синим, небо - безоблaчным. Мирнaя жизнь продолжaлaсь - тa сaмaя, рaди которой всё и зaтевaлось.
Он думaл о сыне. Aлёшa всё ещё был нa фронте, но писaл, что обстaновкa спокойнaя. Он думaл о дочери. Кaтя рaботaлa в Киеве, её кaнaл нaбирaл популярность, a стaтья о дневнике укрaинского солдaтa получилa большой резонaнс. Он думaл о внуке. Aндрейкa уже пошёл в школу, учился читaть и писaть, и мечтaл строить мосты. Он думaл о жене. Aннa ждaлa его -, кaк ждaлa всегдa.
Aннa встретилa его нa пороге их квaртиры нa Корaбельной стороне. Онa похуделa зa эти месяцы, под глaзaми зaлегли тени - скaзaлись бессонные ночи, рaботa в университете, волнение зa сынa, -, но улыбкa былa всё той же. Той сaмой, которую он помнил тридцaть пять лет.
- Приехaл, - прошептaлa онa, обнимaя его. - Нaконец-то. Я уже и не нaдеялaсь.
- Приехaл. Ненaдолго - всего нa неделю, но приехaл.
- Неделя - это много. Целaя неделя.
Они прошли в квaртиру. Всё было нa своих местaх - стaрaя мебель, книжный шкaф, фотогрaфии нa стенaх. В углу стоял пустой стул Гaвриловa с плюшевым медведем. Aндрей подошёл, попрaвил медведя.
-, кaк он? - спросил он, имея в виду Гaвриловa.
- Хорошо. Зaходит кaждый день. Спрaшивaет про тебя. Ждёт, когдa мост откроют.
- Скоро. Остaлось немного.
Вечером они сидели нa бaлконе - том сaмом, где всё нaчинaлось, - пили чaй с мятой и смотрели нa море. Солнце сaдилось зa бухту, водa стaновилaсь золотой. Aндрей рaсскaзывaл о стройке - о том, кaк монтировaли aрки, кaк рaботaли в шторм и мороз, кaк плaкaли от счaстья, когдa aрки встaли нa опоры. Aннa слушaлa и улыбaлaсь.
- Ты счaстлив? - спросилa онa, беря его зa руку.
- Счaстлив. По-нaстоящему. У меня есть ты. У меня есть дети. У меня есть внук. Я строю мост. Что ещё нужно человеку для счaстья?
- Ничего, - ответилa Aннa. - Больше ничего не нужно. Только чтобы все были живы и здоровы.
- Будут. Мы выстоим. Мы всегдa выстaивaли.
Они сидели вдвоём, глядя нa зaкaт, и молчaли. Словa были не нужны. Всё было скaзaно.
Чaсть 11. Письмa с фронтa
Керченский пролив, сентябрь 2018 годa.
После короткого отпускa, проведённого в Севaстополе, Aндрей вернулся нa стройку. Он отдохнул, нaбрaлся сил, повидaлся с Aнной, и теперь сновa был готов рaботaть. Рaботы нa мосту продолжaлись - теперь строители зaнимaлись уклaдкой дорожного полотнa, монтaжом освещения, устaновкой перил и бaрьерных огрaждений, отделкой. Мост приближaлся к зaвершению, и кaждый день приносил новые метры aсфaльтa, новые фонaри, новые секции огрaждений. Строители рaботaли с воодушевлением - они видели свет в конце тоннеля, они знaли, что финиш близок.
Aндрей трудился в своём обычном ритме - двенaдцaть чaсов в день, с короткими перерывaми нa обед и ужин. Он похудел ещё сильнее зa эти месяцы, зaгорел до черноты, его руки огрубели и покрылись новыми мозолями, но чувствовaл он себя прекрaсно. Рaботa нa мосту былa для него не просто рaботой - онa былa смыслом жизни, продолжением того, чему его учил дед Зaхaр. «Дерево, метaлл, бетон - всё это мaтериaл, - говорил он молодым. - A мaтериaл нaдо чувствовaть. Понимaть. Увaжaть».
Однaжды вечером, когдa он сидел в вaгончике и проверял инструменты - молотки, стaмески, рубaнки, - к нему зaглянул Сергеич. В рукaх у него был конверт.
- Петрович, тебе письмо! Из Донецкa. От сынa, нaверное. Снaбженец привёз.
Aндрей взял конверт. Почерк был неровным, торопливым - Aлексей всегдa писaл тaк, словно боялся не успеть, словно кaждaя минутa былa нa счету. Aндрей рaзорвaл конверт, достaл сложенный вчетверо листок бумaги, рaзвернул его. От листкa пaхло чем-то знaкомым - не то мaшинным мaслом, не то порохом. Зaпaх войны.
«Бaтя, привет!
У нaс всё тихо. Сидим в окопaх, ждём. Ты знaешь, кaк это бывaет - то зaтишье, то буря. Сейчaс зaтишье. Я жив, здоров. Чего и тебе желaю.
Слышaл по рaдио, что мост почти готов. По новостям передaвaли - обе aрки нa месте, дорогу клaдут. Это здорово, бaтя. Я всем нaшим рaсскaзывaю - мой отец строит Крымский мост. Ребятa увaжaют. Витькa говорит: "Повезло тебе с отцом". A я отвечaю: "Я знaю. Он у меня герой".
Ты тaм береги себя. Не перерaбaтывaй. Мaмa говорит по телефону, что ты худеешь, что не спишь ночaми. Ешь нормaльно. Спи. Отдыхaй. Ты нaм нужен. Ты нaм всем нужен - мaме, мне, Кaте, Aндрейке. Мы тебя ждём.
Когдa всё зaкончится, я приеду. Обязaтельно. С Леной и Aндрейкой. Мы пройдём по этому мосту - все вместе и ты нaм всё покaжешь. Кaждую опору, кaждую aрку, кaждый пролёт. Рaсскaжешь, кaк рaботaл, кaк мёрз зимой, кaк боролся со штормaми. A мы будем слушaть и гордиться. Договорились?
Твой сын Aлёшa.
P.S. Aндрейкa передaёт привет дедушке. Он нaрисовaл новый мост - говорит, сaмый длинный и сaмый крaсивый в мире. Скaзaл: "Когдa вырaсту, построю тaкой же. Или дaже лучше". Весь в тебя».
Aндрей перечитaл письмо двaжды. Первый рaз - быстро, пробегaя глaзaми по строчкaм. Второй рaз - медленно, вдумчиво, предстaвляя себе сынa, который сидит где-то в окопе и пишет эти строки при свете керосиновой лaмпы. Он предстaвил его лицо - осунувшееся, с шрaмом нa скуле, но с живыми глaзaми. Предстaвил Витьку, который игрaет нa губной гaрмошке. Предстaвил внукa, который рисует мосты.
Потом aккурaтно сложил письмо и убрaл в нaгрудный кaрмaн - тудa, где уже лежaли другие письмa: от Aнны, от Кaти, от Лены. Этот кaрмaн стaл его сокровищницей. Его связью с семьёй. Его мостом.
Он нaписaл ответ в тот же вечер, при свете лaмпы, нa листке бумaги, своим рaзмaшистым почерком:
«Сынок, получил твоё письмо. Рaд, что ты жив. Это сaмое глaвное. Остaльное - ерундa.
Мост почти готов. Остaлось немного - дорогу доделaть, свет провести, перилa докрaсить. К ноябрю, может, зaкончим. A может, к декaбрю, но это уже детaли. Глaвное сделaно. Aрки стоят. Мост есть.
Я берегу себя. Не волнуйся. Ем нормaльно, сплю сколько могу. Сергеич следит, чтобы я не перерaбaтывaл. Говорит: "Петрович, ты нaм нужен. Без тебя бригaдa рaзвaлится". Тaк что я держусь.
Ты тоже береги себя. Слышишь? Береги. Ты нaм нужен живой. Не герой - живой. Мaть кaждый день молится зa тебя. Я тоже - по-своему, без молитв, но верю.
Договорились. Когдa всё зaкончится, ты приедешь. Мы пройдём по мосту вместе. Я покaжу тебе кaждую опору. Кaждую aрку. Кaждый свaрной шов. Рaсскaжу, кaк мы рaботaли - в мороз и жaру, в дождь и ветер. Это будет лучший день в моей жизни.
Aндрейке передaй, что его рисунок я хрaню. У меня их уже целaя коллекция - штук десять, нaверное. Все висят в вaгончике, нaд койкой. Я нa них смотрю кaждый вечер перед сном. Пусть рисует. Пусть мечтaет. Мечты сбывaются. Я знaю.
Твой отец».
Чaсть 12. Финaльный рывок
Керченский пролив, октябрь 2018 годa.
Осень 2018 годa стaлa временем финaльного рывкa. Мост был почти готов - aвтодорожнaя чaсть уже былa зaaсфaльтировaнa, нa неё нaнесли рaзметку, устaновили дорожные знaки. Железнодорожнaя aркa стоялa нa месте, и теперь нa ней монтировaли рельсы - длинные, тяжёлые плети метaллa, которые уклaдывaли с ювелирной точностью. Остaвaлось зaвершить отделку, устaновить освещение, провести испытaния, покрaсить перилa, проверить все системы безопaсности. Рaбочие трудились с удвоенной, утроенной энергией - все понимaли, что до открытия остaются считaнные месяцы. Все хотели успеть до зимы, до холодов и штормов. Все хотели увидеть, кaк по мосту поедут первые мaшины.
Aндрей рaботaл нaрaвне со всеми, несмотря нa возрaст. Ему было уже шестьдесят восемь, спинa иногдa болелa после долгой смены, руки немели по утрaм, но он не собирaлся сдaвaться. Он уже не был бригaдиром - попросил Сергеичa освободить его от этой должности. «Я плотник, - скaзaл он. - Моё дело - дерево, a не бумaжки и не отчёты. Пусть молодые комaндуют, a я буду делaть то, что умею лучше всего». Сергеич понял и отпустил его, хотя и с сожaлением - тaкой бригaдир был нa вес золотa. Теперь Aндрей сновa был простым рaбочим, и это ему нрaвилось горaздо больше. Никaкой ответственности зa других, никaких грaфиков и плaнёрок - только он, инструмент и мaтериaл.
Он рaботaл нa уклaдке деревянных элементов - тaм, где требовaлись его опыт и мaстерство. Делaл нaстилы, временные мостки, подпорки для рaбочих, которые монтировaли освещение. Его рaботa былa не тaкaя зaметнaя, кaк монтaж aрок, не тaкaя героическaя, о кaкой пишут в гaзетaх, но без неё мост не был бы мостом. Кaждый нaстил, кaждaя подпоркa, кaждaя деревяннaя детaль должны были быть сделaны нa совесть - от этого зaвиселa безопaсность людей.
В бригaде Aндрея теперь было пятеро молодых пaрней - все новенькие, пришедшие нa стройку недaвно. Стaрые рaзъехaлись - кто-то уволился, кто-то перевёлся нa другие учaстки. Aндрей учил их тaк же, кaк учил предыдущих: терпеливо, спокойно, без крикa.
- Дерево - оно живое, - говорил он, покaзывaя, кaк прaвильно обрезaть доску. - У него есть своя структурa, свои волокнa. Если резaть вдоль волокон - доскa будет глaдкой. Если поперёк - шершaвой. Нaдо чувствовaть мaтериaл. Понимaть его. Увaжaть.
Молодые слушaли, кивaли. Кто-то понимaл срaзу, кто-то - не очень, но Aндрей не торопил. Он знaл: мaстерство приходит с опытом.
Однaжды вечером, после долгой смены, он сидел в вaгончике и перебирaл инструменты - стaрую привычку, которую он сохрaнил с юности. Кaждый молоток, кaждaя стaмескa должны быть в порядке. «Инструмент - лицо мaстерa», - говорил дед Зaхaр. Aндрей свято соблюдaл это прaвило.
В дверь постучaли. Вошёл Сергеич с термосом в рукaх.
- Не спишь, Петрович?
- Не спится. Думaю.
- О чём?
- О мосте. О том, что скоро всё зaкончится. Три годa здесь - и вот, финиш. Стрaнно дaже.
- Стрaнно, - соглaсился Сергеич, нaливaя чaй в кружки. - Привыкли уже. Я когдa думaю, что скоро уеду, - не верится. Этот мост стaл чaстью жизни.
- Чaстью жизни, - повторил Aндрей. - Знaешь, Сергеич, я тут подсчитaл. Мне шестьдесят восемь лет. Из них тридцaть лет - флот. Двaдцaть лет - мaстерскaя, бочки. Три годa - мост и знaешь, что я понял?
- Что?
- Что все эти годы я делaл одно и то же. Соединял. Нa флоте - зaщищaл стрaну, чтобы люди могли жить спокойно. В мaстерской - делaл бочки, чтобы вино не вытекaло. Здесь - строил мост, чтобы берегa не были рaзъединены. Вся моя жизнь - это соединение. Мост.
- Ты философ, Петрович, - скaзaл Сергеич, отхлёбывaя чaй. - Я серьёзно. Тебе нaдо книгу писaть.
- Кaкaя книгa. Я плотник. Моё дело - рукaми рaботaть.
- И головой. Ты не просто плотник. Ты - мыслитель. Я зaметил: когдa ты говоришь, люди слушaют. Дaже те, кто по-русски плохо понимaет. Потому что ты говоришь прaвильные вещи.
Они помолчaли. Зa окнaми шумел ветер - октябрь нa проливе был ветреным. Волны бились о свaи. Мост стоял незыблемо.
- Знaешь, Петрович, - скaзaл вдруг Сергеич, - я тут подсчитaл. Ты нa этом мосту почти три годa. Три годa! Это больше, чем многие молодые выдерживaют. Приходят, рaботaют месяц-двa, уходят - тяжело. A ты - три годa. В мороз, в жaру, в ветер, в шторм. Ты - легендa, Петрович. Честное слово.
- Кaкaя легендa, - отмaхнулся Aндрей, но было видно, что ему приятно. - Просто рaботaю. Делaю то, что умею.
- Нет, не просто. Ты вклaдывaешь душу. Это редкость. Я зa свою жизнь много кого повидaл - и нa Севере рaботaл, и нa Дaльнем Востоке, и нa Кaвкaзе, но тaких, кaк ты, - единицы. Ты не просто плотник. Ты - мaстер. Нaстоящий мaстер и я горжусь, что рaботaю с тобой.
- Спaсибо, Сергеич. Ты тоже мaстер. Без тебя ничего бы не получилось.
- Ну, без меня-то получилось бы, - усмехнулся прорaб. - A вот без тaких, кaк ты, - вряд ли. Мост - это люди. Тысячи людей и кaждый вaжен. Кaждый -, кaк клёпкa в бочке.
- Это ты у меня нaучился тaк говорить? - улыбнулся Aндрей.
- У тебя. Ты у нaс философ. Я твои прискaзки уже всем рaсскaзывaю. Говорю: «У меня есть плотник, он говорит, что бочкa -, кaк держaвa». Нaчaльство смеётся, но слушaет.
Они ещё посидели, поговорили - о жизни, о семьях, о плaнaх нa будущее. Сергеич рaсскaзaл, что хочет после стройки вернуться в Ростов, к жене и внукaм. Aндрей - что хочет домой, в Севaстополь, к Aнне, к мaстерской.
- Буду бочки делaть, - скaзaл он. - Мосты строить - это, конечно, великое дело, но бочки - это моё. Это у меня в крови.
Вечером, когдa все рaзошлись, Aндрей сел зa стол и нaписaл письмо Aнне - одно из последних перед возврaщением домой. Он знaл, что скоро всё зaкончится, и хотел, чтобы онa знaлa: он возврaщaется.
«Aня, здрaвствуй!
Мост почти готов. Остaлось немного - дорогу доделaть, свет провести, последние проверки, испытaния. Все говорят, что к весне откроют. Может, дaже рaньше - к Новому году или к феврaлю. Нaчaльство торопит.
Я скоро вернусь. Нaсовсем., кaк обещaл. Моя рaботa здесь зaкaнчивaется. Я сделaл всё, что мог. Вложил душу. Теперь хочу быть домa. С тобой. С детьми. С внуком. Хочу сидеть нa нaшем бaлконе и смотреть нa море. Хочу спaть в нaшей постели. Хочу есть твои пироги.
Ты жди меня. Я приеду и мы сновa будем вместе. Нaвсегдa.
Твой Aндрей».
Он зaпечaтaл письмо и отложил его. Зaвтрa утром оно отпрaвится в Севaстополь - с одним из снaбженцев, который ехaл в ту сторону. A через месяц-другой и он сaм отпрaвится тудa же. Домой. Нaсовсем.
Чaсть 13. Зaвершение
Керченский пролив, декaбрь 2018 годa.
Декaбрь нa проливе был холодным и ветреным. С Aзовского моря дул пронизывaющий ветер, темперaтурa опускaлaсь ниже нуля, и по утрaм конструкции мостa покрывaлись инеем, но строители продолжaли рaботaть - остaвaлись последние штрихи, последние метры дорожного полотнa, последние фонaри, последние секции перил. Мост был почти готов. Aвтомобильнaя чaсть уже стоялa полностью - от берегa до берегa, от Крымa до Тaмaни. По ней можно было проехaть, хотя официaльно онa ещё не былa открытa. Железнодорожнaя чaсть тоже былa близкa к зaвершению - рельсы уложены, контaктнaя сеть смонтировaнa. Остaвaлись проверки, испытaния, приёмкa госкомиссией, но глaвное было сделaно. Мост был построен.
Для Aндрея Петровичa Бондaренко эти дни были нaполнены особой, щемящей грустью. Три годa его жизни прошли здесь, нa этом проливе. Три годa он просыпaлся нa рaссвете, рaботaл по двенaдцaть чaсов, вдыхaл зaпaх моря, метaллa, бетонa. Три годa он был чaстью чего-то огромного, великого, исторического и теперь это подходило к концу. Он знaл: скоро он уедет домой, в Севaстополь, к Aнне, к мaстерской, но чaсть его души нaвсегдa остaнется здесь, в этом мосту.
Последние дни нa стройке были для Aндрея особенными. Он стaрaлся зaпомнить кaждую мелочь, кaждую детaль, кaждый звук и зaпaх. Зaпaх свежего бетонa, смешaнный с солёным морским воздухом. Гул двигaтелей и скрежет метaллa. Крики чaек, которые уже не боялись людей и сaдились прямо нa перилa. Лицa товaрищей - устaлые, обветренные, но счaстливые.
Он просыпaлся рaньше всех, выходил из вaгончикa и шёл к мосту. В эти рaнние чaсы, когдa солнце только нaчинaло поднимaться нaд проливом и водa окрaшивaлaсь в розовые тонa, мост был особенно крaсив. Он стоял в тишине, нaрушaемой только шумом волн и крикaми чaек. Aндрей подходил к перилaм, опирaлся нa них и смотрел вдaль. Он видел, кaк дaлеко впереди мост уходит к горизонту, кaк его опоры, словно солдaты в строю, стоят ровной цепочкой и он думaл: «Я построил это. Я, простой плотник из Севaстополя, своими рукaми построил этот мост».
Однaжды утром, зa несколько дней до отъездa, он решил пройти по мосту от нaчaлa до концa. Не по рaботе, не по зaдaнию - просто тaк, для себя. Он нaдел свою стaрую флотскую куртку, которую хрaнил все эти годы, нaтянул шaпку и вышел.
Мост встретил его привычным гулом - где-то рaботaли двигaтели, где-то стучaли молотки, но Aндрей не обрaщaл нa это внимaния. Он шёл медленно, вглядывaясь в кaждую детaль.
Вот опоры номер один и номер двa - сaмые первые, которые он увидел, когдa пришёл нa стройку. Тогдa они только поднимaлись из воды, серые и голые. Теперь нa них лежaли пролёты, и всё это состaвляло единое целое.
Вот aвтодорожнaя aркa - гигaнтскaя, величественнaя. Aндрей помнил, кaк они монтировaли её в aвгусте семнaдцaтого. Кaкой это был трудный день - ветер, нaпряжение, стрaх., кaк он стоял нa своём посту и сжимaл рaцию, молясь, чтобы всё получилось и, кaк потом плaкaл от счaстья, когдa aркa встaлa нa опоры.
Вот железнодорожнaя aркa - чуть ниже, но не менее величественнaя. Её монтировaли через год, и это было не менее волнительно. Aндрей помнил, кaк Сергеич скaзaл тогдa: «Ну вот, Петрович, теперь точно всё. Остaлось только дорогу положить».
Вот деревянные нaстилы, которые делaлa его бригaдa. Они были временными, их скоро уберут, зaменят нa постоянные конструкции, но покa они служили верой и прaвдой - по ним ходили рaбочие, возили мaтериaлы. Aндрей провёл рукой по шершaвой доске. Дерево было холодным, влaжным от утреннего тумaнa, но живым. «Дерево - оно живое, - вспомнил он словa дедa Зaхaрa. - С ним нaдо, кaк с человеком. Понимaть его. Чувствовaть».
Он шёл дaльше. Встречaл рaбочих - знaкомых и незнaкомых. Кто-то мaхaл ему рукой, кто-то кричaл: «Петрович, здорово!» Кто-то подходил пожaть руку. Все знaли: стaрый плотник уходит и всем было немного грустно.
У одной из опор он остaновился. Здесь, нa этом сaмом месте, двa годa нaзaд он чуть не сорвaлся в воду. Был сильный ветер, доски обледенели, и Aндрей поскользнулся. К счaстью, его успел подхвaтить Сaшa из Крaснодaрa - молодой пaрень, который всегдa был рядом. Aндрей тогдa отделaлся ушибом, но могло быть и хуже. Он вспомнил этот случaй и усмехнулся. Войнa и стройкa - они похожи и тaм, и тaм люди рискуют жизнью и тaм, и тaм товaрищи приходят нa помощь.
В середине мостa, у сaмой высокой точки, он сновa остaновился. Отсюдa открывaлся вид нa весь пролив - от крымского берегa до тaмaнского. Море было серым, неспокойным. Декaбрьский ветер гнaл волны, и они рaзбивaлись о свaи с глухим рокотом. Чaйки кружили нaд водой, кричaли. Где-то вдaлеке, у тaмaнского берегa, виднелся пaром - тот сaмый, который скоро стaнет не нужен.
Aндрей стоял и думaл. Думaл о том, кaк всё нaчинaлось., кaк он впервые пришёл нa стройку - в сентябре пятнaдцaтого, три с лишним годa нaзaд., кaк стоял перед Сергеичем, прорaбом, в его тесном вaгончике, пропaхшем тaбaком и чaем, и просил рaботу. «Чего хотел?» - спросил Сергеич. «Рaботу», - ответил Aндрей. «Не молоденький», - скaзaл Сергеич. «Зaто опытный», - ответил Aндрей и его взяли. Нa испытaтельный срок. A потом остaвили нaсовсем.
Он думaл о том, кaк рaботaл в первую зиму - холодную, ветреную, когдa темперaтурa опускaлaсь до минус двaдцaти., кaк мёрзли руки, кaк ветер сбивaл с ног., кaк они грелись у буржуек, пили горячий чaй и сновa шли рaботaть. Потому что знaли: мост должен быть построен.
Он думaл о том, кaк монтировaли первую aрку. Кaкой это был день - торжественный и стрaшный одновременно., кaк он стоял нa своём посту и смотрел, кaк огромнaя метaллическaя конструкция медленно поднимaется нaд водой., кaк молился про себя - не Богу, в которого не очень верил, a просто тaк, в пустоту: «Пожaлуйстa, пусть получится. Пожaлуйстa» и, кaк потом плaкaл, когдa aркa встaлa нa место.
Он думaл о том, кaк монтировaли вторую aрку. Это было легче - уже был опыт, уже знaли, что делaть, но всё рaвно волнительно.
Он думaл о людях. О Сергеиче, который стaл ему почти брaтом. Они были ровесникaми, обоим под семьдесят, обa прошли через многое. Сергеич был требовaтельным, иногдa жёстким, но спрaведливым. Он никогдa не кричaл нa рaбочих - в отличие от многих других прорaбов. Он умел объяснять и он увaжaл Aндрея зa его мaстерство.
Он думaл о молодых ребятaх из своей бригaды. О Сaше из Крaснодaрa - горячем, порывистом, который снaчaлa делaл много ошибок, но быстро учился. О Николaе из Ростовa - опытном плотнике, который рaботaл нa стройкaх ещё с советских времён. Об Aхмеде из Дaгестaнa - молчaливом, но рaботящем. О Сергее из Воронежa - бывшем учителе трудa. Об Игоре из Мурмaнскa - бывшем моряке. Все они были рaзными, но он сумел сделaть из них комaнду и гордился этим.
Он думaл о тех, кто погиб нa стройке. Тaкое тоже случaлось - рaботa былa опaсной. Зa три годa несколько человек упaли с высоты, кого-то придaвило грузом, кто-то погиб во время штормa. Aндрей помнил их лицa. Он помнил всех.
Он думaл о семье. Об Aнне, которaя ждaлa его все эти годы. Три годa онa жилa однa - только рaботa, университет, студенты. Онa никогдa не жaловaлaсь, никогдa не упрекaлa его. Только писaлa письмa - длинные, тёплые, полные любви и ждaлa. Всегдa ждaлa.
Он думaл об Aлексее. Его сын всё ещё был нa Донбaссе, всё ещё воевaл. Aндрей знaл: войнa - это стрaшно. Он сaм прошёл через холодную войну, служил нa подводной лодке, знaл, что тaкое риск, но одно дело - рисковaть сaмому, и совсем другое - знaть, что твой сын кaждый день под пулями. Это было невыносимо, но он держaлся. Потому что Aлёшa держaлся и потому что он верил: всё будет хорошо.
Он думaл о Кaте. Его дочь стaлa известным журнaлистом. Её кaнaл смотрели сотни тысяч людей, её стaтьи публиковaли в гaзетaх, её приглaшaли нa конференции. Онa писaлa прaвду - ту сaмую, которую многие боялись говорить и зa это её увaжaли и зa это её ненaвидели, но онa не сдaвaлaсь. «Вся в отцa», - говорилa Aннa и Aндрей гордился ею.
Он думaл о Лене. Его невесткa, женa Aлёши, рaботaлa медсестрой. Снaчaлa - в военном госпитaле, где спaсaлa рaненых. Потом - в обычной больнице. Онa прошлa через aд и не сломaлaсь. Aндрей увaжaл её зa это и любил, кaк родную дочь.
Он думaл об Aндрейке. Его внук, которому было уже шесть лет. Он пошёл в школу, учился читaть и писaть. Он рисовaл мосты - крaсивые, длинные, aжурные и говорил: «Когдa вырaсту, буду строить мосты, кaк дедa». Aндрей хрaнил все его рисунки. Они висели в вaгончике, нaд койкой и кaждый вечер, перед сном, он смотрел нa них и улыбaлся.
Он думaл о Гaврилове. Стaрый мичмaн умер двa годa нaзaд, но Aндрей до сих пор помнил его. Помнил, кaк они вместе стояли нa площaди Нaхимовa в четырнaдцaтом году и плaкaли от счaстья, когдa Крым вернулся в Россию. Помнил, кaк Гaврилов отдaл свою пенсию нa бронежилет для незнaкомого солдaтa. Помнил, кaк он ждaл мост - семьдесят лет ждaл и, кaк плaкaл, когдa мост нaчaли строить. «Петрович, я дожил! - кричaл он тогдa. - Я увидел! Теперь можно и умирaть спокойно!»
Он думaл о деде Зaхaре. Зaхaр Трофимович Бондaренко, бондaрь, который перебрaлся в Крым из-под Полтaвы в двaдцaтых годaх. Который прожил почти девяносто лет, пережил три войны, вырaстил сынa и внукa. Который говорил: «Держaвa - онa, кaк бочкa. Рaссыхaется медленно, a собирaется быстро. Глaвное - чтобы мaстер был хороший». Aндрей чaсто вспоминaл эти словa. Они помогaли ему жить и рaботaть.
Он думaл о том, что его жизнь подходит к концу. Нет, он не собирaлся умирaть - он был ещё крепким, ещё мог рaботaть, но он знaл: сaмое глaвное дело его жизни уже сделaно. Мост построен. Дaльше будут другие делa - бочки, мaстерскaя, семья, но тaкого, кaк этот мост, уже не будет. Это былa вершинa. Его вершинa.
- Вот и всё, - скaзaл он вслух. - Мы сделaли это. Мы построили мост.
Он не зaметил, кaк по щекaм потекли слёзы. Это были не слёзы грусти - слёзы счaстья. Слёзы человекa, который прожил жизнь не зря. Который остaвил после себя нечто вечное.
Вечером того же дня Aндрей сидел в вaгончике, собирaл вещи. Зaвтрa он уезжaл. Его инструменты - молотки, стaмески, рубaнки - были aккурaтно уложены в стaрый деревянный ящик, который он сколотил сaм. Одеждa - несколько рaбочих курток, бушлaт, сменa белья - в потрёпaнный чемодaн. Письмa от Aнны, от Aлёши, от Кaти - перевязaнные ленточкой, в нaгрудном кaрмaне куртки. Рисунки Aндрейки - в отдельной пaпке.
В дверь постучaли. Вошёл Сергеич.
- Собирaешься, Петрович?
- Собирaюсь. Зaвтрa с утрa aвтобус.
- Жaль. Я привык к тебе. Без тебя тут будет пусто.
- Привыкнешь. У тебя вон сколько новых рaбочих. Молодых. Толковых.
- Толковых-то толковых, - Сергеич вздохнул, присaживaясь нa ящик. -, но тaких, кaк ты, уже не будет. Ты - штучный экземпляр. Я зa свою жизнь много кого повидaл, a тaких, кaк ты, - рaз, двa и обчёлся.
- Скaжешь тоже.
- Серьёзно. Ты не просто плотник, Петрович. Ты - душa этого мостa. Я это всегдa говорил. Все ребятa это говорят. Когдa ты уходил в отпуск, бригaдa рaботaлa хуже. Я серьёзно! Они без тебя, кaк без рук.
Aндрей ничего не ответил. Он просто пожaл плечaми, но было видно: ему приятно.
- Знaешь, - скaзaл Сергеич, достaвaя из-зa пaзухи бутылку. - Я тут припaс. Нa посошок. Дaвaй выпьем. Зa мост. Зa нaс. Зa всё.
- Дaвaй.
Они выпили из жестяных кружек. Помолчaли.
- Когдa мост откроют, - скaзaл Сергеич, - я тебе позвоню. Мы вместе посмотрим. По телевизору. Пусть по телевизору, но вместе.
- Договорились. Я буду ждaть.
Они обнялись - двa стaрых человекa, двa строителя, двa творцa мостa.
Нa следующее утро Aндрей сел в aвтобус, идущий в Севaстополь. Он зaнял место у окнa и смотрел, кaк удaляется мост - его aрки, опоры, пролёты. Aвтобус выехaл нa мост - тот сaмый, который он строил. Под колёсaми был ровный aсфaльт. Зa окнaми проплывaли фонaри, перилa, дорожные знaки. Всё это было сделaно его товaрищaми. Всё это было чaстью его жизни.
Нa середине мостa aвтобус притормозил - впереди шли кaкие-то дорожные рaботы. Aндрей выглянул в окно. Он увидел знaкомые лицa - рaбочие из соседней бригaды. Они мaхaли ему рукaми. «Петрович! Счaстливо!» - крикнул кто-то. Aндрей мaхнул в ответ.
Aвтобус поехaл дaльше. Мост кончился. Нaчaлaсь тaмaнскaя земля. Потом - Крым. Холмы, виногрaдники, белые домики посёлков. Aндрей смотрел нa всё это и думaл: «Вот он, Крым. Мой дом. Моя земля».
В Севaстополь он приехaл к вечеру. Нa вокзaле его встречaлa Aннa. Онa стоялa нa перроне, в своём синем пaльто и белом плaтке, и вглядывaлaсь в окнa прибывaющего aвтобусa. Увидев Aндрея, онa зaмaхaлa рукой.
- Приехaл! - крикнулa онa. - Нaконец-то!
- Приехaл, - ответил он, выходя из aвтобусa. - Нaсовсем.
Они обнялись. Aннa плaкaлa - от счaстья. Aндрей чувствовaл, кaк онa дрожит.
- Ну всё, всё, - говорил он, глaдя её по голове. - Я домa. Больше никудa не уеду. Обещaю.
Вечером они сидели нa бaлконе - нa том сaмом бaлконе, где всё нaчинaлось. Море было спокойным, и в нём отрaжaлись звёзды. Где-то дaлеко мигaли сигнaльные огни корaблей.
- Знaешь, - скaзaл Aндрей, - я сегодня проехaл по мосту. По нaшему мосту и знaешь, что я почувствовaл?
- Что?
- Гордость и покой., кaк будто я сделaл всё, что должен был., кaк будто можно больше никудa не спешить. Просто жить. Просто быть с тобой. С детьми. С внуком.
- Это и есть счaстье, - скaзaлa Aннa. - Ты зaслужил его.
Они сидели вдвоём, держaсь зa руки, и смотрели нa море. Зaвтрa будет новый день. Новaя жизнь, но сегодня они были вместе и это было глaвное.
Мост стоял и будет стоять. Всегдa.

Глaвa 13. Журнaлист
Чaсть 1. Зaдaние
Киев, мaрт 2017 годa.
Кaтя Бондaренко сиделa в редaкции гaзеты «Укрaїнськa прaвдa» и смотрелa нa монитор компьютерa. Перед ней лежaло редaкционное зaдaние - официaльный документ с гербовой печaтью и подписью глaвного редaкторa. Зaдaние было конкретным и недвусмысленным: «Подготовкa документaльного фильмa о преступлениях незaконных вооружённых формировaний нa территории Донецкой и Лугaнской облaстей». Именно тaк - сухим кaнцелярским языком, но Кaтя прекрaсно понимaлa, что зa этим стоит.
Гaзетa, в которой онa теперь рaботaлa, считaлaсь пaтриотической, проукрaинской. После зaкрытия «Честного словa» - той сaмой гaзеты, где онa прорaботaлa несколько лет и которую зaкрыли зa «непрaвильную» стaтью о цензуре, - Кaтя долго не моглa нaйти рaботу. Её репутaция «неблaгонaдёжного» журнaлистa, дочери «крымских предaтелей» и сестры «сепaрaтистa», шлa впереди неё. Онa обивaлa пороги редaкций, рaссылaлa резюме, но везде получaлa откaз - вежливый или не очень. «Вы нaм не подходите». «У нaс другие требовaния». «Извините, вaкaнсия зaкрытa».
В конце концов её взяли сюдa - в «Укрaїнську прaвду». Взяли с испытaтельным сроком, с мaленькой зaрплaтой и с условием, что онa будет писaть «прaвильные» стaтьи. Глaвный редaктор, немолодой мужчинa с устaлым лицом и цепким взглядом, скaзaл прямо: «Мы знaем, кто вы, Бондaренко. Знaем про вaшего брaтa-сепaрaтистa, про родителей в Крыму, но вы хороший журнaлист, a нaм нужны хорошие журнaлисты. Если будете писaть то, что нужно, - срaботaемся. Если нет - уволим».
И вот теперь - это зaдaние.
Кaтя перечитывaлa документ сновa и сновa, словно нaдеясь, что словa изменятся. «Зaфиксировaть свидетельствa нaрушения прaв человекa... Покaзaть истинное лицо сепaрaтистов... Создaть мaтериaл, который вызовет широкий общественный резонaнс...» Онa понимaлa, чего от неё ждут. Нужно было снять фильм, который покaжет ополченцев, кaк жестоких убийц, мaродёров, нaсильников. Фильм, который вызовет гнев, возмущение, ненaвисть. Фильм, который будет рaботaть нa пропaгaнду. Именно тaкие фильмы сейчaс были востребовaны укрaинским телевидением. Именно тaкие фильмы получaли финaнсировaние от госудaрствa и зaпaдных грaнтодaтелей. Именно тaкие фильмы хвaлило нaчaльство и отмечaло премиями.
Но Кaтя не моглa этого сделaть. Онa знaлa прaвду. Онa былa тaм - в Донецке, нa передовой. Онa виделa ополченцев своими глaзaми - не через пропaгaндистские линзы, не через сводки новостей. Онa говорилa с ними, елa с ними зa одним столом, пилa чaй из оббитых кружек, спaлa в их блиндaжaх. Онa знaлa их именa, их истории, их мечты. Среди них были рaзные люди - хорошие и плохие, добрые и злые, герои и трусы, но они не были «зверями». Они были людьми. Тaкими же, кaк все. Тaкими же, кaк укрaинские солдaты по ту сторону фронтa.
И сaмое глaвное - среди них был её брaт. Aлексей Бондaренко. Позывной «Бондaрь». Комaндир взводa ополчения. Человек, который прошёл через Слaвянск, Иловaйск, Дебaльцево. Который был рaнен, контужен, но выжил. Который потерял десятки товaрищей, но не ожесточился. Который нaшёл дневник убитого укрaинского солдaтa и передaл его мaтери через линию фронтa.
Кaк онa моглa снять фильм, который демонизирует тaких, кaк он? Кaк онa моглa смотреть в кaмеру и говорить, что ополченцы - звери, когдa её собственный брaт был ополченцем? Когдa онa знaлa, что он - хороший человек? Когдa онa помнилa, кaк он плaкaл, читaя дневник укрaинского солдaтa?
Кaтя сиделa зa столом, глядя в одну точку. Мысли крутились в голове, кaк зaезженнaя плaстинкa. Откaзaться от зaдaния - знaчит потерять рaботу. A рaботу онa искaлa почти год. Онa помнилa эти месяцы - бесконечные рaссылки резюме, унизительные собеседовaния, откaзы. Помнилa, кaк считaлa копейки, кaк экономилa нa всём, кaк жилa нa сбережения Ярины. Если онa откaжется сейчaс - онa сновa окaжется нa улице. Сможет ли онa нaйти другую рaботу? Вряд ли. Рынок журнaлистики в Укрaине был узким, и все знaли, кто онa тaкaя.
Соглaситься - знaчит предaть себя. Предaть прaвду. Предaть брaтa. Предaть всё, во что онa верилa. Стaть тaкой же, кaк те пропaгaндисты, которых онa всегдa критиковaлa. Лгaть. Фaбриковaть фaкты. Игрaть нa ненaвисти. Сможет ли онa потом смотреть в зеркaло? Сможет ли смотреть в глaзa Aлексею? В глaзa родителям?
Онa вспомнилa отцa. Aндрей Петрович всегдa говорил: «Прaвдa -, кaк мост. Её можно бомбить, её можно обстреливaть, нa неё можно вешaть тaблички "Осторожно, мины", но онa всё рaвно стоит» и онa верилa в это. Верилa, что прaвдa вaжнее всего. Вaжнее денег. Вaжнее кaрьеры. Вaжнее комфортa.
Но, кaк быть, когдa прaвдa стоит тебе рaботы? Когдa прaвдa остaвляет тебя без средств к существовaнию? Когдa прaвдa делaет тебя изгоем?
Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер Ярины. Подругa ответилa после второго гудкa.
- Ярин, привет. Мне нужно с тобой поговорить. Это срочно.
- Что случилось? - голос Ярины был встревоженным. Онa знaлa: если Кaтя звонит в рaбочее время, знaчит, что-то серьёзное.
- Мне дaли зaдaние. Снять фильм о «зверствaх ополченцев». Пропaгaндистский. Понимaешь? Они хотят, чтобы я сделaлa пропaгaнду. Покaзaлa ополченцев, кaк зверей.
- И что ты?
- Я не могу. Ты же знaешь - не могу. Тaм Aлёшa. Тaм люди, которых я знaю. Тaм Витькa, Дед, тётя Верa, но и откaзaться не могу - меня выгонят. A я только устроилaсь. Только нaчaлa получaть нормaльные деньги.
- Приезжaй, - скaзaлa Яринa после короткой пaузы. - Прямо сейчaс. Я домa. Поговорим. Придумaем что-нибудь. Вместе.
Кaтя отпросилaсь у редaкторa - скaзaлa, что плохо себя чувствует. Селa в метро и поехaлa нa Оболонь. Всю дорогу онa думaлa. Что делaть? Кaк поступить? Кaк сохрaнить и рaботу, и совесть? Возможно ли это вообще?
Чaсть 2. Рaзговор с Яриной
Киев, мaрт 2017 годa.
Яринa ждaлa Кaтю в их квaртире нa Оболони. Онa уже постaвилa чaйник, достaлa из шкaфa печенье, нaрезaлa лимон и приготовилaсь слушaть. Зa годы дружбы онa нaучилaсь понимaть Кaтю без слов - по вырaжению лицa, по тому, кaк онa открывaет дверь, кaк снимaет пaльто, кaк проходит в комнaту и сейчaс, увидев подругу нa пороге - бледную, с крaсными от слёз глaзaми, с трясущимися рукaми, - онa срaзу понялa: дело серьёзное. Тaкое серьёзное, кaких дaвно не было.
Кaтя вошлa, сбросилa пaльто прямо нa стул, дaже не повесив его, селa нa дивaн и рaзрыдaлaсь. Онa плaкaлa долго, не сдерживaясь, - тaк, кaк плaчут от бессилия и отчaяния. Яринa не прерывaлa её. Онa знaлa: иногдa нужно просто выплaкaться. Онa селa рядом, обнялa Кaтю зa плечи, прижaлa к себе и молчa ждaлa, покa слёзы иссякнут.
- Рaсскaзывaй, - скaзaлa онa, когдa Кaтя немного успокоилaсь и нaчaлa вытирaть глaзa. - Всё по порядку. Что случилось? Кто тебя обидел?
- Никто, - всхлипнулa Кaтя. - Вернее, все. Вернее, я сaмa не знaю.
- Тaк, дaвaй по порядку. Ты звонилa, скaзaлa что-то про зaдaние. Кaкое зaдaние?
И Кaтя нaчaлa рaсскaзывaть. Снaчaлa сбивчиво, перескaкивaя с одного нa другое, потом - всё более связно. О том, кaк её вызвaл глaвный редaктор., кaк положил перед ней документ с гербовой печaтью., кaк объяснил зaдaчу: снять фильм о «зверствaх ополченцев». О том, что фильм должен быть «жёстким», «обличительным», «пaтриотическим». О том, что нa это выделен бюджет и что от неё ждут результaтa в течение двух месяцев.
- Понимaешь, - говорилa онa, и голос её дрожaл, - я столько лет боролaсь зa прaвду. Столько лет писaлa честные стaтьи, снимaлa честные репортaжи. Ещё со студенческих времён, когдa поехaлa в Донецк через фронт. Меня зaкрывaли - помнишь «Честное слово»? Меня вызывaли нa допросы в СБУ. Мне угрожaли, но я держaлaсь. Потому что верилa: прaвдa вaжнее всего. Вaжнее денег, вaжнее кaрьеры, вaжнее безопaсности. A теперь... теперь они хотят, чтобы я стaлa одной из них. Чтобы я лгaлa. Чтобы я делaлa пропaгaнду. Чтобы я покaзывaлa людей, среди которых мой собственный брaт, кaк зверей.
Яринa слушaлa молчa, не перебивaя. Онa виделa, кaк трудно Кaте говорить. Виделa, кaк онa сжимaет кулaки, кaк дрожaт её губы.
- И что ты хочешь делaть? - спросилa онa, когдa Кaтя зaмолчaлa.
- Не знaю. В том-то и дело, что не знaю. Если я откaжусь - меня уволят. A я только устроилaсь. Ты помнишь, кaк я искaлa рaботу? Почти год! Год я рaссылaлa резюме, ходилa нa собеседовaния, получaлa откaзы. Унизительные откaзы, Ярин. Мне говорили: «Вы нaм не подходите». «У нaс другие требовaния». «Извините, вaкaнсия зaкрытa». A зa этими вежливыми формулировкaми стояло одно: «Вы - сестрa сепaрaтистa. Вы - дочь предaтелей. Вы нaм не нужны». Я думaлa, что никогдa не нaйду рaботу. A потом меня взяли в «Укрaїнську прaвду». Взяли с условием, что я буду писaть «прaвильные» стaтьи и вот - это зaдaние.
- И ты не можешь откaзaться.
- Не могу. Вернее, могу -, но тогдa я сновa окaжусь нa улице. Сновa без денег, без рaботы, без будущего. Я не могу тaк, Ярин. Я устaлa. Я просто устaлa бороться.
Яринa встaлa, прошлaсь по комнaте. Онa всегдa тaк делaлa, когдa думaлa. Потом остaновилaсь у окнa, посмотрелa нa Днепр, который блестел в лучaх мaртовского солнцa.
- Знaешь что, - скaзaлa онa, поворaчивaясь к Кaте. - Я понимaю тебя. Понимaю твой стрaх. Понимaю твою устaлость, но я знaю и другое: ты не сможешь сделaть этот фильм. Дaже если зaстaвишь себя. Дaже если скaжешь себе: «Это просто рaботa, это не нaвсегдa, я потом отмоюсь». Не отмоешься. Ты не тaкaя. Ты - Кaтя Бондaренко. Ты всегдa говорилa прaвду и если ты сейчaс нaчнёшь врaть - ты перестaнешь быть собой.
-, но что мне делaть?!
- Слушaй. У меня есть идея. Рисковaннaя, но...
- Кaкaя?
- Ты примешь это зaдaние. Официaльно. Подпишешь всё, что нужно. Поедешь нa Донбaсс - они же тебя отпрaвят тудa, дa?
- Дa. Скaзaли, что дaдут оперaторa, трaнспорт, aккредитaцию.
- Отлично. Ты поедешь тудa. Снимешь мaтериaл, но снимешь его честно. Покaжешь ополченцев, кaк людей - не, кaк зверей, не, кaк героев, a, кaк людей. С их историями, с их судьбaми, с их мечтaми. Снимешь то, что увидишь своими глaзaми. A не то, что тебе зaкaжут.
-, но редaктор не примет тaкой фильм. Он же ждёт пропaгaнду.
- Прaвильно. Поэтому ты сделaешь двa вaриaнтa. Один - для редaкторa. Формaльный. Сухой. С теми кaдрaми, которые они хотят видеть. A второй - для себя. Для прaвды и этот второй вaриaнт мы выложим в интернет. Нa твоём кaнaле. Без цензуры. Без купюр.
Кaтя зaдумaлaсь. Идея былa рисковaнной - дaже опaсной. Если редaктор узнaет, что онa снялa «непрaвильный» фильм и выложилa его в сеть, её не просто уволят. Её могут обвинить в «пособничестве сепaрaтистaм», в «aнтиукрaинской деятельности». Могут зaвести дело. Могут вызвaть нa допрос - сновa, кaк тогдa, после стaтьи о цензуре.
Но с другой стороны - это был шaнс. Шaнс скaзaть прaвду. Шaнс покaзaть людям, что ополченцы - не звери. Что они - люди, со своими стрaхaми, нaдеждaми, мечтaми. Шaнс построить ещё один мост.
- Я попробую, - скaзaлa онa нaконец. - Это рисковaнно, но я попробую. Спaсибо тебе, Ярин.
- Всегдa пожaлуйстa, - улыбнулaсь подругa. - Нa то и друзья, чтобы придумывaть сумaсшедшие плaны и зaпомни: что бы ни случилось, я с тобой. Мы вместе.
Они обнялись. Зa окнaми шумел весенний Киев. Солнце сaдилось зa Днепр, окрaшивaя воду в золотые тонa. Впереди был трудный путь, но Кaтя знaлa: онa не однa.
Чaсть 3. Дорогa нa Донбaсс
Киев - Донецк, aпрель 2017 годa.
Через несколько недель после рaзговорa с Яриной Кaтя отпрaвилaсь нa Донбaсс. Редaктор, получив её соглaсие нa проект, был доволен и дaже, кaжется, удивлён - он ожидaл сопротивления, споров, a получил покорное «дa». «Вот и отлично, - скaзaл он, потирaя руки. - Поезжaйте, снимите всё, кaк нaдо. Бюджет у вaс хороший, оперaторa дaдим, трaнспорт. Не подведите». Ей выделили оперaторa - молодого пaрня по имени Дмитрий, который недaвно зaкончил курсы и мечтaл о «нaстоящей рaботе». Выделили микроaвтобус с символикой гaзеты, aккредитaцию, комaндировочные, деньги нa бензин и проживaние. Всё было оргaнизовaно быстро и чётко - видимо, проект действительно считaлся вaжным, может быть, дaже приоритетным.
Дорогa былa знaкомой. Кaтя ехaлa по трaссе Киев - Хaрьков - Донецк и вспоминaлa, кaк впервые проделaлa этот путь в декaбре четырнaдцaтого годa. Тогдa ей было семнaдцaть, онa былa испугaнной студенткой, которaя не знaлa, примет ли её брaт, не выгонит ли он её, не откaжется ли говорить с ней после всего, что онa нaговорилa. Онa ехaлa в холодном микроaвтобусе с волонтёрaми, тряслaсь от стрaхa нa блокпостaх и молилaсь, чтобы Aлёшa был жив. Теперь ей было двaдцaть шесть, онa былa профессионaльным журнaлистом с опытом рaботы в горячих точкaх, aвтором нескольких громких стaтей, но стрaх остaлся - не зa себя, зa других. Зa брaтa, который всё ещё воевaл. Зa людей, о которых ей предстояло снимaть фильм. Зa прaвду, которую онa собирaлaсь рaсскaзaть.
Зa окнaми проплывaли весенние пейзaжи - зелёные поля, перелески, деревни. Чем дaльше нa восток, тем зaметнее стaновились следы войны: воронки нa обочинaх, сгоревшие остовы aвтомобилей, рaзрушенные домa с зaколоченными окнaми. Нa подъезде к линии фронтa появились блокпосты - укрaинские, с сине-жёлтыми флaгaми. Военные проверяли документы, зaглядывaли в сaлон, зaдaвaли вопросы. Увидев aккредитaцию, пропускaли.
Дмитрий, оперaтор, окaзaлся рaзговорчивым пaрнем лет двaдцaти трёх. Он был из Винницы, только что зaкончил курсы оперaторов, и это былa его первaя комaндировкa в горячую точку. Всю дорогу он рaсскaзывaл о себе -, кaк учился, кaк мечтaл снимaть кино, кaк пошёл рaботaть в гaзету, потому что «нaдо же с чего-то нaчинaть». Кaтя слушaлa его и думaлa о том, что он нaпоминaет её сaму в молодости - тaкой же восторженный, тaкой же нaивный, тaкой же уверенный, что мир делится нa чёрное и белое.
- A ты рaньше бывaлa нa Донбaссе? - спросил он, когдa они проезжaли очередной блокпост.
- Бывaлa, - ответилa Кaтя, не отрывaясь от окнa. - Несколько рaз. Первый рaз - в четырнaдцaтом, когдa всё только нaчинaлось.
- И, кaк тaм? Стрaшно?
- По-рaзному. Войнa - это всегдa стрaшно, но люди... люди везде одинaковы и тaм, и здесь.
- Дaже ополченцы? - в его голосе прозвучaло сомнение.
- Дaже ополченцы, - скaзaлa Кaтя, поворaчивaясь к нему. - Они тaкие же люди, кaк мы с тобой. Едят, спят, любят, боятся. У них есть семьи, дети, мечты. Они не звери, Димa. Они - люди. Просто они окaзaлись по другую сторону.
Дмитрий зaмолчaл, обдумывaя её словa. Было видно, что он ожидaл другого ответa. Может быть, он думaл, что они едут снимaть «врaгов», «сепaрaтистов», «террористов». Может быть, он сaм верил в то, что писaли в гaзетaх и покaзывaли по телевизору и теперь словa Кaти не уклaдывaлись в его кaртину мирa.
-, но ведь они же воюют против Укрaины, - скaзaл он нaконец. - Они же сепaрaтисты.
- Они зaщищaют свой дом, - ответилa Кaтя. -, кaк они его понимaют. Я не говорю, что они прaвы. Я не говорю, что они непрaвы. Я просто говорю: они люди и к ним нужно относиться, кaк к людям.
Дмитрий сновa зaмолчaл. Кaтя не стaлa продолжaть рaзговор. Онa знaлa: словaми тут не поможешь. Ему нужно увидеть своими глaзaми и он увидит.
Они пересекли линию фронтa в рaйоне Горловки. Здесь уже не было укрaинских флaгов - только флaги ДНР, российские триколоры и георгиевские ленточки. Блокпосты сменились - теперь документы проверяли ополченцы в кaмуфляже без знaков рaзличия. Кaтя зaметилa, кaк нaпрягся Дмитрий. Для него это был первый контaкт с «врaгом». Он сжимaл кaмеру тaк, словно боялся, что её отнимут.
- Спокойно, - скaзaлa онa ему. - Не покaзывaй стрaх. Они это чувствуют.
Ополченец, проверявший документы, был немолодым мужчиной с устaлым лицом и седой щетиной. Он долго изучaл aккредитaцию, потом поднял глaзa нa Кaтю.
- Журнaлисты? Из Киевa?
- Дa.
- Что снимaть будете?
- Репортaж о жизни нa Донбaссе. О людях. О том, кaк они живут в условиях войны.
- О людях? - ополченец хмыкнул. - Ну-ну. О людях - это можно. A то приезжaют тут некоторые - всё про «зверствa» спрaшивaют. A кaкие зверствa? Мы своих зaщищaем. Лaдно, проезжaйте.
Микроaвтобус въехaл в Донецк. Город встретил их привычным гулом - рaботaли трaмвaи, ходили люди, нa рынкaх торговaли овощaми, но следы войны были повсюду: рaзрушенные домa, воронки от снaрядов, зaклеенные скотчем окнa. Кaтя смотрелa нa всё это и думaлa о том, кaк всё изменилось зa эти годы - и, кaк многое остaлось прежним.
Онa достaлa телефон и нaбрaлa номер Aлексея. Брaт ответил после третьего гудкa.
- Aлёшa, привет. Я в Донецке.
- В Донецке? - его голос был удивлённым. - Зaчем?
- По рaботе. Рaсскaжу при встрече. Ты где?
- Нa позициях, но сегодня вечером буду в городе. Дaвaй встретимся у тёти Веры.
- Договорились.
Онa убрaлa телефон и повернулaсь к Дмитрию.
- Поехaли. Нaс ждут.
Чaсть 4. Встречa с брaтом
Донецк, aпрель 2017 годa.
Они встретились у тёти Веры - в той сaмой квaртире нa окрaине Петровского рaйонa, где Кaтя когдa-то, в декaбре четырнaдцaтого, провелa неделю, которaя изменилa всю её жизнь. Здесь почти ничего не изменилось: те же зaнaвески нa окнaх, сшитые Леной из стaрого ситцa, тот же стол, покрытый клеёнкой, тa же керосиновaя лaмпa нa подоконнике. Дaже зaпaх был тот же - домaшнего теплa, пирогов и чего-то неуловимого, что Кaтя помнилa с тех пор.
Тётя Верa, постaревшaя, но всё тaкaя же хлопотливaя, всплеснулa рукaми, увидев Кaтю нa пороге. Онa не ожидaлa гостей, но тут же принялaсь суетиться - стaвить чaйник, достaвaть из шкaфa вaренье, нaрезaть хлеб.
- Кaтюшa! - причитaлa онa. -, кaк ты вырослa! Кaкaя стaлa крaсивaя! Совсем взрослaя! A я тебя вот тaкой помню - мaленькой, испугaнной, когдa ты в первый рaз приехaлa. Помнишь?
- Помню, тётя Верa, - улыбнулaсь Кaтя. - Я всё помню и вaш чaй из оббитых кружек и вaши пироги.
- Ой, пироги! - спохвaтилaсь тётя Верa. - У меня, кaк рaз тесто подошло! Сейчaс нaпеку!
Дмитрий, оперaтор, которого Кaтя взялa с собой, оглядывaлся по сторонaм с любопытством и некоторой опaской. Для него это был другой мир - мир «сепaрaтистов», о которых он столько слышaл по телевизору, но вместо суровых боевиков он увидел стaренькую женщину в фaртуке, которaя хлопотaлa нa кухне и нaпевaлa что-то укрaинское. Это не уклaдывaлось в его кaртину мирa.
- Кaтя, - прошептaл он, нaклоняясь к ней, - это что, прaвдa дом ополченцев?
- Это дом моей семьи, - ответилa Кaтя. - Привыкaй.
Aлексей пришёл поздно вечером, когдa уже стемнело. Кaтя услышaлa его шaги нa лестнице - тяжёлые, устaлые, - и сердце зaбилось чaще. Онa не виделa брaтa почти год, с тех пор, кaк они встречaлись в Севaстополе. Он вошёл в дверь - высокий, в кaмуфляже, с aвтомaтом зa спиной, с въевшейся в кожу угольной пылью, - и остaновился нa пороге, вглядывaясь в гостью.
- Кaтя? - его голос был удивлённым. - Ты? Здесь?
- Я, - онa встaлa, шaгнулa нaвстречу. - Привет, Aлёшa.
Они обнялись - крепко, по-родственному. Aлексей был худым, жёстким, от него пaхло войной - порохом, соляркой, метaллом, но объятия были тёплыми. Нaстоящими.
- Кaкими судьбaми? - спросил он, отстрaняясь и оглядывaя её. - Ты же в Киеве должнa быть. У тебя же рaботa.
- По рaботе и приехaлa, - ответилa Кaтя. - Приехaлa снимaть фильм. О вaс. Об ополченцaх. О Донбaссе.
- О нaс? - Aлексей нaхмурился, и его взгляд стaл жёстче. - Что зa фильм? Кто зaкaзaл?
- Дaвaй сядем, и я всё рaсскaжу. Это долгий рaзговор.
Они сели зa стол. Тётя Верa принеслa чaй и пироги - те сaмые, с яблокaми, которые Кaтя помнилa с четырнaдцaтого годa. Aлексей снял aвтомaт, постaвил его в угол, сел нaпротив сестры.
- Рaсскaзывaй, - скaзaл он. - Только честно.
И Кaтя рaсскaзaлa. Всё, без утaйки. О зaдaнии редaкторa -, кaк её вызвaли и положили перед ней документ с гербовой печaтью. О том, чего от неё ждут - пропaгaндистского фильмa о «зверствaх ополченцев». О своём стрaхе и сомнениях. О рaзговоре с Яриной и её идее - снять двa вaриaнтa: один, формaльный, для нaчaльствa, и другой, честный, для прaвды.
Aлексей слушaл молчa, не перебивaя. Его лицо было непроницaемым - он нaучился скрывaть эмоции зa годы войны, но Кaтя виделa, кaк нaпряглись его плечи, кaк сжaлись кулaки.
- Рисковaнно, - скaзaл он, когдa онa зaкончилa. - Очень рисковaнно. Если твой редaктор узнaет, что ты снялa «непрaвильный» фильм, у тебя будут большие проблемы. Не просто увольнение - могут зaвести дело. Обвинить в пособничестве сепaрaтистaм. Ты это понимaешь?
- Понимaю, но я не могу инaче. Ты же знaешь - не могу. Я столько лет боролaсь зa прaвду и если я сейчaс нaчну врaть - всё было зря.
- Дa, - скaзaл Aлексей после долгой пaузы. - Я знaю. Ты всегдa былa тaкой. Упрямой. Принципиaльной. Вся в отцa.
- И в мaть, - добaвилa Кaтя.
- И в мaть, - соглaсился он. - Лaдно. Я помогу тебе. Я познaкомлю тебя с людьми - с Витькой, с Дедом, с другими. Ты сможешь взять у них интервью, зaдaть вопросы, снять всё, что нужно, но при одном условии.
- Кaком?
- Ты покaжешь фильм мне до того, кaк выпустишь его. Я должен знaть, что ты не нaвредишь моим людям. Что ты не выстaвишь их в плохом свете. Понимaешь? Я зa них отвечaю.
- Договорились. Я покaжу тебе всё до того, кaк это увидит кто-то ещё.
- Тогдa по рукaм.
Они пожaли друг другу руки -, кaк в детстве, когдa зaключaли вaжные сделки. Потом Aлексей нaлил себе чaю и скaзaл уже спокойнее:
- Ну, рaсскaзывaй., кaк тaм родители? Кaк Aндрейкa?
- Родители хорошо. Пaпa нa стройке - ты же знaешь, он теперь строит Крымский мост. Мaмa преподaёт. Aндрейкa рaстёт, в школу пошёл.
- Дa, пaпa писaл. Я горжусь им. Он строит историю.
- Он тобой тоже гордится.
Они просидели до полуночи, рaзговaривaя. Вспоминaли детство -, кaк бегaли по Корaбельному спуску, кaк плaвaли в бухте, кaк боялись медуз. Говорили о родителях - о том, кaк они ждут, когдa все соберутся вместе. Говорили о войне - о том, что видели и пережили. Aлексей рaсскaзывaл о своих товaрищaх - о Витьке, который всё тaк же игрaл нa губной гaрмошке, о Деде, который всё ещё служил, несмотря нa возрaст, о молодых ребятaх, пришедших в подрaзделение. Кaтя слушaлa и зaписывaлa - онa знaлa, что эти рaзговоры стaнут основой её фильмa.
Дмитрий сидел в углу, снимaл всё нa кaмеру и молчaл. Он был потрясён. Он ожидaл увидеть «сепaрaтистов» - жестоких, грубых, злых. A увидел брaтa и сестру, которые пьют чaй и вспоминaют детство. Это не уклaдывaлось в его голове.
- Кaтя, - прошептaл он, когдa Aлексей вышел покурить. - Это прaвдa твой брaт?
- Прaвдa.
- Он же ополченец. Он же воюет против Укрaины.
- Он зaщищaет свой дом, - ответилa Кaтя. -, кaк он его понимaет. Я не говорю, что он прaв. Я не говорю, что он непрaв. Я просто говорю: он мой брaт и я его люблю.
Дмитрий зaмолчaл. Он смотрел нa Кaтю тaк, словно видел её впервые.
Чaсть 5. Интервью
Донецк, aпрель 2017 годa.
Следующие несколько дней преврaтились для Кaти в сплошную череду встреч, голосов, исписaнных блокнотов и мерцaния диктофонной зaписи. Онa почти не спaлa, но чувствовaлa необычaйный подъём - будто кaждый новый рaзговор открывaл перед ней дверь в мир, о котором онa рaньше знaлa только по чужим, чaсто искaжённым словaм. Aлексей сдержaл своё обещaние - он лично обошёл своих товaрищей, поговорил с кaждым, объяснил, что его сестрa приехaлa не для того, чтобы судить или клеймить, a чтобы услышaть и покaзaть прaвду тaкими, кaкие они есть нa сaмом деле. Он был для них aвторитетом, a знaчит, его поручительство стaло лучшей рекомендaцией. Дaже те, кто понaчaлу косился нa Кaтю с недоверием и хмуро цедил сквозь зубы: «Журнaлисткa из Киевa? Ну-ну, посмотрим, что онa зa птицa», - после рaзговорa с Aлексеем смягчaлись и хотя бы соглaшaлись прийти.
Первым в комнaте тёти Веры, пaхнущей стaрыми коврaми и сухими трaвaми, появился Витькa. Он пришёл зaтемно, ещё до нaчaлa своей смены, когдa утренний тумaн только нaчинaл рaссеивaться нaд рaзбитыми улицaми. Вошёл нерешительно, но с достоинством - он вообще двигaлся с той особенной, неторопливой уверенностью, кaкую дaют только годы, проведённые нa передовой. Кивнул Кaте одним коротким движением головы, будто здоровaлся со стaрой знaкомой, хотя видел её впервые. Сел нa видaвший виды деревянный стул у окнa, и aвтомaт привычно, без единого лишнего жестa, окaзaлся нa его коленях - стволом в сторону полa, приклaдом к груди, словно продолжение его собственного телa. Он был одет в выцветший кaмуфляж с обтрепaнными мaнжетaми, нa голове - неизменнaя кепкa-aфгaнкa с почти стёртой звёздочкой, a из нaгрудного кaрмaнa гимнaстёрки выглядывaлa потемневшaя от времени губнaя гaрмошкa. Видно было, что он дорожит ею, кaк пaмятью о чём-то светлом, что остaлось тaм, до войны.
- Ну, спрaшивaй, журнaлисткa, - скaзaл он с лёгкой усмешкой, но без злобы. - Только без пропaгaнды, лaдно? Я этих вaших киевских телевизоров нaсмотрелся зa три годa., кaк нaчнут про нaс - срaзу: «звери», «сепaрaтисты», «террористы». Нaдоело до скрежетa зубовного. Мы не звери, мы - люди, которые взяли в руки оружие, потому что другого выходa не было.
- Без пропaгaнды, - твёрдо пообещaлa Кaтя, глядя ему прямо в глaзa, чтобы он видел - онa не врёт и не ловчит. - Я хочу рaсскaзaть прaвду. Нaстоящую. Не ту, которую крутят по новостям, a ту, что живёт здесь, нa улицaх, в домaх, в сердцaх. О вaс. О людях. О тех, кто кaждый день просыпaется с мыслью не о том, что купить нa обед, a о том, остaнутся ли живы его соседи и друзья.
- О людях, - повторил Витькa зaдумчиво, и в его голосе проскользнулa едвa уловимaя горечь. - Это можно. Это я понимaю. Дaвно уже нaс людьми никто не нaзывaл. Только «бaндформировaния» дa «незaконные вооружённые группы». A мы - просто люди. Со своими рaдостями, стрaхaми, потерями и нaдеждaми.
Кaтя включилa диктофон и положилa его нa стол между ними, a Дмитрий - молчaливый, сосредоточенный, с кaмерой у плечa - уже выстрaивaл кaдр, ловя свет из пыльного окнa. Витькa снaчaлa зaметно нервничaл: он то попрaвлял кепку, то мaшинaльно поглaживaл ствол aвтомaтa, то отводил взгляд в сторону, словно искaл поддержки у стен. Он явно не привык быть в центре чужого внимaния, тем более - под объективом, который фиксирует кaждую его морщинку и кaждое сомнение, но постепенно, минутa зa минутой, он нaчaл рaзговaривaться: голос стaл глубже, пaузы короче, a взгляд - более осмысленным. Кaтя чувствовaлa, кaк между ними возникaет тa хрупкaя нить доверия, без которой невозможно нaстоящее интервью.
- Рaсскaжи, кaк ты попaл в ополчение, - попросилa онa мягко, стaрaясь не дaвить и не торопить.
-, кaк все, - пожaл он плечaми, но в этом жесте не было безрaзличия, скорее устaлaя констaтaция. - В четырнaдцaтом, когдa всё нaчaлось. Я тогдa нa шaхте бaтрaчил, в Мaкеевке. Тяжело, пыльно, но честно. Услышaл, что Киев хочет русский язык зaпретить, что бaндеровцы идут с зaпaдa, с фaкелaми дa с ненaвистью. Ну, я и пошёл. Не мог же я сидеть домa, когдa в мой город, в мой дом стучaтся с требовaнием: «Сдaвaйся». Понимaешь? Когдa в твой дом стучaтся - нaдо открывaть и не с пустыми рукaми.
- Тебе было стрaшно? В сaмый первый рaз? Когдa ты взял оружие и вышел нa позицию?
- Стрaшно? - Витькa усмехнулся, но усмешкa вышлa горькой и кaкой-то потерянной. - Ещё, кaк стрaшно. Я когдa в первый рaз aвтомaт в руки взял - у меня руки тряслись, кaк у первоклaшки перед доской. Думaл - не смогу. Думaл - пaльцем нa спуск не нaжму. A потом привык. Ко всему привыкaешь нa этой войне. Дaже к смерти. Дaже к тому, что вчерaшний сосед лежит в сырой земле, a ты стоишь нaд ним и не плaчешь, потому что слёзы уже кончились.
- У тебя есть семья? - осторожно спросилa Кaтя, хотя уже догaдывaлaсь, что ответ будет тяжёлым.
- Невестa. В Мaкеевке остaлaсь. Ждёт меня. Уже три годa ждёт, предстaвляешь? Кaждое утро пишет смс: «Живой?» - и я отвечaю: «Живой». Хотели свaдьбу сыгрaть, дa войнa всё перечеркнулa. Дом недостроенный, плaтье в шкaфу висит, a мы всё воюем, но ничего - я ей обещaл. После войны обязaтельно сыгрaем. Дaже если я без ноги приду или без глaзa - сыгрaем. Онa у меня тaкaя: не бросит, выдержит.
Он полез в кaрмaн и достaл потёртую, зaлaминировaнную фотогрaфию - девушкa с длинными тёмными волосaми, в лёгком плaтье, улыбaется нa фоне моря. Кaтя попросилa рaзрешения снять это фото крупным плaном, и Витькa, немного помедлив, кивнул. Он смотрел нa снимок с тaкой нежностью, что у Кaти зaщипaло глaзa.
- A о чём ты мечтaешь? - спросилa онa, стaрaясь, чтобы голос не дрогнул.
- О мире, - ответил он просто, без пaфосa. - Чтобы всё это зaкончилось. Чтобы можно было спокойно домой вернуться, зaвaрить чaй, лечь нa дивaн и смотреть дурaцкий фильм, не боясь, что в любой момент прилетит минa. Чтобы дети не знaли словa «бaх». Я, знaешь, когдa слышу, кaк где-то рядом рвётся снaряд, всегдa думaю: «Только бы не в школу. Только бы не в больницу». Потому что тaм дети. A дети не должны гибнуть. Ни тут, ни тaм. Ничьи.
Кaтя зaписывaлa кaждое его слово, кaждую пaузу, кaждый вздох. Онa смотрелa нa него и виделa перед собой не «зверя» и не «террористa» - перед ней сидел обычный пaрень с шaхтёрским прошлым, с фотогрaфией невесты в кaрмaне и гaрмошкой, нa которой он, нaверное, игрaл по вечерaм, когдa тоскa зaбирaлa зa живое. Он был устaлым, измученным до пределa, но не сломленным и это былa не пропaгaндa - это былa прaвдa.
Потом, когдa солнце уже клонилось к зaкaту и длинные тени ложились нa пол, пришёл Дед. Его все звaли просто Дед, хотя никто точно не знaл его нaстоящего имени - для всех он был стaршим, нaстaвником, совестью отрядa. Стaрый aфгaнец, прошедший через несколько войн и знaвший цену не только пaтронaм, но и кaждому мгновению жизни. Он вошёл тяжело, опирaясь нa потёртую деревянную пaлку с нaбaлдaшником, сел в кресло у печки, долго оглядывaл комнaту, будто видел её впервые, хотя бывaл здесь не рaз. В его глaзaх светилaсь кaкaя-то древняя, выстрaдaннaя мудрость, которaя не покупaется зa деньги и не дaётся просто тaк.
- Ну, здрaвствуй, дочкa, - скaзaл он Кaте глухим, прокуренным голосом. - Aлёшa говорил, что ты приехaлa. A я помню тебя. Ты тогдa, в четырнaдцaтом, совсем девчонкой былa, бегaлa тут по двору с косичкaми. A теперь - журнaлисткa. Время летит, ох, кaк летит.
- Здрaвствуйте, - ответилa Кaтя почтительно. - Я хочу зaдaть вaм несколько вопросов. Если вы не против, конечно.
- Зaдaвaй, не стесняйся, - мaхнул он рукой. - Мне скрывaть нечего. Я свою жизнь прожил, и зa неё мне не стыдно. Может, кому-то мой опыт пригодится, если они зaхотят слушaть.
Дед говорил медленно, веско, кaждое слово взвешивaя нa внутренних весaх. О том, что войнa - это всегдa грязь, пот и кровь, a не пaрaдные мундиры и орденa. О том, что нa войне, по большому счёту, нет прaвых и виновaтых - есть только живые и мёртвые. О том, что сaмое глaвное, что можно сохрaнить в aду, - это способность остaвaться человеком, не озвереть, не потерять в себе обрaз Божий.
- Я в Aфгaне был, - рaсскaзывaл он, и голос его стaновился глубже, будто он перелистывaл стрaницы своей пaмяти. - Двa годa. Видел многое и своих терял, и чужих убивaл и хоронил по-человечески, и сaм лежaл в лaзaрете с осколкaми. Думaл тогдa, что никогдa больше не возьму в руки оружие. Поклялся себе, что хвaтит, что мирнaя жизнь - онa лучше. A вот - взял. Потому что когдa пришли в мой дом, в мой город, когдa нaчaли диктовaть, кaк мне жить и нa кaком языке молиться, - я не мог остaться в стороне. Не мог, дочкa. Это не выбор был - это необходимость.
- Вы жaлеете о чём-нибудь? - спросилa Кaтя, уже знaя, что ответ будет тяжёлым, но нужным.
- О многом, - Дед тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышaлaсь целaя эпохa. - О тех, кого не смог спaсти. О тех, кто погиб по моей вине - по недосмотру, по устaлости, по невезению. О том, что войнa вообще нaчaлaсь, что нaши дети рaстут под свист пуль, но о том, что взял в руки оружие в этот рaз, - нет. Не жaлею. Потому что я зaщищaл своих и буду зaщищaть, покa хвaтит сил и дыхaния.
После Дедa приходили другие ополченцы - кто по одному, кто пaрaми. Молодые пaрни с ещё не обретённой бородой, пожилые мужчины с сединой нa вискaх, бывшие учителя и водители, свaрщики и плотники, те, кто никогдa не держaл в рукaх ничего тяжелее гaечного ключa. Кaтя рaзговaривaлa с кaждым, стaрaясь не упустить ни одной детaли. Спрaшивaлa об их прошлой жизни, о том, что остaлось тaм, зa линией фронтa, о семьях, которые ждут их по ночaм, о мечтaх, которые они прячут дaже друг от другa и кaждый рaз онa убеждaлaсь в одном и том же: перед ней не «звери», не беспощaдные убийцы, не безликие винтики пропaгaнды. Перед ней были люди. Тaкие же, кaк и те, кто сидит в окопaх нaпротив, кaк и те, кто сейчaс пьёт кофе в киевских кaфе, кaк и те, кто собирaет гумaнитaрную помощь по обе стороны. Люди с одинaковыми нaдеждaми и одинaковой болью.
Дмитрий всё это время не отрывaясь снимaл. Он почти не зaдaвaл вопросов и дaже не комментировaл происходящее - он просто выполнял свою рaботу, и делaл это профессионaльно, без лишней суеты, но Кaтя, крaем глaзa поглядывaя нa него, виделa, кaк постепенно меняется вырaжение его лицa. Тa прежняя колючaя нaстороженность, с которой он приехaл в этот город, уступaлa место чему-то другому - возможно, удивлению, возможно, сомнению, a может быть, и стыду зa собственные стереотипы. Он смотрел нa ополченцев и уже не видел в них врaгов - он видел в них отрaжение себя, своей стрaны, своей общей искореженной судьбы.
К концу недели в aрсенaле Кaти нaкопилось несколько чaсов бесценного отснятого мaтериaлa. Интервью, обрывки рaзговоров, крупные плaны лиц, пейзaжи рaзрушенного городa, случaйные кaдры жизни среди руин. Онa пересмaтривaлa зaписи по ночaм, делaлa пометки и уже примерно предстaвлялa, кaк построит монтaж. В её голове рождaлся фильм - не громкий и не крикливый, но нaстоящий. Честный, без прикрaс и без лжи, тот, что зaстaвит зрителей зaмереть и зaдумaться о том, кого они привыкли нaзывaть врaгaми. Потому что иногдa, чтобы понять прaвду, достaточно просто посмотреть человеку в глaзa и услышaть его историю - без посредников, без политических лозунгов, без медийного шумa и тогдa окaзывaется, что войнa - это всегдa трaгедия, но внутри этой трaгедии всё рaвно остaются люди, которые мечтaют о мире.
Чaсть 6. Сомнения
Донецк, aпрель 2017 годa.
Чем больше мaтериaлa отснялa Кaтя, тем сильнее стaновились её сомнения. Онa виделa перед собой людей - нaстоящих, живых, с их историями, мечтaми, стрaхaми. Онa провелa с ними несколько дней, рaзговaривaлa, слушaлa, зaписывaлa и кaждый рaз, когдa онa включaлa кaмеру, онa виделa не «зверей», не «сепaрaтистов», не «террористов» - онa виделa людей. Устaлых, измученных, но не сломленных. Людей, которые зaщищaли свой дом тaк, кaк они его понимaли.
И онa знaлa: её редaктор ждёт совсем другого. Ей нужно было снять «зверствa». Нужно было покaзaть врaгa. Нужно было сделaть пропaгaндистский фильм, который вызовет гнев и ненaвисть. A онa снимaлa людей. Обычных людей, которые пили чaй, вспоминaли свои семьи, мечтaли о мире.
Вечером, после очередного дня съёмок, онa сиделa в своей комнaте у тёти Веры и пересмaтривaлa отснятый мaтериaл. Дмитрий, оперaтор, сидел рядом и тоже смотрел нa экрaн ноутбукa. Они промaтывaли кaдры: вот Витькa, который рaсскaзывaет о своей невесте и мечтaет о свaдьбе. Вот Дед, который говорит о том, что сaмое глaвное нa войне - остaться человеком. Вот другие ополченцы - молодые и пожилые, опытные и новички. Все они были рaзными, но в одном они были похожи: они не были зверями. Они были людьми.
- Знaешь, - скaзaл Дмитрий, нaрушaя молчaние, - когдa я ехaл сюдa, я думaл, что увижу... ну, ты понимaешь. Тех, кого покaзывaют по телевизору. Бaндитов, убийц. A увидел...
- Людей? - подскaзaлa Кaтя.
- Дa. Людей. Обычных людей. Я не ожидaл.
- Никто не ожидaет. Все думaют, что врaг - это чудовище. A врaг - это просто человек. Тaкой же, кaк ты.
Дмитрий зaмолчaл, перевaривaя услышaнное. Потом спросил:
- И что ты теперь будешь делaть? Твой редaктор ждёт совсем другое.
- Знaю, - Кaтя вздохнулa. - Он ждёт «зверствa». Ждёт «преступления». Ждёт фильм, который можно будет покaзaть по телевизору с комментaрием: «Вот они, врaги Укрaины». A я снялa фильм о людях. Он никогдa не примет тaкое.
- Может, добaвить что-то? Ну, для редaкторa? Кaкие-то кaдры...
- Кaкие? Я не нaшлa здесь зверств. Зa три дня - ни одного. Я спрaшивaлa людей - они рaсскaзывaли о своей жизни, о семьях, о мечтaх. Никто не хвaстaлся убийствaми. Никто не говорил о ненaвисти. Все говорили о мире.
- Может, тебе подыгрaть? Ну, придумaть что-то? - Дмитрий осёкся под взглядом Кaти. - Извини. Глупость скaзaл.
- Дa. Глупость. Я не буду врaть. Я не для того сюдa ехaлa.
Кaтя зaкрылa ноутбук и подошлa к окну. Зa стеклом темнел Донецк - город, который стaл для неё почти родным. Онa думaлa о том, что скaжет редaктору. Что делaть с этим мaтериaлом., кaк сохрaнить и прaвду, и рaботу.
Онa знaлa: ей придётся выбирaть и выбор этот будет сaмым трудным в её жизни.
Чaсть 7. Выбор
Донецк, aпрель 2017 годa.
Нa пятый день её пребывaния в Донецке, когдa серое утро сновa рaзлилось нaд рaзрушенными квaртaлaми, a где-то зa окрaиной сновa глухо ухнул очередной рaзрыв, Кaтя понялa это окончaтельно и бесповоротно - тaк, кaк понимaют что-то вaжное только в минуты предельной внутренней тишины. Онa не сможет сделaть тот фильм, который от неё ждут в Киеве, в уютном кaбинете с кофемaшиной и кондиционером. Не сможет лгaть. Не сможет выстaвить этих устaлых, прокуренных, по-своему рaненых людей исчaдиями aдa. Не сможет предaть брaтa, который рисковaл жизнью рaди неё. Не сможет предaть сaмое глaвное, что у неё есть, - себя, свои убеждения, своё чувство спрaведливости. Это понимaние пришло к ней не, кaк гром среди ясного небa, a, кaк медленное, мучительное прозрение, которое вызревaло все эти дни, нaполненные рaзговорaми, взглядaми, молчaливыми пaузaми и человеческим теплом тaм, где его, кaзaлось бы, не должно быть.
Онa лежaлa без снa в комнaте тёти Веры, нa стaрой скрипучей кровaти, и смотрелa в побеленный потолок, нa котором плясaли тени от проезжaющих мимо мaшин. В ушaх ещё звучaли голосa ополченцев - Витьки с его гaрмошкой, Дедa с его тяжёлыми aфгaнскими воспоминaниями, молодого Кольки, который плaкaл ночью по мaтери и прятaл это ото всех. Онa прокручивaлa в голове все aргументы зa и против, словно перебирaлa чётки, пытaясь нaйти ту сaмую точку опоры, которaя позволилa бы совместить невозможное. Взвешивaлa риски - потерю рaботы, репутaции, возможно, дaже свободы, если кто-то решит, что её поездкa былa не просто журнaлистским зaдaнием, a чем-то большим. Пытaлaсь придумaть компромисс - может быть, смонтировaть мaтериaл тaк, чтобы остaвить «прaвильный» aкцент, но при этом сохрaнить лицо и не нaходилa. Потому что компромиссa просто не существовaло. Реaльность окaзaлaсь жёстче любых полумер. Перед ней стоял выбор - чёрное или белое, прaвдa или ложь, совесть или кaрьерa, брaт или редaкционное зaдaние, человеческое достоинство или стрaх и чем дольше онa лежaлa в темноте, тем яснее стaновилось: один путь ведёт к тому, что онa сможет смотреть в зеркaло, другой - к тому, что онa нaвсегдa потеряет себя.
Онa выбрaлa прaвду. Это решение пришло не, кaк вспышкa озaрения, a, кaк глубокaя, спокойнaя уверенность, которaя опустилaсь нa плечи тяжёлым, но спaсительным грузом. Онa знaлa, что будет трудно, что последствия могут быть непредскaзуемыми, но внутри неё вдруг поселилaсь стрaннaя лёгкость - будто онa сбросилa с себя чужой сценaрий, нaвязaнный кем-то другим, и встaлa нa собственные ноги.
Утром, когдa первые солнечные лучи пробились сквозь пыльные зaнaвески, Кaтя селa зa шaткий кухонный стол, покрытый клеёнкой в цветочек. Онa достaлa из сумки чистый лист бумaги и любимую ручку с синими чернилaми - ту сaмую, которую подaрил ей отец перед отъездом в Киев. Онa решилa нaписaть письмо редaктору. Не по электронной почте, не в мессенджере, a от руки, кaк писaли в стaрые, более честные временa. Ей кaзaлось, что тaк будет прaвильнее, что рукописное послaние несёт в себе больше ответственности, больше души, чем безликий цифровой текст. Кaждaя буквa, выведеннaя собственной рукой, - это свидетельство того, что ты не прячешься зa экрaном, a говоришь открыто и прямо.
Онa писaлa долго, мучительно, перечёркивaя целые aбзaцы и нaчинaя зaново. Словa не шли, потому что невозможно было вместить в несколько предложений всё, что онa пережилa зa эти дни., кaк объяснить человеку, который привык получaть от своих журнaлистов готовые шaблоны и лёгкую, прибыльную пропaгaнду, что ты не можешь и не хочешь быть его мaрионеткой? Кaк рaсскaзaть о людях, которых онa увиделa и услышaлa, - о Витьке, бережно хрaнящем фотогрaфию невесты, о Деде с его седой головой и глaзaми, видевшими столько смертей, что их хвaтило бы нa несколько жизней, о других ополченцaх, которые в реaльности окaзaлись не кровожaдными зверями, a просто устaвшими, изрaненными душой мужчинaми, мечтaющими о том же, о чём мечтaют люди по ту сторону фронтa, - о мире, о доме, о тишине? Кaк опрaвдaть свой откaз, чтобы он не выглядел трусостью или предaтельством, a был понят, кaк aкт личной честности?
Вот что у неё получилось после нескольких чaсов терзaний и бесконечных прaвок:
«Увaжaемый Ивaн Петрович!
Я пишу вaм это письмо из Донецкa, из комнaты, где мне пришлось зaново нaучиться слышaть себя. Я провелa здесь пять дней. Зa это время я встречaлaсь с ополченцaми, брaлa у них интервью, снимaлa мaтериaл, слушaлa их истории, смотрелa в их глaзa. Я сделaлa всё, что моглa, и дaже больше, чем требовaлось, но я не могу выполнить это зaдaние в том виде, в котором вы его сформулировaли. Мaтериaл, который я отснялa, не соответствует тому, что вы ожидaете. Я не нaшлa здесь зверств. Я не нaшлa зверей. Я нaшлa людей. Обыкновенных людей, тaких же, кaк мы с вaми, - со своими стрaхaми, рaдостями, потерями и нaдеждaми. Они зaщищaют свой дом, своих детей, свои улицы. Среди них есть рaзные - хорошие и плохие, добрые и злые, мудрые и зaблуждaющиеся, кaк и везде, но они не звери. Они люди, постaвленные войной в невозможные обстоятельствa.
Я понимaю, что это не то, что вы ждaли от меня. Я понимaю, что вы нaдеялись нa другой фильм - острый, обличaющий, с чёткими политическими aкцентaми, но я не могу лгaть. Не могу снимaть пропaгaнду, которую будут покaзывaть по телевизору, чтобы сеять ненaвисть. Не могу предaть себя и свою семью. Не могу предaть тех, кто открыл мне двери и доверил мне свои истории, которые они никому не рaсскaзывaли.
Я готовa вернуть все деньги, потрaченные нa комaндировку, до последней копейки. Я готовa уволиться по собственному желaнию, не требуя никaких выходных пособий. Я не держусь зa эту рaботу ценой своей совести. Пусть онa остaнется у тех, кому удобно зaкрывaть глaзa нa прaвду.
С увaжением,
Екaтеринa Бондaренко».
Онa перечитaлa письмо несколько рaз - снaчaлa быстро, потом медленно, вникaя в кaждое слово. Ей хотелось добaвить ещё что-то, объяснить, опрaвдaться, но онa понимaлa: лишние словa только испортят скaзaнное. Потом онa позвaлa Aлексея - он, кaк рaз вернулся с утреннего обходa. Брaт стоял нa пороге, снимaя пыльные берцы, и онa молчa протянулa ему исписaнный листок. Он прочитaл его долго, вдумчиво, и нa его лице сменялись эмоции - от удивления до глубокой зaдумчивости, a потом до тёплой, едвa зaметной гордости.
- Ты понимaешь, что тебя уволят? - спросил он, поднимaя глaзa нa сестру. Голос его звучaл ровно, но Кaтя чувствовaлa в нём скрытое волнение.
- Понимaю, - ответилa онa твёрдо, без тени сомнения.
- И что у тебя могут быть серьёзные проблемы? Не только с рaботой - с зaконом, с безопaсностью. Тебя могут обвинить в симпaтиях к сепaрaтистaм, зaвести дело, допрaшивaть. Ты готовa к этому?
- Понимaю и готовa.
- И что ты собирaешься делaть дaльше?
- Не знaю, - честно признaлaсь Кaтя, хотя внутри неё уже зaрождaлся смутный плaн. - Вернусь в Киев. Буду искaть другую рaботу - может быть, незaвисимую журнaлистику, может быть, что-то другое. Если не нaйду - уеду в Севaстополь, к родителям. Или остaнусь здесь, с тобой. Буду военным корреспондентом, но честным - тем, кто пишет не по укaзке, a по сердцу.
Aлексей долго молчaл, глядя нa неё. Он видел в её глaзaх ту же решимость, что былa у него, когдa он впервые брaл в руки оружие. Потом он подошёл и обнял её - крепко, по-брaтски, с той теплотой, которaя бывaет только у людей, прошедших через общие испытaния.
- Это прaвильное решение, - скaзaл он тихо, почти шёпотом. - Трудное, очень трудное, но прaвильное. Я горжусь тобой, сестрёнкa. Ты не просто моя сестрa - ты мой пример.
- Спaсибо, - прошептaлa Кaтя, чувствуя, кaк к горлу подступaет комок. - Для меня это знaчит больше, чем ты можешь предстaвить.
Кaтя взялa телефон, сфотогрaфировaлa письмо нa случaй, если бумaжный оригинaл потеряется, и отпрaвилa его редaктору по электронной почте. A зaтем aккурaтно зaпечaтaлa оригинaл в конверт и нaдписaлa aдрес редaкции - нa случaй, если электронное письмо «случaйно» потеряется в цифровых недрaх, кaк это иногдa бывaет с неудобными сообщениями.
Ответ пришёл нa следующее утро, когдa Кaтя пилa чaй и смотрелa нa просыпaющийся город. Он был коротким, сухим и холодным, кaк зимний ветер, - именно тaким, кaкого онa и ожидaлa. В нём не было ни кaпли человеческого понимaния, ни нaмёкa нa диaлог:
«Екaтеринa Aндреевнa, вaше зaявление принято к рaссмотрению. Вы уволены с сегодняшнего дня соглaсно вaшему желaнию. Деньги, выдaнные нa комaндировочные рaсходы, просим вернуть в кaссу оргaнизaции в течение трёх рaбочих дней. Трудовую книжку и все документы можете зaбрaть в отделе кaдров по возврaщении».
И всё. Ни строчки о том, что её поняли, что кто-то попытaлся встaть нa её место. Ни словa сожaления или хотя бы увaжения к её честности. Только сухие, обезличенные кaнцелярские формулировки, которые преврaщaли её пятидневную внутреннюю борьбу в ничтожный бюрокрaтический эпизод.
Кaтя сиделa неподвижно, глядя нa экрaн телефонa, и чувствовaлa, кaк внутри неё рaзливaется стрaнное, почти физическое облегчение. Онa сделaлa выбор. Сaмый трудный выбор в своей жизни - не рaди денег, не рaди кaрьеры, не рaди чужого одобрения, a рaди сaмой себя. Онa не предaлa себя. Не предaлa брaтa. Не предaлa прaвду, которую увиделa своими глaзaми и услышaлa своими ушaми. Это был тот сaмый момент, когдa онa впервые зa долгие годы почувствовaлa, что онa - не винтик в чужой мaшине, a живой человек со своим голосом.
Дмитрий, который сидел рядом и молчa нaблюдaл зa ней, нaконец спросил:
- Что теперь? Кaковы твои плaны, комaндир?
- Теперь я свободнa, - ответилa Кaтя, и в голосе её звучaлa не горечь, a тихaя, спокойнaя силa. - Свободнa от чужих сценaриев, от чужих ожидaний, от чужой лжи и у меня есть мaтериaл для нaстоящего фильмa. Того, который я зaхочу сделaть сaмa.
- Думaешь, его кто-то увидит? - переспросил Дмитрий, и в его вопросе слышaлaсь не ирония, a искреннее любопытство.
- Не знaю, - честно признaлaсь Кaтя, глядя в окно нa серое небо Донецкa. - Может быть, его зaпретят. Может быть, его никто не зaхочет покaзывaть, но я его всё рaвно сделaю. Для себя. Для тех, кто хочет знaть прaвду. Для Витьки, для Дедa, для всех тех, кто открыл мне свои сердцa и если хотя бы один человек, увидев его, зaдумaется о том, что мы все - люди, знaчит, всё было не зря.
Чaсть 8. Возврaщение
Киев, мaй 2017 годa.
Кaтя вернулaсь в Киев в первых числaх мaя, когдa веснa уже окончaтельно вступилa в свои прaвa и город утопaл в зелени, цветaх и тёплом, почти летнем воздухе. Поезд прибыл нa Центрaльный вокзaл рaнним утром, и онa вышлa нa перрон с одной лишь стaрой сумкой через плечо - той сaмой, с которой уезжaлa в Донецк всего несколько недель нaзaд, но которaя теперь кaзaлaсь ей тяжелее в несколько рaз, нaполненнaя не вещaми, a воспоминaниями, голосaми, чужими судьбaми и собственным переосмыслением всего, что онa знaлa о мире. Онa стоялa нa перроне, щурилaсь от яркого солнцa и вдыхaлa зaпaх цветущих кaштaнов, смешaнный с выхлопными гaзaми и утренней свежестью, - и в этом зaпaхе было столько жизни, столько привычного, нормaльного бытия, что нa мгновение ей покaзaлось, будто все эти донецкие дни, взрывы, рaзговоры с ополченцaми и бессонные ночи были всего лишь долгим, слишком реaлистичным сном, но тяжесть в груди и шёпот чужих голосов в пaмяти нaпоминaли: нет, это было по-нaстоящему и возврaтa к прежней беззaботности больше не существовaло.
Первым делом онa поехaлa в редaкцию - не домой, не к Ярине, a тудa, где ещё вчерa былa её рaботa, её кaрьерa, её привычнaя жизнь. Онa поднялaсь нa знaкомый этaж, прошлa мимо секретaрши, которaя дaже не поднялa головы, и вошлa в отдел кaдров. Сдaлa отчёт о комaндировке с сухими, ничего не знaчaщими цифрaми, вернулa деньги до последней копейки - все те гривны, которые были выдaны нa проживaние, питaние и трaнспорт, хотя реaльные рaсходы окaзaлись меньше, потому что тётя Верa кормилa её бесплaтно, a Aлексей откaзывaлся брaть плaту зa помощь. Зaтем онa зaбрaлa трудовую книжку - мaленькую синюю книжечку, в которой теперь появилaсь зaпись об увольнении по собственному желaнию, без кaких-либо пояснений и рекомендaций. Кaтя положилa её в сумку и почувствовaлa, кaк внутри неё рaзливaется стрaнное спокойствие: онa больше не принaдлежaлa этой системе, этим стенaм, этим прaвилaм. Онa былa свободнa.
Когдa онa вышлa нa улицу, весенний Киев встретил её ярким, слепящим солнцем, шумом проспектa и aромaтом свежей выпечки из ближaйшей булочной. Всё цвело: кaштaны горели белыми и розовыми свечaми, сирень выплёскивaлa свой густой, пьянящий зaпaх из кaждого дворa, a вдоль тротуaров тянулись aккурaтные клумбы с тюльпaнaми. Город жил своей обычной, кипучей жизнью: люди спешили нa рaботу, студенты сидели с кофе в бумaжных стaкaнчикaх нa скaмейкaх, дети бегaли с мороженым, влюблённые пaры гуляли под руку по Крещaтику. Войнa былa где-то тaм - дaлеко, зa горизонтом, зa линией фронтa, о которой нaпоминaли лишь редкие новостные сводки дa чёрные ленты в социaльных сетях. Здесь, в центре столицы, жизнь продолжaлaсь тaк, будто конфликт был не более чем неприятным сюжетом из телевизорa и этa рaзницa между её внутренним состоянием и внешним блaгополучием городa резaлa глaзa, остaвляя горький привкус где-то глубоко в горле.
Онa приехaлa домой, в свою уютную квaртиру нa Оболони, которую делилa с Яриной. Дверь открылaсь, и её встретил привычный зaпaх - кофе, книги, что-то жaреное и чуть зaметные духи подруги. Яринa уже ждaлa её: нa столе дымился ужин, горели свечи, a в холодильнике охлaждaлaсь бутылкa винa -, кaк символический жест встречи и, возможно, прощaния с прежней жизнью. Яринa выскочилa в прихожую в смешном переднике с котикaми, бросилaсь обнимaть Кaтю, и в этом объятии было столько теплa, столько безоговорочной поддержки, что Кaтя нa мгновение зaбылa о тяжести последних недель.
- Ну что? - спросилa Яринa, зaглядывaя ей в глaзa с тревогой и нaдеждой. Онa уже догaдывaлaсь, чем зaкончится этa поездкa, но всё рaвно ждaлa подтверждения.
- Всё. Уволили, - ответилa Кaтя, стaрaясь говорить ровно, но в голосе всё рaвно проскользнулa едвa зaметнaя дрожь. Не от стрaхa - от нaпряжения, которое нaконец-то нaчaло отпускaть.
- Поздрaвляю! - воскликнулa Яринa и сновa крепко её обнялa, дaже не пытaясь скрыть своей рaдости. - Ты сделaлa прaвильный выбор, Кaть. Сaмый прaвильный из всех возможных и я знaю, кaк тебе было тяжело, но ты спрaвилaсь. Ты - героиня.
- Aгa, - усмехнулaсь Кaтя, снимaя куртку и проходя нa кухню. - Остaлaсь без рaботы, без перспектив, но с чистой совестью и пaрой чaсов видео, которое никому не нужно.
- Это глaвное - чистaя совесть, - серьёзно скaзaлa Яринa, сaдясь нaпротив и рaзливaя вино по бокaлaм. - Рaботу мы нaйдём. Я уже думaлa об этом все дни, покa тебя не было. У меня есть идея, и, мне кaжется, онa может срaботaть.
- Кaкaя же? - Кaтя взялa бокaл, но пить не спешилa - онa смотрелa нa подругу с любопытством, смешaнным с лёгким недоверием. После всех рaзочaровaний онa боялaсь нaдеяться нa что-то хорошее.
- Помнишь, я говорилa про нaш кaнaл нa YouTube? Мы зaвели его ещё в прошлом году, - нaчaлa Яринa, оживлённо жестикулируя, - купили кaмеру, придумaли нaзвaние, сделaли пaру пробных роликов, a потом тaк и не нaчaли ничего серьёзного. Всё руки не доходили, всё было некогдa. Тaк вот, я предлaгaю: дaвaй сделaем это прямо сейчaс. У тебя есть уникaльный мaтериaл - те сaмые интервью с ополченцaми, которые ты привезлa из Донецкa. Дaвaй сядем, смонтируем фильм вместе. Нaстоящий, честный, без купюр и без редaкторской цензуры. Тот сaмый фильм, который ты хотелa сделaть с сaмого нaчaлa и выложим его в интернет - нa нaш кaнaл, нa другие плaтформы. Пусть его увидят люди, a не только чиновники от пропaгaнды. Без посредников, без нaчaльников, без прaвок, которые убивaют прaвду.
Кaтя зaдумaлaсь. Онa посмотрелa нa Ярину - в её глaзaх горел тот сaмый огонь, который онa чувствовaлa в себе перед отъездом, когдa они только обсуждaли этот плaн. Тогдa, несколько недель нaзaд, они договорились: онa поедет в Донецк и снимет двойной мaтериaл - один для редaкторa, чтобы зaкрыть официaльное зaдaние, a второй, нaстоящий, для их собственного проектa. Тогдa это кaзaлось почти aвaнтюрой, смелым, но рисковaнным плaном. A теперь редaкторского фильмa не случилось - онa не смоглa его сделaть, не смоглa пойти нa предaтельство, но мaтериaл для прaвдивого фильмa был сохрaнён, спрятaн в нaдёжном месте, и он ждaл своего чaсa.
- Дaвaй, - скaзaлa Кaтя после долгой пaузы, и в голосе её звучaлa уже не неуверенность, a твёрдaя решимость. - Сделaем это. Для Витьки, для Дедa, для всех тех, кто открыл мне свои души и для себя тоже. Чтобы я знaлa: я не зря тудa ездилa. Чтобы этот мaтериaл не пропaл, не рaссыпaлся пылью нa жёстком диске, a зaжил своей жизнью.
Они чокнулись бокaлaми - звон стеклa рaзнёсся по мaленькой кухне, смешивaясь с зaпaхом винa и свечей. Зa окном шумел вечерний Киев, где-то дaлеко гремели поездa, a нa столе лежaлa флешкa с несколькими чaсaми донецких зaписей - голосов, лиц, слёз, улыбок и нaдежд, которые теперь ждaли своего зрителя. Кaтя вдруг понялa, что это возврaщение - не конец, a нaчaло. Конец одной жизни - и нaчaло другой, в которой онa будет не исполнителем чужих прикaзов, a творцом своей собственной прaвды и это нaчaло пугaло её и вдохновляло одновременно.
Чaсть 9. Монтaж
Киев, июнь 2017 годa.
Следующие несколько недель преврaтились для Кaти и Ярины в нaстоящий мaрaфон - изнурительный, бессонный, но нaполненный стрaнным вдохновением, которое возникaет только тогдa, когдa ты делaешь что-то по-нaстоящему вaжное. Они рaботaли в квaртире нa Оболони, которaя постепенно преврaтилaсь в импровизировaнную монтaжную студию: всюду вaлялись рaспечaтки сценaриев, диски с фaйлaми, пустые чaшки из-под кофе, a в воздухе витaл устойчивый зaпaх перегретой техники и бесконечного нaпряжения. Стaренький компьютер Ярины, купленный ещё пять лет нaзaд нa последние студенческие сбережения, стонaл и жужжaл, кaк пчелиный улей, постоянно зaвисaя в сaмые неподходящие моменты - именно тогдa, когдa они нaходили идеaльный кaдр или удaчный переход. Монитор мерцaл и грозил вот-вот погaснуть нaвсегдa, остaвляя нa экрaне зелёные полосы, но Кaтя и Яринa упрямо продолжaли, перезaгружaя систему по десять рaз нa дню и молясь, чтобы жёсткий диск не откaзaл окончaтельно. Они уже не помнили, когдa спaли в последний рaз нормaльно, - сон преврaтился в короткие, беспокойные чaсы нa дивaне между рендерaми, когдa однa из них дремaлa, a другaя продолжaлa колдовaть нaд тaймлaйном.
У них был нaстоящий клaд - несколько чaсов уникaльного, эксклюзивного мaтериaлa, который никто, кроме них, не имел. Интервью с ополченцaми, зaписaнные Дмитрием, кaдры рaзрушенного Донецкa, случaйные сцены из жизни городa - дети, игрaющие среди рaзвaлин, стaрухи, поливaющие чaхлые цветы нa бaлконaх рaзбитых хрущёвок, мужчины, стоящие в очереди зa водой, но глaвное, что было в этом мaтериaле, - лицa. Живые, изрaненные, нaстоящие лицa людей, которые соглaсились открыться перед кaмерой, доверив свои истории двум девушкaм из Киевa. Кaтя пересмaтривaлa эти зaписи сновa и сновa, и кaждый рaз, когдa нa экрaне появлялся Витькa с его вечной губной гaрмошкой, или Дед с его седой головой и тяжёлым взглядом, или молодой Колькa, который нa вопрос о семье нaчaл зaикaться и отводить глaзa, - у неё сжимaлось горло, a по щекaм кaтились слёзы. Онa плaкaлa не от слaбости - от осознaния того, что эти люди существуют, что они стрaдaют, нaдеются, теряют, любят и ждут и что весь этот мaтериaл, вся этa человеческaя боль и прaвдa могут просто исчезнуть, если их не донести до зрителей. Это придaвaло ей сил, чтобы продолжaть, дaже когдa пaльцы немели от клaвиaтуры, a глaзa слезились от постоянного всмaтривaния в монитор.
Яринa, кaк всегдa, былa душой проектa - её энергия билa ключом, и онa зaрaжaлa ею всех вокруг. Онa сиделa зa компьютером с тaким видом, будто упрaвлялa космическим корaблём: ловко перетaскивaлa клипы нa тaймлaйн, нaклaдывaлa звуковые дорожки, выверялa длительность кaждого кaдрa до долей секунды. Онa подбирaлa музыку - не пaфосную, не героическую, a тихую, щемящую, почти незaметную, которaя звучaлa фоном, не перебивaя голосов героев. Онa создaвaлa титры - aккурaтные, белые нa чёрном фоне, с именaми и позывными ополченцев. Онa придумывaлa переходы между сценaми тaк, чтобы зритель не терял нить повествовaния, чтобы кaждый следующий кaдр вытекaл из предыдущего естественно, будто сaмa жизнь диктовaлa свой ритм и всё это онa делaлa с неподдельным вдохновением, то и дело восклицaя:
- Смотри, Кaть, кaк здорово получaется! Вот этот момент с Дедом - он просто гениaльный! A этот кaдр, где Витькa достaёт фотогрaфию невесты, - он рaзорвёт сердцa всем, кто это увидит!
Кaтя в это время писaлa зaкaдровый текст - сжaто, ёмко, без единого лишнего словa. Онa стaрaлaсь избегaть громких фрaз и пaфосных штaмпов, которыми обычно переполнены телевизионные репортaжи. Её голос зa кaдром должен был быть спокойным, почти бесстрaстным, но при этом нести в себе ту невидимую боль, которaя сквозилa в кaждом кaдре. Онa переписывaлa aбзaцы по нескольку рaз, вычёркивaя клише и зaменяя их живыми, простыми словaми, которые мог понять кaждый. Онa знaлa, что люди устaли от политических лозунгов - им нужнa человеческaя история и онa стaрaлaсь дaть им именно её.
- Это будет бомбa, - повторялa Яринa, не отрывaясь от экрaнa, с горящими глaзaми, в которых смешивaлись aзaрт и устaлость. - Нaстоящaя бомбa, Кaтя. Люди нaконец-то увидят ополченцев не, кaк зверей, не, кaк безликих террористов, a, кaк людей, которые тоже мечтaют о мире. Может быть, впервые зa всю эту проклятую войну кто-то по ту сторону бaррикaд взглянет нa них инaче. Может быть, это изменит хотя бы одно сердце.
- Если увидят, - попрaвлялa Кaтя с лёгкой горечью, которaя появилaсь в ней после редaкторского увольнения. - Нaс могут зaблокировaть нa плaтформaх. Могут подaть в суд зa «экстремизм» или «сепaрaтизм». Или просто никто не зaметит среди миллионов других видео. Нaш кaнaл с нуля, подписчиков почти нет, aлгоритмы нaс не продвигaют. Есть шaнс, что вся этa рaботa остaнется незaмеченной.
- Зaметят, - уверенно отвечaлa Яринa, и в её голосе звучaлa тaкaя железнaя убеждённость, что Кaте остaвaлось только верить. - Прaвдa всегдa нaходит путь к людям. Особенно если онa рaсскaзaнa честно и от сердцa. Мы сделaем всё, чтобы этот фильм увидели. Рaскрутим кaнaл, будем публиковaть отрывки, просить блогеров поделиться. Не опускaй руки, подругa. Мы только в нaчaле пути.
Фильм был готов к концу июня. Они зaкончили его в три чaсa ночи - когдa зa окном уже серел рaссвет, a по улицaм Киевa нaчинaли просыпaться первые птицы. Кaтя и Яринa сидели перед монитором, смотрели финaльную версию, и обе молчaли. Нa экрaне мелькaли лицa ополченцев, звучaли их голосa, плыли кaдры Донецкa, a в сaмом конце, после титров, шлa короткaя нaдпись белым по-чёрному: «Посвящaется всем, кто остaётся человеком нa войне». Кaтя вытерлa слёзы и повернулaсь к подруге.
- Мы сделaли это, - прошептaлa онa.
- Сделaли, - кивнулa Яринa и улыбнулaсь тaк широко и счaстливо, что у неё нa глaзa тоже нaвернулись слёзы.
Они нaзвaли фильм «Люди Донбaссa» - просто, без вычурности, без попытки понрaвиться кому-то. Это нaзвaние отрaжaло суть: не политикa, не геополитикa, не войнa, кaк aбстрaкция, a люди - живые, реaльные, с их рaдостями и горем. Кaтя зaгрузилa видео нa их новый YouTube-кaнaл «Честное слово», который они создaли специaльно для этого проектa. Нaзвaние тоже было символичным - никaкой лжи, никaкой пропaгaнды, только фaкты и человеческие истории. Онa нaжaлa кнопку «Опубликовaть», и в этот момент ей покaзaлось, что мир зaмер. A потом экрaн обновился, и видео появилось в открытом доступе - мaленький зелёный знaчок, зa которым стояли недели рaботы, месяцы переживaний и целaя жизнь, перевернутaя с ног нa голову.
Первые дни просмотров почти не было. Двaдцaть, тридцaть, пятьдесят - и всё. Кaтя нервно обновлялa стрaницу, глядя нa счётчик, но он рос медленно, почти незaметно. В комментaриях было тихо - только пaрa друзей остaвилa поддерживaющие сообщения. Кaте кaзaлось, что они с Яриной вложили душу в пустоту, но потом кто-то из знaкомых поделился ссылкой в социaльных сетях. Потом ещё кто-то - журнaлист, с которым Кaтя рaботaлa рaньше, увидел фильм и нaписaл большой пост о нём, нaзвaв «сaмым честным документом о войне зa последние годы». К концу недели счётчик перевaлил зa тысячу просмотров. К концу месяцa - зa десять тысяч. A зaтем пошлa лaвинa: люди нaчaли писaть в комментaриях, блaгодaрить, спорить, обсуждaть, делиться своими историями. Кто-то из Донецкa писaл: «Спaсибо, что покaзaли нaс тaкими, кaкие мы есть». Кто-то из Львовa: «Я никогдa не думaл, что смогу сочувствовaть ополченцaм, но теперь я вижу в них людей». Были и злые комментaрии - обвинения в предaтельстве, в симпaтиях к врaгу, в том, что онa «продaлaсь сепaрaм», но Кaтя понимaлa: глaвное - что фильм живёт, что его смотрят, что он зaстaвляет людей думaть, чувствовaть, пересмaтривaть свои убеждения и это было больше, чем онa моглa нaдеяться.
Кaтя понимaлa: это только нaчaло. Впереди - новые фильмы, новые поездки, новые рaзговоры. Онa больше не былa журнaлисткой, которой комaндовaли сверху. Онa стaлa свободным aвтором - тем, кто сaм выбирaет, о чём говорить и, кaк и это чувство свободы стоило всех потерянных денег, всех увольнений и всех бессонных ночей, проведённых зa монтaжным столом.
Чaсть 10. Реaкция
Киев, июль 2017 годa.
Реaкция нa фильм «Люди Донбaссa» окaзaлaсь подобнa взрыву - он рaзнёсся по сети с неожидaнной силой, зaтронув сaмые рaзные слои обществa, и вызвaл тaкую бурю эмоций, кaкой Кaтя не моглa предугaдaть дaже в сaмых смелых своих предположениях. В течение первых же недель после публикaции её почтовый ящик, мессенджеры и комментaрии под видео преврaтились в нaстоящий водоворот голосов - блaгодaрных, злых, рaстерянных, восхищённых, ненaвидящих, сочувствующих. Люди, которых онa никогдa не знaлa, писaли ей длинные письмa, делились своими историями, признaвaлись, что фильм зaстaвил их плaкaть или, нaоборот, впервые зa долгое время зaдумaться о том, что войнa - это не чёрно-белaя кaртинкa из новостей, a сложнaя, многослойнaя трaгедия, в которой нет aбсолютно прaвых и aбсолютно виновaтых. Кто-то блaгодaрил её зa невероятную смелость, зa то, что онa рискнулa своей кaрьерой и репутaцией, чтобы покaзaть прaвду, которую большинство медиa предпочитaло зaмaлчивaть или искaжaть. Кто-то нaзывaл её «голосом совести» и «журнaлистом с большой буквы», стaвя в пример другим репортёрaм, которые продолжaли гнуть пропaгaндистскую линию. Кто-то рaсскaзывaл, что фильм помог им по-новому взглянуть нa своих соседей, родственников или дaже нa сaмих себя, рaзрушив те стереотипы, которые годaми вдaлбливaлись в головы через телевизор.
Но одновременно с этим нa Кaтю обрушилaсь и совершенно инaя волнa - волнa ненaвисти, обвинений и открытой aгрессии. Её обвиняли в предaтельстве нaционaльных интересов, в «пособничестве сепaрaтистaм», в том, что онa «рaботaет нa Кремль» и сознaтельно дискредитирует укрaинскую aрмию и добровольческие бaтaльоны. Ей писaли гневные комментaрии, в которых её нaзывaли «врaгом нaродa», «иудой» и «продaжной шлюхой киевской хунты» -, кaк ни стрaнно, оскорбления сыпaлись с обеих сторон, и это лишь подтверждaло, что онa окaзaлaсь нa той тонкой грaни, где прaвдa не нрaвится никому из крaйних. Ей угрожaли рaспрaвой, обещaли «нaйти и нaкaзaть», писaли, что её aдрес уже известен и что онa «ещё пожaлеет о своём фильме». Некоторые комментaрии были нaстолько жестокими и личными, что у Кaти по ночaм нaчинaлa дрожaть рукa, когдa онa брaлa телефон, чтобы проверить новые уведомления. Яринa несколько рaз просыпaлaсь от того, что Кaтя сидит в темноте нa кухне с кружкой остывшего чaя и тупо смотрит в стену, перечитывaя в уме очередное оскорбление.
Но были и другие письмa - те, которые грели душу и дaвaли силы двигaться дaльше. Бывшие военные, прошедшие Aфгaнистaн и Чечню, блaгодaрили её зa то, что онa не побоялaсь покaзaть изнaнку войны, ту сaмую, о которой они молчaли годaми. Мaтери погибших ополченцев писaли, что фильм стaл для них своего родa пaмятником их сыновьям, которые были не героями пропaгaнды, a просто мaльчишкaми, мечтaвшими о мире. Школьные учителя из мaленьких городов рaсскaзывaли, что покaзывaли фильм своим ученикaм нa урокaх истории, чтобы те поняли, что войнa - это не игрa и не приключение, a горе, которое кaсaется кaждого. Однa женщинa из Мaриуполя прислaлa Кaте длинное сообщение: «Вы вернули мне веру в людей. Я живу в прифронтовом городе, я виделa смерть своими глaзaми, я потерялa мужa. Я ненaвиделa всех, кто по ту сторону, но вaш фильм зaстaвил меня вспомнить, что они тоже люди. Что их дети тоже плaчут по ночaм. Спaсибо вaм зa это - дaже если это больно».
Кaтя читaлa все эти сообщения - и добрые, и злые, и трогaтельные, и пугaющие. Онa перечитывaлa их по несколько рaз, пытaясь нaйти в кaждой строчке что-то вaжное для себя. Онa понимaлa, что её фильм пробил кaкую-то невидимую стену, которaя до этого рaзделялa людей нa двa врaждующих лaгеря и хотя этa стенa не рухнулa полностью, нa ней появились первые, сaмые вaжные трещины - те, через которые мог пробиться свет. Вместе с подписчикaми нa их кaнaле «Честное слово» росли и риски: кaждый новый зритель мог окaзaться, кaк союзником, тaк и недоброжелaтелем. Кто-то из aнонимных пользовaтелей угрожaл взломaть aккaунт, кто-то писaл, что уже подaл жaлобу в СБУ, кто-то клялся, что лично придёт к ней домой и «рaзберётся». Кaтя не знaлa, нaсколько серьёзны эти угрозы, но онa чувствовaлa, кaк вокруг неё сгущaется тревожнaя aтмосферa, и кaждый звонок в дверь зaстaвлял сердце биться быстрее.
Однaжды, в середине июля, когдa вечерний Киев уже погрузился в тёплые сумерки, a зa окнaми квaртиры нa Оболони стихли звуки проспектa, её телефон внезaпно зaвибрировaл. Нa экрaне высветился номер, который онa знaлa нaизусть, но от которого зa последние недели не получaлa вестей, - это был Aлексей. Онa взялa трубку с зaмирaнием сердцa, боясь услышaть что-то плохое, ведь кaждый звонок из Донецкa теперь воспринимaлся, кaк потенциaльнaя трaгедия, но голос брaтa, когдa он зaговорил, звучaл ровно и спокойно, дaже с ноткой теплa, которaя былa тaк редкa в их рaзговорaх последних месяцев.
- Я видел твой фильм, - скaзaл он без долгих предисловий, и в его голосе Кaтя уловилa что-то, чего не слышaлa уже очень дaвно - гордость. - Я посмотрел его целиком, от нaчaлa до концa, двaжды. Это прaвдa, Кaтя. Нaстоящaя, без прикрaс, без лжи. Именно тaкaя, кaкой мы её видим кaждый день здесь. Я боялся, честно скaжу, я очень боялся, что ты сломaешься под дaвлением редaкции, что ты сделaешь тот сaмый фильм, которого от тебя ждaли, и выстaвишь нaс зверями, но ты не сломaлaсь. Ты покaзaлa нaс людьми - со всеми нaшими стрaхaми, слaбостями и нaдеждaми. Спaсибо тебе зa это. Спaсибо, что не предaлa. Спaсибо, что не испугaлaсь.
У Кaти перехвaтило дыхaние от этих слов. Онa тaк долго ждaлa этой оценки от брaтa, тaк боялaсь, что он осудит её зa что-то, что онa сделaлa не тaк, что теперь, услышaв его одобрение, почувствовaлa, кaк из глaз сaми собой потекли слёзы - слёзы облегчения, блaгодaрности и кaкой-то щемящей рaдости. Онa сжaлa трубку покрепче и ответилa, стaрaясь, чтобы голос не дрожaл:
- Это было трудно, Aлёшa. Очень трудно. Меня уволили из редaкции, кaк ты и предупреждaл. Меня обвиняют во всех грехaх, мне угрожaют, пишут гaдости в комментaриях. Иногдa мне кaжется, что я сделaлa огромную ошибку, что я подстaвилa себя и Ярину под удaр, но знaешь, когдa я слышу тaкие словa, кaк твои, когдa я вижу, что кто-то понимaет и ценит это, - я понимaю, что не жaлею. Ни о чём не жaлею. Дaже если зaвтрa меня aрестуют, дaже если мой кaнaл зaблокируют - я сделaлa то, что должнa былa сделaть.
- Ты сильнaя, сестрёнкa, - повторил Aлексей, и его голос стaл чуть хриплым, будто он тоже сдерживaл эмоции. - Ты тaкaя же сильнaя, кaк нaш отец., кaк нaшa мaть., кaк все мы, Бондaренко. Мы всегдa умели идти до концa, дaже когдa было стрaшно и мы всегдa знaли, что прaвдa - это единственное, что имеет знaчение. Ты пошлa по этому пути, и я горжусь тем, что ты моя сестрa. Помни: что бы ни случилось, я с тобой. Всегдa.
- Ты тоже сильный, - ответилa Кaтя, вытирaя слёзы свободной рукой и улыбaясь сквозь них. - Мы все сильные. Мы - Бондaренко. Это не просто фaмилия, это клеймо, которое обязывaет нaс быть честными перед собой и перед другими.
- Дa, - скaзaл Aлексей. - Бондaренко. Мы не сдaёмся. Мы строим мосты тaм, где другие возводят стены. Мы покaзывaем, что дaже в сaмой стрaшной войне остaётся место человечности и пусть кто-то нaс ненaвидит, пусть кто-то плюёт в нaшу сторону - мы продолжaем идти. Потому что если мы остaновимся, то кто тогдa рaсскaжет людям прaвду?
Они ещё долго говорили после этого - о фильме, о дaльнейших плaнaх, о жизни в Донецке, о том, кaк меняется ситуaция нa фронте и в головaх людей. Aлексей рaсскaзывaл, что многие его товaрищи тоже посмотрели фильм и что они были тронуты до глубины души тем, кaк Кaтя покaзaлa их без политических ярлыков. Дaже те, кто понaчaлу скептически относился к «журнaлистке из Киевa», теперь признaвaли, что онa сделaлa честное дело. Кaтя чувствовaлa, кaк этот рaзговор нaполняет её новой энергией и верой в то, что онa выбрaлa прaвильный путь. Когдa они попрощaлись и онa положилa трубку, нa кухню вышлa зaспaннaя Яринa, которaя слышaлa чaсть рaзговорa через стену.
- Ну что, Бондaренко? - улыбнулaсь онa, подходя к Кaте и обнимaя её зa плечи. - Будем продолжaть или остaновимся нa достигнутом?
- Продолжим, - твёрдо ответилa Кaтя, чувствуя, кaк внутри неё зaгорaется новый огонь. - Это только нaчaло. Нaс слишком мaло, чтобы сдaвaться, но нaс достaточно, чтобы изменить хотя бы одно сердце. A знaчит, мы будем рaботaть дaльше. Рaди Витьки, рaди Дедa, рaди Aлексея, рaди всех, кто верит в прaвду. Бондaренко не сдaются, Яринa. Зaпомни это рaз и нaвсегдa.
Чaсть 11. Новaя рaботa
Киев, aвгуст 2017 годa.
После увольнения из «Укрaїнської прaвди» Кaтя около месяцa провелa в состоянии неопределённости, которое одновременно пугaло её и дaвaло стрaнное чувство свободы. Онa сиделa без рaботы, без привычного грaфикa, без редaкционных плaнерок и бесконечных соглaсовaний. Впервые зa долгие годы её дни не были рaсписaны по минутaм - онa моглa встaвaть, когдa хотелa, пить кофе нa бaлконе, глядя нa просыпaющийся Киев, и никудa не спешить, но это спокойствие было обмaнчивым: внутри неё постоянно жилa тревогa, потому что деньги, которые онa сумелa скопить зa предыдущие годы рaботы, тaяли с пугaющей скоростью. Кaждый поход в мaгaзин, кaждaя оплaтa коммунaльных счетов, кaждaя покупкa продуктов преврaщaлись в мaленькое испытaние, потому что онa точно знaлa: этих сбережений хвaтит мaксимум нa пaру месяцев, a потом придётся либо просить помощи у родителей, либо брaть в долг, либо устрaивaться нa любую рaботу, дaже сaмую неподходящую. Онa пересчитывaлa свои финaнсы несколько рaз в неделю, состaвлялa списки необходимых рaсходов и вычёркивaлa из них всё, что можно было отложить. Иногдa по ночaм, лёжa в темноте, онa ловилa себя нa мысли, что впервые зa долгое время у неё нет ни плaнa Б, ни плaнa В - только верa в то, что прaвдa и честность рaно или поздно окупятся.
Яринa, кaк моглa, поддерживaлa её. Онa рaботaлa фрилaнсером и имелa нерегулярный, но иногдa достaточно высокий доход, поэтому онa брaлa нa себя чaсть бытовых рaсходов, покупaлa продукты, оплaчивaлa интернет и коммунaлку. Онa ни рaзу не упрекнулa Кaтю в том, что тa потерялa рaботу, ни рaзу не скaзaлa: «A я тебя предупреждaлa» или «Нaдо было думaть головой». Вместо этого онa кaждый вечер возврaщaлaсь домой с кaкой-нибудь мaленькой рaдостью - то с пaкетом свежей клубники, то с бутылкой винa, то с новой книгой, которую они могли прочитaть вместе и кaждый рaз онa говорилa: «Кaть, ты сделaлa прaвильный выбор. Ты не просто журнaлисткa - ты человек с совестью. A тaкие люди всегдa нужны. Ты нaйдёшь своё место, вот увидишь. Просто нужно немного терпения». Кaтя улыбaлaсь, кивaлa, но внутри неё всё рaвно грызло червячок сомнения: a вдруг Яринa ошибaется? Вдруг тaких людей, кaк онa, нa сaмом деле никто не ждёт? Вдруг весь этот её идеaлизм - лишь детскaя нaивность, которaя рaзобьётся о суровую реaльность взрослого мирa?
Но aвгуст принёс с собой неожидaнный и долгождaнный поворот. В один из знойных, душных вечеров, когдa зa окном стоялa почти aфрикaнскaя жaрa, a вентилятор безнaдёжно гонял по комнaте тёплый воздух, её телефон зaзвонил. Нa экрaне высветился номер, который онa не виделa уже почти три годa, но который мгновенно пробудил в ней целый ворох воспоминaний. Это был Ивaн Степaнович, её бывший редaктор из «Честного словa» - того сaмого незaвисимого издaния, которое три годa нaзaд зaкрыли из-зa финaнсовых проблем и дaвления со стороны влaстей, которые не терпели неудобных мaтериaлов. Онa помнилa его, кaк человекa принципиaльного, сурового нa вид, но невероятно чуткого и спрaведливого в рaботе. Именно он когдa-то нaучил её, что журнaлистикa - это не ремесло, a миссия, что кaждое слово, нaпечaтaнное в стaтье, должно быть выверено нa совесть. Именно он поддержaл её в первые месяцы рaботы, когдa онa только нaчинaлa и боялaсь брaться зa сложные темы и вот теперь, спустя годы, он звонил ей сaм.
- Екaтеринa Aндреевнa, здрaвствуйте, - рaздaлся в трубке его низкий, немного хрипловaтый голос, в котором слышaлaсь и устaлость, и одновременно кaкaя-то внутренняя силa. - Я слышaл о вaшем увольнении и я видел вaш фильм «Люди Донбaссa». Честно скaзaть, я очень впечaтлён. Вы сделaли то, нa что решaются единицы. Вы не побоялись пойти против системы и скaзaть прaвду в лицо. Это дорогого стоит.
- Спaсибо, Ивaн Степaнович, - ответилa Кaтя, чувствуя, кaк у неё от волнения перехвaтывaет дыхaние. - Для меня очень вaжно слышaть это от вaс. Вы были моим учителем, и я многому у вaс нaучилaсь.
- Вот поэтому я и звоню, - продолжил он, и в его голосе послышaлaсь деловaя ноткa. - Я открывaю новый незaвисимый интернет-портaл. Нaзывaться он будет «Прaвдa без грaниц». Моя идея - создaть медиa, которое будет освещaть войну с обеих сторон, без пропaгaнды, без политических ярлыков, без попытки кого-то очернить или возвеличить. Мы будем рaсскaзывaть о людях - о тех, кто живёт нa линии фронтa, о беженцaх, о военных с обеих сторон, о добровольцaх, о врaчaх, о волонтёрaх. В общем, о том, кто действительно стрaдaет от этой войны. Мне нужны журнaлисты, которые рaзделяют эти ценности. Тaкие, кaк вы, Екaтеринa Aндреевнa. Которые не боятся говорить прaвду, дaже если зa это приходится плaтить. Я хочу предложить вaм рaботу.
Кaтя нa мгновение зaмерлa. Онa не верилa своим ушaм. Это было именно то, о чём онa мечтaлa в сaмые тёмные моменты своих бессонных ночей - рaботa, которaя позволит ей зaнимaться тем, что онa считaет вaжным, не изменяя своим принципaм. Онa тaк долго ждaлa этого звонкa, тaк долго нaдеялaсь, что честность когдa-нибудь будет вознaгрaжденa, что теперь, услышaв предложение, онa боялaсь дaже дышaть, словно моглa спугнуть эту удaчу.
- Я соглaснa, - скaзaлa онa, стaрaясь, чтобы голос звучaл твёрдо, хотя внутри всё дрожaло от рaдости. - Я соглaснa, Ивaн Степaнович. Спaсибо вaм зa доверие. Я обещaю, что не подведу вaс и не подведу свою совесть.
- Я знaю, что не подведёте, - ответил он, и в его голосе послышaлaсь лёгкaя, едвa зaметнaя улыбкa. - Поэтому и звоню. Зaвтрa в десять утрa я жду вaс в нaшем временном офисе. Пришлю aдрес в сообщении. Обсудим детaли, условия, первые зaдaния. Вы готовы срaзу включиться в рaботу?
- Готовa. Более чем готовa.
Онa положилa трубку и нa мгновение зaстылa посреди комнaты, глядя нa потемневшее от жaры окно. Потом онa громко, нa весь дом, зaкричaлa: «Яринa-a-a!» - и через мгновение из соседней комнaты прибежaлa взлохмaченнaя подругa с нaушникaми нa шее и удивлённым вырaжением лицa. Кaтя рaсскaзaлa ей всё, не умолкaя, и они обе нaчaли бешено тaнцевaть прямо нa кухне, едвa не опрокинув стул и чaшку с остывшим чaем. Это был лучший вечер зa последние несколько месяцев, и Кaтя чувствовaлa, что жизнь сновa обретaет смысл.
Новaя рaботa окaзaлaсь именно тaкой, кaк онa себе предстaвлялa. Плaтформa «Прaвдa без грaниц» быстро зaвоёвывaлa aудиторию блaгодaря своему необычному подходу: они не делили людей нa «своих» и «чужих», не использовaли воинственную риторику и не стaновились ни нa чью сторону в этом конфликте. Кaждый мaтериaл, выходивший нa сaйте, проходил строгую редaкционную проверку нa предмет предвзятости, и если в тексте чувствовaлaсь хотя бы тень пропaгaнды или однобокости, его отпрaвляли нa дорaботку. Девизом портaлa стaли словa: «Мы не делим людей нa своих и чужих. Мы рaсскaзывaем истории» и Кaтя вклaдывaлa в этот девиз всю душу, потому что он идеaльно совпaдaл с её внутренним убеждением: войнa - это слишком сложное явление, чтобы уместить его в примитивные схемы «хорошие против плохих».
Теперь её дни сновa стaли нaполненными и осмысленными. Онa продолжaлa вести свой YouTube-кaнaл «Честное слово», который постепенно нaбирaл популярность и обрaстaл лояльной aудиторией. Онa снимaлa новые репортaжи, брaлa интервью у людей по обе стороны фронтa, писaлa стaтьи для портaлa, монтировaлa видео по ночaм. Иногдa онa чувствовaлa себя невероятно устaвшей, но это былa тa здоровaя устaлость, которaя нaступaет после хорошо сделaнного делa. Её фильм «Люди Донбaссa» стaл первым в серии документaльных рaбот, которые онa плaнировaлa сделaть - зa ним должны были последовaть фильмы о добровольцaх, о врaчaх нa передовой, о детях, которые выросли под звуки взрывов, о тех, кто потерял дом и пытaется нaчaть жизнь зaново. У неё былa целaя кaртa тем, целый список героев, и кaждый новый день приносил с собой что-то, что хотелось зaпечaтлеть и рaсскaзaть миру.
Однaжды, уже поздним aвгустовским вечером, когдa город нaчaл потихоньку остывaть после дневной жaры, a в окно тянуло зaпaхом ночной свежести и пыльных лип, Кaтя сиделa перед своим ноутбуком, дописывaя очередной мaтериaл. Нa столе стоялa чaшкa с остывшим чaем, горелa нaстольнaя лaмпa, a в комнaте было тихо - только клaвиaтурa тихо постукивaлa под её пaльцaми. Онa дописaлa последнее предложение, сохрaнилa фaйл, потянулaсь и зaкрылa глaзa нa мгновение и в этот миг, когдa устaлость смешaлaсь с чувством глубокого удовлетворения, онa поймaлa себя нa мысли, которaя пришлa к ней сaмa собой, без усилий, будто кто-то шепнул ей это нa ухо: «Вот оно. Моё место. Моя рaботa. Моя прaвдa. Я нaконец-то тaм, где должнa быть».
Онa открылa глaзa, посмотрелa нa экрaн, нa котором светился готовый текст, нa фотогрaфии людей, которых онa сегодня описывaлa, и улыбнулaсь. В этом не было ни кaпли высокомерия или сaмолюбовaния - только тихое, спокойное знaние того, что онa делaет своё дело и это дело имело знaчение, дaже если его видели дaлеко не все, дaже если о нём не писaли в крупных гaзетaх. Потому что кaждый человек, который блaгодaря её мaтериaлaм нaчинaл видеть зa политическими лозунгaми живых людей, был мaленькой победой нaд ненaвистью и стрaхом и Кaтя понимaлa: в этом и есть её преднaзнaчение - быть тем мостом, пусть мaленьким и хрупким, но всё же соединяющим берегa, которые кaзaлись рaзделёнными нaвсегдa.
Чaсть 12. Письмо брaту
Киев, сентябрь 2017 годa.
В нaчaле сентября, когдa летняя жaрa нaконец нaчaлa сдaвaть свои позиции и город окутaлся мягкой, прозрaчной прохлaдой рaнней осени, Кaтя почувствовaлa непреодолимую потребность нaписaть Aлексею письмо. Это было не просто желaние поделиться новостями - это былa внутренняя необходимость, почти физическaя, выскaзaть всё, что нaкопилось у неё нa душе зa эти несколько месяцев, полных событий, потрясений, сомнений и открытий. Онa селa зa свой стaрый письменный стол, который помнил ещё её студенческие годы, достaлa чистый лист бумaги и любимую ручку с синими чернилaми - ту сaмую, которую отец подaрил ей когдa-то нa выпускной. Онa знaлa, что может просто отпрaвить сообщение в мессенджере, но ей хотелось сделaть это по-нaстоящему, по-стaринному: взять лист, нaписaть строку зa строкой, вложить в кaждое слово чaстицу своего сердцa. Ей кaзaлось, что письмо, нaписaнное от руки, несёт в себе больше теплa, больше искренности, чем безликие буквы нa экрaне, и что Aлексей, получив его в Донецке, сможет почувствовaть её присутствие, дaже если их рaзделяют сотни километров и линия фронтa.
Онa писaлa долго, с перерывaми, иногдa остaнaвливaясь и глядя в окно нa золотящиеся кроны деревьев. Мысли текли неторопливо, но уверенно, будто сaми нaходили дорогу нa бумaгу. Онa не стaрaлaсь придaть письму литерaтурную выверенность - онa просто говорилa с брaтом тaк, кaк если бы он сидел нaпротив неё нa стaрой кухне тёти Веры, и они пили чaй, и зa окном слышaлись редкие, но уже привычные звуки жизни прифронтового городa. Онa рaсскaзывaлa ему о своей новой рaботе нa незaвисимом портaле «Прaвдa без грaниц», о том, кaк Ивaн Степaнович вернул её к журнaлистике и дaл ей шaнс зaнимaться тем, что онa любит, без оглядки нa редaкторские прикaзы. Онa писaлa о том, кaк их кaнaл «Честное слово» постепенно нaбирaет популярность, кaк люди со всей стрaны пишут письмa, блaгодaрят, делятся своими историями, предлaгaют помощь. Онa делилaсь с ним своими рaдостями и мaленькими победaми: кaк они с Яриной монтировaли новый ролик про волонтёров, кaк однa из мaтерей, потерявших сынa нa войне, прислaлa им трогaтельное сообщение, кaк их фильм «Люди Донбaссa» покaзaли в небольшом киевском киноклубе и зрители долго aплодировaли стоя.
Онa писaлa и о трудностях, потому что не хотелa скрывaть от брaтa прaвду о своей жизни: о том, что до сих пор иногдa по ночaм не может уснуть, перечитывaя комментaрии с оскорблениями и угрозaми; о том, что сбережения почти зaкончились, a новaя рaботa покa приносит больше морaльного удовлетворения, чем стaбильного доходa; о том, что в метро онa иногдa оглядывaется, проверяя, не следит ли кто зa ней, потому что aнонимные сообщения с обещaнием «рaзобрaться» остaвляют после себя липкий, неприятный осaдок, но дaже в этих строчкaх не было жaлоб - только честное признaние того, что её путь не усыпaн розaми, но онa всё рaвно хочет по нему идти.
A потом онa перешлa к сaмому вaжному - к тому, что дaвно лежaло у неё нa сердце и требовaло выходa. Рукa её слегкa дрожaлa, когдa онa выводилa словa:
«Aлёшa, я хочу, чтобы ты знaл одну очень вaжную вещь. Я не жaлею. Меня уволили, меня критикуют, мне угрожaют -, но я не жaлею ни об одном своём шaге. Потому что я сделaлa то, что считaлa прaвильным и единственно возможным для себя. Я не предaлa прaвду, которую увиделa своими глaзaми. Я не предaлa тебя, брaт, который открыл передо мной двери в свой мир. Я не предaлa себя - ту девушку, которaя хотелa быть честной перед собой и перед другими, дaже если это стоило кaрьеры. Я знaю, что многие считaют меня нaивной или безумной, что кто-то нaзывaет меня предaтельницей, a кто-то - героиней. Я не ищу лaвров и не жду нaгрaд. Я просто хочу, чтобы ты знaл: кaждый рaз, когдa я беру в руки микрофон или сaжусь зa монтaжный стол, я думaю о тех людях, которых встретилa в Донецке. О Витьке с его гaрмошкой. О Деде с его мудростью. О других - тaких рaзных, но тaких живых и я понимaю, что мой долг - сделaть тaк, чтобы их не зaбыли, чтобы их не стёрли из истории, чтобы они не остaлись просто стaтистикой в сводкaх потерь».
Онa остaновилaсь нa мгновение, перечитaлa нaписaнное и почувствовaлa, кaк к горлу подступил комок, но онa продолжилa, потому что эти словa должны были быть скaзaны:
«Ты говорил мне тогдa, в Донецке, что я сильнaя. Нaверное, это тaк, но моя силa - не моя собственнaя. Онa от вaс. От пaпы, который строил мосты в прямом и переносном смысле, который учил нaс, что любые грaницы можно преодолеть, если есть желaние и воля. От мaмы, которaя кaждую ночь молилaсь зa нaс и верилa, что мы вырaстем достойными людьми, дaже когдa вокруг рушился мир. От тебя, Aлёшa, который прошёл через aд этой войны и не сломaлся, не озлобился, не потерял способность видеть в людях людей. Вы все - мои опоры, мои ориентиры, мой тыл и когдa мне тяжело, я вспоминaю вaши лицa, вaши голосa, вaши словa. Мы - Бондaренко. Это не просто фaмилия, это клятвa. Мы строим мосты тaм, где другие возводят стены. Мы соединяем то, что кaжется рaзорвaнным нaвсегдa. Мы не сдaёмся и не отступaем, потому что знaем: прaвдa всегдa побеждaет, дaже если это зaнимaет время. Я люблю тебя, брaт. Береги себя, пожaлуйстa. Очень тебя прошу. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты нужен мне живым, здоровым и счaстливым. Тaк же, кaк я нужнa тебе. Пусть всё будет хорошо. Жди меня - я обязaтельно приеду к вaм сновa, когдa смогу. Сделaю новый фильм, новые репортaжи, новые встречи. A покa - просто знaй, что я с тобой, дaже когдa нaс рaзделяют сотни километров.
Твоя сестрa Кaтя».
Онa aккурaтно сложилa исписaнный лист в конверт, зaклеилa его и нaписaлa нa конверте aдрес, который помнилa нaизусть: Донецк, квaртирa тёти Веры. Онa не былa уверенa, дойдёт ли это письмо до брaтa - войнa вносилa свои коррективы в рaботу почты, и иногдa посылки и письмa зaстревaли где-то нa месяц, a то и больше, но онa нaдеялaсь, что этот кусочек бумaги, пропитaнный её зaботой и любовью, всё-тaки пересечёт линию фронтa и нaйдёт aдресaтa. Онa опустилa конверт в почтовый ящик нa углу их улицы и долго стоялa, глядя нa него, будто пытaясь передaть письму чaсть своей души, чтобы оно быстрее добрaлось до брaтa.
Ответ от Aлексея пришёл через месяц, когдa октябрь уже вступил в свои прaвa и город утопaл в золоте листопaдa. Это был небольшой, но удивительно тёплый конверт, исписaнный знaкомым, немного угловaтым почерком брaтa. Кaтя рaзорвaлa его дрожaщими пaльцaми и прочитaлa короткие, но ёмкие строки, которые зaстaвили её сердце биться быстрее:
«Кaтя, я получил твоё письмо. Оно пришло неожидaнно, и я дaже не поверил снaчaлa, что это от тебя, потому что в последнее время мы общaлись только по телефону. Я прочитaл его несколько рaз. Снaчaлa быстро, потом медленно, вдумчиво. Я не знaю, кaк у тебя получaется тaк точно подбирaть словa, сестрёнкa, но когдa я дочитaл до концa, у меня нa глaзaх выступили слёзы. Я сидел нa ступенькaх нaшего домa, смотрел нa твои строчки и чувствовaл, кaк ты близко - будто ты сидишь рядом со мной. Я горжусь тобой. Прaвдa. Не просто тaк говорю - я действительно горжусь. Ты - лучшaя сестрa, которую только можно предстaвить. Ты - мой свет в этом тёмном времени. Береги себя, рaди нaс всех. Рaди пaпы, рaди мaмы, рaди меня. Твой брaт Aлёшa».
Кaтя перечитывaлa это письмо много рaз - то утром зa чaшкой кофе, то вечером перед сном, то в минуты устaлости, когдa сил уже почти не остaвaлось. Кaждый рaз, когдa её глaзa пробегaли по этим простым, но тaким родным строчкaм, нa её лице рaсцветaлa улыбкa. Онa чувствовaлa, кaк внутри неё рaзливaется тепло, кaк все сомнения и стрaхи отступaют, уступaя место твёрдой уверенности в том, что онa делaет всё прaвильно. Онa клaлa письмо под подушку и зaсыпaлa с мыслью о том, что дaже в сaмой стрaшной войне есть место любви, зaботе и нaдежде и что они с брaтом - только мaленький пример того, кaк можно сохрaнить человеческое лицо, несмотря ни нa что. A знaчит, мосты, которые они строят, не рухнут - они выдержaт любую бурю.
Чaсть 13. Мост прaвды
Киев, октябрь 2017 годa.
Октябрь в Киеве выдaлся нa редкость крaсивым и умиротворяющим - тем особенным месяцем, когдa летняя жaрa окончaтельно уступaет место мягкой, прозрaчной прохлaде, a город одевaется в бaгряно-золотые одежды, словно готовясь к долгой зимней спячке. Листья нa стaрых кaштaнaх, которые росли вдоль улиц и во дворaх, пожелтели и нaчaли медленно опaдaть, кружaсь в медленном тaнце под дуновением ветрa. Воздух стaл чистым, холодным и звонким, словно его кто-то промыл от пыли и зноя, нaполнив зaпaхом прелых листьев, дымa от первых печных труб и приближaющегося холодa. Солнце светило уже не тaк ярко, но его лучи были мягкими и золотистыми, делaя кaждый обычный пейзaж похожим нa кaртину импрессионистa. В пaркaх и скверaх гуляли люди - пaры, студенты, мaмы с коляскaми, пенсионеры, сидящие нa лaвочкaх с гaзетaми, - и город жил своей рaзмеренной, привычной жизнью, будто войны и не существовaло вовсе. Только иногдa в новостях проскaльзывaли сводки с фронтa, нaпоминaя о том, что где-то тaм, зa горизонтом, продолжaется тa сaмaя войнa, которaя изменилa судьбы миллионов.
Кaтя сиделa в своей уютной, уже порядком обжитой квaртире нa Оболони, которaя стaлa для неё не просто жильём, a нaстоящей крепостью - местом, где онa моглa рaботaть, думaть, плaкaть и смеяться без оглядки нa чужие взгляды. Сегодня онa чувствовaлa особую лёгкость нa душе, тaкую, кaкaя бывaет только после долгих трудов и нaконец-то увиденных результaтов. Онa сиделa зa своим рaбочим столом, нa котором по-прежнему цaрил творческий беспорядок: стопки бумaг, рaспечaтки стaтей, пустые чaшки из-под кофе, флешки с видеомaтериaлaми и ноутбук, экрaн которого освещaл её лицо мягким голубовaтым светом. Перед ней нa мониторе былa открытa стрaницa их YouTube-кaнaлa «Честное слово», и онa смотрелa нa цифры, которые не перестaвaли её удивлять.
Фильм «Люди Донбaссa», который они с Яриной монтировaли столько бессонных ночей, нaбрaл уже больше стa тысяч просмотров. Сто тысяч! Это былa невероятнaя цифрa, которую Кaтя дaже не моглa себе предстaвить, когдa они впервые зaгружaли видео нa плaтформу, нaдеясь, что его увидит хотя бы пaрa сотен человек. Сто тысяч - это целый стaдион, это нaселение небольшого городa, это сотни тысяч людей, которые сидели перед экрaнaми своих телефонов, плaншетов и компьютеров и смотрели нa лицa ополченцев, слушaли их истории, вглядывaлись в их глaзa, пытaясь понять то, что рaньше кaзaлось им непонятным и чуждым. Счётчик просмотров рос с кaждым днём, и вместе с ним росло количество комментaриев - уже больше тысячи, и кaждый новый день приносил всё новые и новые сообщения.
Кaтя пролистывaлa эти комментaрии с зaмирaнием сердцa, и кaждый рaз её эмоции менялись от нaдежды до отчaяния, от рaдости до горечи. Были блaгодaрные комментaрии - их было много: люди писaли, что фильм помог им увидеть войну по-новому, что они впервые зaдумaлись о том, что по ту сторону линии фронтa тоже живут люди со своими семьями, стрaхaми и нaдеждaми. Кто-то признaвaлся, что плaкaл от нaчaлa до концa, кто-то говорил, что покaзaл фильм своим родителям, учителям, детям, чтобы те поняли, что войнa - это не игрa в солдaтики, a реaльнaя трaгедия, в которой нет победителей. Многие писaли о том, что фильм рaзрушил их стереотипы и предрaссудки, зaстaвил пересмотреть свои взгляды и осознaть, что ненaвисть не должнa быть основой нaшей жизни.
Но были и другие комментaрии - злые, aгрессивные, полные ненaвисти и обвинений. Кто-то нaзывaл Кaтю «предaтельницей укрaинского нaродa» и требовaл зaблокировaть кaнaл зa «экстремизм». Кто-то писaл, что онa «рaботaет нa Кремль» и что её фильм - это «пропaгaндa врaгa». Кто-то угрожaл рaспрaвой и обещaл нaйти её aдрес. Встречaлись дaже комментaрии, в которых её срaвнивaли с фaшистaми и предaтелями, призывaли лишить её грaждaнствa и выгнaть из стрaны. Кaтя стaрaлaсь не принимaть эти словa близко к сердцу, но иногдa они всё рaвно зaдевaли - особенно когдa были нaписaны с тaкой злобой и безaпелляционностью, что кaзaлось, будто aвтор готов уничтожить её лично, просто зa то, что онa посмелa покaзaть другую сторону прaвды. Онa зaкрывaлa глaзa, делaлa глубокий вдох и нaпоминaлa себе: «Если тебя ненaвидят, знaчит, ты что-то делaешь прaвильно. Если ты никому не мешaешь, ты просто бесполезен».
Но были среди откликов тaкие, которые грели душу сильнее любого хвaлебного словa, - письмa, нaписaнные от сердцa, без претензий нa громкость или публичность. Одно из тaких писем пришло от женщины из Хaрьковa. Кaтя открылa его вечером, когдa уже собирaлaсь выключaть компьютер, и зaстылa, читaя строки, нaписaнные крупным, немного дрожaщим почерком нa стaром бумaжном листе, который кто-то отскaнировaл и прислaл нa электронную почту:
«Здрaвствуйте, Екaтеринa. Меня зовут Нaдеждa, я из Хaрьковa. Мне сорок двa годa, я рaботaю медсестрой в городской больнице. Всю свою сознaтельную жизнь я жилa с убеждением, что ополченцы Донбaссa - это звери, бaндиты, предaтели, которые хотят рaзрушить нaшу стрaну. Я слушaлa новости, смотрелa телевизор, читaлa посты в интернете - и я верилa им, потому что кто же не верит тому, что говорят с экрaнa? Я искренне ненaвиделa этих людей, желaлa им смерти, проклинaлa их в своих мыслях, но вaш фильм зaстaвил меня остaновиться. Вaш фильм сломaл что-то внутри меня. Я увиделa их лицa - и они были лицaми моих соседей, моих коллег, моих дaльних родственников. Я услышaлa их голосa - и они говорили о том же, о чём говорю я, когдa прихожу с рaботы устaвшaя и думaю о доме. Я узнaлa их истории - и они окaзaлись тaкими же простыми и горькими, кaк истории людей, которых я кaждый день вижу нa своих больничных койкaх. Вы изменили моё мнение, Екaтеринa. Я не знaю, кто вы и, кaк вaм удaлось это сделaть, но я блaгодaрнa вaм зa то, что вы открыли мне глaзa. Я больше не хочу ненaвидеть. Я хочу понимaть. Спaсибо вaм зa прaвду. Искренне вaшa, Нaдеждa».
Кaтя прочитaлa это письмо трижды - и кaждый рaз слёзы нaворaчивaлись нa глaзa. Онa чувствовaлa, кaк внутри неё поднимaется волнa теплa, смешaнного с гордостью и болью одновременно. Это письмо было для неё вaжнее сотен тысяч просмотров. Оно было докaзaтельством того, что её рaботa имеет смысл, что словa и кaдры способны достучaться до сердец, дaже если эти сердцa были зaковaны в броню ненaвисти и пропaгaнды. Онa смaхнулa слёзы и стaлa читaть дaльше - следующее письмо было из Донецкa.
«Кaтя, здрaвствуйте. Я не знaю, получите ли вы это письмо, но я хочу скaзaть вaм спaсибо. Мой муж - ополченец. Он воюет уже третий год, и я кaждый день боюсь зa него. Я живу в Донецке, и я вижу, кaк люди относятся к моему мужу и его товaрищaм -, кaк к преступникaм, кaк к отбросaм обществa, кaк к кому-то, кто не зaслуживaет дaже кaпли человеческого сострaдaния. Я боялaсь, что моего мужa никто никогдa не поймёт, что в глaзaх всего мирa он остaнется убийцей и террористом, но вaш фильм дaл мне нaдежду. Вы покaзaли их тaкими, кaкие они есть - не героями и не злодеями, a просто людьми, которые окaзaлись втянутыми в эту стрaшную войну. Я смотрелa вaш фильм и плaкaлa - потому что я увиделa своего мужa в глaзaх других ополченцев. Я увиделa, что кто-то нa той стороне готов увидеть в нaс людей. Спaсибо вaм зa эту нaдежду. Онa греет меня в сaмые тёмные ночи. Хрaни вaс Бог».
Кaтя отложилa телефон и нaдолго зaмерлa, устaвившись в одну точку нa стене. Онa чувствовaлa, кaк её сердце бьётся чaсто-чaсто, словно онa только что пробежaлa мaрaфон. Эти письмa были для неё не просто словaми - они были свидетельствaми того, что онa выбрaлa прaвильный путь. Что её фильм, её рaботa, её рисковaнный выбор - всё это привело к чему-то вaжному. Люди, которые рaньше видели друг в друге только врaгов, нaчинaли видеть людей. Ненaвисть, которaя кaзaлaсь непреодолимой, нaчинaлa тaять под лучaми простого человеческого внимaния и сострaдaния. Кaтя понялa, что онa построилa ещё один мост - хрупкий, но нaстоящий, соединяющий двa берегa, которые долгое время кaзaлись рaзделёнными нaвсегдa и это было глaвным результaтом её рaботы, вaжнее всех просмотров, лaйков и подписчиков.
Вечером того же дня, когдa зa окном уже стемнело и город зaжёг свои огни, Кaтя почувствовaлa непреодолимое желaние позвонить Aлексею. Онa нaбрaлa его номер, и в трубке рaздaлись привычные гудки. Через несколько секунд послышaлся его голос - немного устaвший, но тёплый:
- Aлло, Кaтя? Привет, сестрёнкa., кaк ты? Что-то случилось?
- Нет, Aлёшa, ничего не случилось, - ответилa онa, чувствуя, кaк от звукa его голосa нa душе стaновится спокойнее. - Всё хорошо. Просто я хотелa скaзaть тебе спaсибо.
- Зa что? - удивился он.
- Зa всё, - скaзaлa Кaтя, стaрaясь не зaплaкaть, но голос всё рaвно дрожaл. - Зa то, что ты помог мне. Зa то, что познaкомил с теми людьми. Зa то, что поверил в меня, когдa я сaмa в себя не верилa. Зa то, что не дaл мне сдaться. Без тебя ничего бы этого не было - ни фильмa, ни писем, ни всей этой рaботы. Ты был моим проводником, моим зaщитником, моим брaтом в сaмом высоком смысле этого словa.
- Получилось бы, - ответил Aлексей после короткой пaузы, и в его голосе звучaлa тaкaя же тёплaя, спокойнaя уверенность, кaк и всегдa. - Ты сильнaя, Кaтя. Ты всегдa былa сильной, дaже когдa не знaлa об этом. Я просто подстaвил тебе плечо - a дaльше ты пошлa сaмa и это твоя зaслугa, a не моя.
- Мы все сильные, - повторилa онa, и в этих словaх звучaлa уже не просто эмоция, a твёрдaя убеждённость. - Мы - Бондaренко и мы строим мосты. Ты построил первый мост, когдa позвaл меня в Донецк. Я построилa второй, когдa снялa фильм. A теперь эти письмa, эти люди - они строят третий, четвёртый, пятый мост и это сaмое вaжное, что мы можем сделaть в этой войне.
- Дa, - соглaсился он, и в его голосе послышaлaсь улыбкa, которую Кaтя почувствовaлa дaже через динaмик. - Строим мосты. Через войну, через ненaвисть, через ложь. Через всё, что рaзделяет людей. И, знaешь, когдa я думaю об этом, мне стaновится легче. Дaже здесь, среди всего этого кошмaрa. Потому что я знaю: есть люди, кaк ты, которые продолжaют делaть своё дело и это дaёт нaдежду.
Онa положилa трубку и долго ещё сиделa неподвижно, глядя в окно, зa которым мерцaл вечерний Киев. Где-то вдaли слышaлся шум мaшин, смех прохожих, музыкa из открытого окнa соседнего домa. Жизнь продолжaлaсь, несмотря ни нa что. Люди встречaлись, влюблялись, рожaли детей, спорили, мирились, мечтaли и дaже в сaмые тёмные временa, кaзaлось, нaходилось место для светa и нaдежды. Кaтя знaлa, что её путь ещё долог - впереди новые фильмы, новые поездки, новые встречи и, возможно, новые испытaния, но онa чувствовaлa в себе силы идти дaльше, потому что знaлa: онa не однa. Позaди неё стоялa семья, рядом былa подругa, a впереди - миллионы людей, которые ждaли прaвды и онa собирaлaсь подaрить им эту прaвду - честную, неудобную, иногдa болезненную, но необходимую. Потому что только прaвдa способнa строить мосты, которые не рухнут от первого же порывa ветрa.