Мам, с Дарвином что-то не так

Соня, 18

Дарвин не встал к миске, и, если вы сейчас подумали «ну и что», значит, у вас просто никогда не было собаки. Дарвин встаёт всегда: он поднимается от одного шороха пакета, даже не от звука, а от предчувствия звука, от того, что кто-то на кухне только собрался открыть шкаф. А тут я насыпала корм, стукнула миской об пол, позвала — и в коридоре не прогремел ни один коготь.
Он лежал у батареи, на своём месте, и хвост даже не шевельнулся, за мной следили только глаза. Вот от этого мне и стало по-настоящему страшно, потому что смотрел он виновато, будто извинялся, что не может встать и обрадоваться.

— Мам, с Дарвином что-то не так! — крикнула я так, что она прибежала с мокрыми руками.

А потом я сделала то, чего делать нельзя, но что делают все, — открыла телефон, и за полторы минуты похоронила его четыре раза, потому что там было всё сразу: и заворот кишок, и отравление, и почки, и онкология, и бесконечное «прогноз, как правило, неблагоприятный». Я сидела на полу, гладила его по тяжёлой рыжей голове и ревела заранее, авансом, как дура.

* * *
Марина, 45

Первое, что я сделала, — отняла у Сони телефон, просто вынула из рук и положила экраном вниз, потому что ещё десять минут такого чтения, и откачивать пришлось бы уже не собаку. Потом позвонила в клинику, и только после этого почувствовала, как внутри разворачивается мой собственный страх, холодный и очень взрослый, и поняла, что показывать его нельзя: в комнате уже плакал один человек, второго не полагалось.
Мы взяли его щенком, когда Соне было восемь, и я была против и говорила все те разумные вещи, какие говорят в таких случаях, — кто будет гулять, кто будет убирать, вы наобещаете и забудете, а ляжет это на меня. И ведь оказалась права по всем пунктам, гуляю и убираю в основном я. А теперь эта собака, которую я не хотела, лежит на боку, смотрит виноватыми глазами, и я стою над ней и понимаю, что если её не станет, то я не представляю, как мы будем ходить по этой квартире.
Андрей вынес его на руках, и тридцать килограммов, которые всегда были возней, шумом и шерстью на диване, вдруг оказались просто тяжестью. В машине Соня держала его голову на коленях и всю дорогу говорила ему что-то бессмысленное и нежное — что он хороший, что он потерпит, что уже почти приехали, — а я смотрела в окно, и параллельно страху во мне шла вторая строчка, мелкая и стыдная: сколько это будет стоить и откуда мы возьмём на это деньги. Я себя за неё презирала и всё равно не могла не думать.

* * *
Соня, 18

Нас приняли сразу, без очереди, и только потом до меня дошло, что это плохой признак. Дарвина унесли, а мы остались втроём в коридоре, где пахло спиртом и мокрой шерстью и где на стене висел плакат про прививки с невероятно жизнерадостной чужой собакой.
И я начала торговаться, сама не знаю с кем, беззвучно, про себя: пусть он выживет, а я буду нормально учиться; пусть выживет, и я перестану хамить маме; пусть выживет, и я даже при бабушке не буду закатывать глаза. Я выкладывала всё, что у меня было, лишь бы кто-нибудь там принял мои доводы.
А потом я попробовала вспомнить, гладила ли я его вчера, и не вспомнила. Я живу с ним десять лет, он спит у моей кровати, он лежал рядом, когда я ревела из-за Даши, а вчера я пришла, бросила рюкзак в коридоре и ушла к себе, и он, наверное, постоял в дверях и лёг. Он ведь встречает меня так, будто я вернулась с войны, — каждый день, десять лет подряд.

* * *
Клара, 68

Маринка позвонила уже из клиники, и голос у неё был не свой, так что я собралась за десять минут и поехала, хотя меня, между прочим, никто не звал. Но когда у твоего ребёнка такой голос, ты едешь, хоть тебе шестьдесят восемь и хоть на улице льёт.
Собаку эту я никогда не одобряла и мнения своего не переменила: я так и говорила — Марина, куда тебе, у тебя работа, ребёнок, муж, ты себя-то не помнишь, а тут шерсть везде, на диван не сядешь, и гулять изволь в любую погоду, хоть ты тресни.
Поэтому я привезла бульон, куриный, из фермерского мяса, с шести утра варила, — и не собаке, разумеется, а им, потому что сидят там с утра голодные. Я так с порога и объявила: это вам, псу не вздумайте давать. А Сонька посмотрела на меня красными, опухшими глазами и обняла, молча, не сказав ни слова. Эта девка обнимает меня раз в год по обещанию, а тут — из-за собаки, и я чуть сама не расклеилась.
Просидели мы там часа два: Маринка молчала, Андрей ходил из угла в угол, Сонька обдирала заусенцы, а я сидела и думала совсем не то, что положено. Думала, что Дарвин — единственный в этом доме, кто со мной ни разу не спорил, что придёшь — он тебе рад, соберёшься уходить — проводит до двери и сядет, и смотрит так, будто всё про тебя понимает и всё наперёд простил. Вслух я этого, конечно, никогда не скажу.
* * *
Марина, 45
Врач вышла и сказала, что это острый панкреатит, спровоцированный, скорее всего, жирным — чем-то со стола, тем, чего собакам нельзя, — и что будут капельницы, три дня стационара, а потом строгая диета; привезли бы на сутки позже, разговор был бы другой, а так будет жить.
Я села прямо там, на жёсткий стул, потому что ноги перестали держать, — от облегчения это случается даже чаще, чем от испуга. Соня взвизгнула и кинулась обнимать врача, чего врач явно не ожидала, Андрей выдохнул, а потом мы все трое медленно повернулись к моей маме, потому что «что-то жирное со стола» в нашем доме означает ровно одного человека.
— Мама. Ты его кормила?
И моя мать, которая не признаёт своих ошибок никогда и слово «прости» выговаривает как на чужом языке, вдруг как-то осела и сказала: «А что ему, сидеть и смотреть, как мы едим? Он же смотрит. Он же так смотрит».

* * *
Клара, 68

Кормила, и не первый год, и все они прекрасно знали, просто делали вид, что не знают, — так удобнее. Кусочек колбасы, шкурку от курицы, жалко мне, что ли. Он подойдёт, сядет рядом, положит голову на колено и молчит, а вы попробуйте, когда на вас так смотрят и молчат, не дать.
Мне говорили, что нельзя, Маринка сто раз говорила, а я слушала и делала по-своему, потому что я всю жизнь всё делаю по-своему и до сегодняшнего дня считала, что это у меня главное достоинство.
А тут стою в этом коридоре и медленно соображаю, что чуть не свела его в могилу — добротой своей, той самой, которой горжусь. Я ведь и дочь так же люблю: как считаю нужным, не спрашивая, нужно ли ей это, и Соньку так же, — кормлю всех тем, что сама выбрала, а потом удивляюсь, чего они морщатся.
Вслух я, конечно, ничего такого не сказала, сказала только: «Ну извините». Первый раз лет за двадцать, так что Маринка даже удивлённо моргнула.

* * *
Соня, 18

Дарвин вернулся через три дня — худой, с выбритой передней лапой, где стоял катетер, и смертельно на всех обиженный, потому что теперь ему можно только лечебный корм, который стоит как крыло от самолёта и пахнет мокрым картоном. Он понюхал миску, оглядел нас по очереди взглядом «вы это серьёзно?» и демонстративно улёгся к ней спиной, но хватило его минут на сорок, после чего он всё съел и пошёл на кухню проверять, не подобрел ли кто-нибудь.
А вчера я захожу — бабушка стоит у стола, в руке что-то зажато, а перед ней сидит Дарвин, прямой, как памятник самому себе, и смотрит на неё снизу вверх. Обернулись они одновременно, и выражение у обоих было совершенно одинаковое.
— Ба!
— Да яблоко это! — возмутилась она. — Яблоко! Яблоко можно, я в интернете смотрела!
Вот это меня и добило: бабушка, которая считает интернет-источником всех бед, полезла в интернет выяснять, что можно собаке. Маме я ничего не сказала и не скажу, так что теперь бабушка кормит его яблоками, мама делает вид, что не замечает, а я делаю вид, что не замечаю, как мама делает вид, — у нас вообще многое держится на этом.
И ещё одно. Я теперь каждый вечер, прежде чем уткнуться в телефон, сажусь на пол и минут пять просто глажу эту тяжёлую рыжую голову, а маме не говорю, потому что она обязательно скажет что-нибудь правильное, вроде «вот видишь». А мне не надо «вот видишь», мне надо помнить, сколько вечеров он уже отстоял в коридоре, дожидаясь меня, и что вечера эти когда-нибудь закончатся, и что он, в отличие от меня, об этом не думает вовсе.
Мам, ты не поймёшь, ты скажешь: ну собака и собака. Хотя нет, не скажешь — я же видела твоё лицо в том коридоре.