Чудеса!

- Надевай плавки скорее. Ведь стою, жду уже тебя.
- Мам, я быстро. Я их уже нашёл... Почти.
Юля, стоя в небольшой прихожей их недавно построенного и ещё не до конца обжитого дома, оперлась плечом о стену. Дела делами, а сходить на пруд искупаться — это святое.
Жара этим летом не баловала, дожди лили без остановки. А тут вдруг погода разыгралась. Казалось, что если они прямо сейчас не пойдут на пруд, то этим летом точно купального сезона не будет.
Вадик был парнем шустрым, но природное неумение положить вещи на место опять сыграло с ним злую шутку. Казалось, плавки пропали бесследно. Раскидав в поисках пропажи всё, что только попало под руку, и зачем-то открыв ящик письменного стола, одиннадцатилетний растрёпа удивлённо смотрел на знакомый с прошлого лета сине-жёлтый узор своих плавок.
- Чудеса! - подумал Вадик, быстро облачился и побежал к маме.
Дорога до пруда была приятной. Во-первых, потому что идти было недалеко, а во-вторых, проселочную дорогу обступали деревья, которые давали тень и прохладу.
Юля, любившая петь всегда и везде, не удержалась и бодро затянула в такт шагу:
- Вместе весело шагать по просторам, по просторам. И конечно, припевать лучше хором, лучше хором. Спой нам песню, перепёлка-перепёлочка, раз иголка...
- Ну, мааам!
- Будет ёлочка, раз дощечка, два дощечка будет песенка. Раз словечко, два словечко будет пе-сен-ка!
Юля остановилась на пригорке, любуясь красотой вокруг. И было чем. Вид открывался удивительно красивый. Большой, продолговатой формы водоём обрамлял могучий лес. Овраги словно договорились с деревьями остаться свободными от силы леса и зелёными широкими мазками расположились на этой живописной картине. Берег пруда точно девичье лицо чёлкой был обрамлён ивами. А гладь воды, похожая на зеркало, лежала ровно, не шелохнувшись.
- Давай сумку с вещами мне и беги на тарзанку, там теперь наверно очередь как в аквапарке.
Вадик побежал, но сумку не отдал. Так уж у них заведено было: можешь облегчить маме жизнь, сделай это.
Юля перестала торопиться, замедлила шаг и даже почти остановилась. Она раскинула руки, сделала глубокий вдох, медленно подняла их и опустила при выдохе. Так, она видела, делают, когда хотят поймать «дзен». «Дзен» ей ловить было и не нужно, он сам пришёл и приходил всякий раз без глубоких вздохов и поднятий рук, как только Юля оказывалась ближе к природе. Каждое дерево, куст, а уж тем более их совокупность и многочисленность питали её жизненные силы, давали заряд, бодрость и чувство счастья вот здесь и сейчас.
Вадик бежал по тропинке, огибавшей пруд, пытаясь услышать голоса друзей, когда вдруг запнулся на ровном месте и замер.
Очереди у тарзанки не было. Точнее, не было самой тарзанки.
Вадик растерянно посмотрел на место, где прошлым летом стояла могучая ива с толстой канатной петлёй, с которой дети с визгом ныряли в тёплую от солнца воду. Дерева не было. Вернее, дерево было, но лежало теперь в пруду, наискось от берега, наполовину скрытое водой. Кора на стволе почернела и размокла, старые ветки торчали, как сломанные пальцы. А из воды, из ствола, из всех трещин тянулись наружу тонкие, гибкие корни-волоски, будто щупальца. Они оплели старое дерево целиком, густо, словно кто-то обмотал его зелёной верёвкой.
- Чудеса... - прошептал Вадик.
Он хотел позвать маму, но вместо этого почему-то быстро скинул шлепки, бросил сумку, прыгнул в воду и подплыл к иве. Глубоко было сразу, и Вадику пришлось схватиться за мохнатый ствол дерева.
И тут он почувствовал, что оно... тёплое, живое.
- Здравствуй, Вадик, - раздался низкий, дребезжащий голос, похожий на скрип старой ветки.
Вадик от неожиданности замахал руками во все стороны, пытаясь плыть. Но получалось плохо. От испуга он пару раз даже хлебнул воды. Кое-как добрался до берега, выскочил, обернулся и изумлённо уставился на иву.
- Не пугайся. - Голос доносился откуда-то из середины ствола. - Давно ко мне никто не прикасался.
- Ты... умеешь говорить? - выдохнул Вадик, тараща глаза.
- А ты сомневался? - в голосе дерева послышалась грустная усмешка. - Много лет я стояла на этом берегу и крепко держала вашу тарзанку, радовалась задорному смеху и брызгам воды. Такого сильного дождя, как в эту весну, не помню. Ливень размыл берег, и я не удержалась — рухнула в воду. Думала, всё, конец.
- И что теперь? - тихо спросил Вадик.
- Лежу. Болею. Скучаю. - Дерево вздохнуло, и по воде пошли круги. - Хуже всего — скучать. Когда стояла, видела всё: и как детвора визжит, и как мамы хмурятся, и как солнце садится за овраг. А теперь — лежу боком, смотрю только на небо и на свой собственный мокрый бок. Скоро погибну, как думаешь?
Вадик почесал затылок. У него в голове созревала мысль.
- А корни? - спросил он. - Вообще-то корни у тебя теперь повсюду, ты всеми ими проросла. Может, ты... того... не так уж и погибаешь?
Дерево помолчало. Вода вокруг слегка всколыхнулась — будто что-то шевельнулось под поверхностью.
- Корни... - протянуло оно. - Точно. Я же пустила корни. Да и за берег ещё держусь. Только поняла это, когда ты сказал. Пока лежала, думала, что умираю. А оно вон как вышло.
- Так ты можешь... встать? - ахнул Вадик.
- Погоди. Не всё сразу. Корни держат, но сама я тяжёлая , и мне страшно. Может, мне и не надо вставать? Лежа я вижу небо, - Ива немного помедлила, - и раньше хорошо было. Страшно выбрать, когда не знаешь, что лучше.
Вадик задумался. Потом сел на траву и заговорил, совсем как взрослый:
- А я недавно плавки потерял. Искал, искал — нигде нет. Открыл стол — а они там, на самом виду. Мама говорит всегда: чудеса. А я думал, чудеса — это что-то невозможное. А чудеса — это когда ты не заметил, что всё это время было рядом.
Дерево долго молчало. Ветер прошелестел по листьям прибрежных ив. А потом из глубины ствола раздался тихий, скрипучий смех — совсем как треск сухой ветки.
- Хорошо сказал, Вадик. Слышала я и голоса, и песни, и визг. Но таких слов мне ещё не говорили. Ладно. Помоги мне, раз уж ты такой мудрый. Позови маму. Да только не все сразу со мной разговаривать будут — ты первый поверил. Скажу вам, что нужно: обкопай меня с одного бока, выровняй, да дай мне время корнями зацепиться покрепче. А уж там я сама решу — встать или лежать.
Вадик вскочил и помчался к маме, размахивая руками и выкрикивая что-то про говорящее дерево.
- Чудеса, чудеса! - кричал Вадик.
Юля, услышав сына, сначала только смеялась, качала головой и называла его фантазёром. Но когда подошла к берегу и увидела его глаза — серьёзные, честные, горящие, — почему-то поверила. Может быть, потому что сама всегда чувствовала, что природа вокруг не просто молчит, а дышит и слушает.
Всё утро Юля и Вадик, а потом и подтянувшаяся детвора, обкапывали лежащий ствол, выравнивали его, подталкивали, подкладывали камни. Дерево не говорило больше ни слова — но Вадик чувствовал, как под ладонями, через мокрую кору, идёт глухое, ровное тепло. Как будто кто-то большой бьётся в груди, осторожно, но настойчиво.
К обеду дерево ровно легло в воду. Тарзанку к нему так и не привязали — её и некуда было вешать, дерево лежало. Но Вадик понял, что это и неважно.
- Завтра придёшь? - донёсся из ствола еле слышный скрип, когда они уже уходили.
- Приду, - прошептал Вадик, оборачиваясь. – Не дам скучать. Чтоб ты знала, деревья, которые говорят, попадаются не каждый день. А ты у нас, получается, единственная на всё село. Чудеса?
И ему почудилось, что по воде от лежащего ствола пробежала тёплая волна — будто дерево улыбнулось.