Скажи сыыыр

Помните это частое в голливудских фильмах? «Скажи «сheese»». Чтобы получилась улыбка. Но это английская улыбка, не наша. Но все равно смешно, что они говорят именно «сыр».

«Вороне как-то Бог послал кусочек сыра».

Грузный, в засаленном халате, Иван Андреевич Крылов садится к столу, пишет эту басню. Сюжет, впрочем, не его. Сюжет тянется из вечности.

Тысячелетия мотали это веретено: в сухой, растрескавшейся Элладе горбоносый раб Эзоп писал на этот сюжет. Только у Эзопа был ворон – птица, вещая, мрачная, мужского рода. И в ключе его чернело сырое, сочащееся кровью мясо. Мясо – закон дикого поля, закон выживания.

Потом пришел Рим, железный и юридический. Федр, имперский вольноотпущенник, переиначил азиатскую грубость. Мясо исчезло. Появился сыр – продукт цивилизации, брожения, выдержки и ценности. Так родилась формула.

В семнадцатом веке во Франции, среди версальских париков и надушенных интриг, Жан де Лафонтен огранил эту историю, как алмаз. У Лафонтена лисица действовала тонко, как придворный дипломат. Птица пела, сыр падал, Франция аплодировала. В Россию этот французский галантерейный товар привез Александр Сумароков; именно он, русский барин, легким росчерком пера сменил пол герою – ворон стал вороной, птицей глупой, суетливой, чисто расейской.

(…) «О, если бы еще умела ты и петь,
Так не было б тебе подобной птицы в мире!»
Ворона горлышко разинула пошире,
Чтоб быти соловьем,
«А сыру, – думает, – и после я поем.
В сию минуту мне здесь дело не о пире!»
Разинула уста
И дождалась поста.
Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.
Хотела петь, не пела,
Хотела есть, не ела.
Причина та тому, что сыру больше нет.
Сыр выпал из роту, – Лисице на обед.

И вот – Крылов. Год 1807-й. Россия дышит предгрозовым затишьем, усадьбы скрипят половицами.

Крылов берет эту тысячелетнюю глину и лепит из нее мужицкий, кондовый, страшный в своей простоте быт. «Бог послал...» – пишет он, и в этом «Бог послал» сквозит великая русская ирония, ибо и дураку ясно: ворона сыр сперла, стащила с немецкого или помещичьего стола, но верит, святая душа, в промысел Божий. Лисица у Крылова – не версальский шевалье, а тертый калач, приживалка, чиновник особых поручений, знающий, на какую струну нажать, чтоб завертелось, запело, заколыхалось зобное место.

Сыр выпал. Басня осталась.

Так перекрещивались эпохи: Эллада, Рим, Париж, Петербург. Пахло сыром, пахло лестью. Столетия шли своим чередом. Ветер крутил поземку. Ворона сидела на ели. Россия слушала басню.

…А вот сыр у Сервантеса, в его «Дон Кихоте». Я тут перечитывал роман в конце лета, первый раз со времен школы – поразился, как многое забыл.

Сыра в «Дон Кихоте» много.

Ламанча. Сухая, выжженная солнцем равнина. Здесь, на этой скудной, костистой земле тоже рождается сыр. Овечий, твердый, как подошва бродяги, и солоноватый, как слезы по небывалой Дульсинее.

В знаменитом романе Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» сыр – важная часть рациона. Вместе с вяленым мясом, луком и сухарями.

Сыр даже стал причиной одного из комичных споров Санчо Пансы. В одном из эпизодов оруженосец прячет несколько свежих сыров прямо в шлем Дон Кихота. Когда рыцарь надевает его, сыворотка начинает течь по его лицу, и испуганный Дон Кихот решает, что у него плавятся мозги от колдовства.

Самуил Маршак:

ДОН-КИХОТ

Пора в постель, но спать нам неохота.
Как хорошо читать по вечерам!
Мы в первый раз открыли Дон-Кихота,
Блуждаем по долинам и горам.

Нас ветер обдает испанской пылью,
Мы слышим, как со скрипом в вышине
Ворочаются мельничные крылья
Над рыцарем, сидящим на коне.

Что будет дальше, знаем по картинке:
Крылом дырявым мельница махнет,
И будет сбит в неравном поединке
В нее копье вонзивший Дон-Кихот.

Но вот опять он скачет по дороге...
Кого он встретит? С кем затеет бой?
Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
В наш первый путь ведет нас за собой.

И с этого торжественного мига
Навек мы покидаем отчий дом.
Ведут беседу двое: я и книга.
И целый мир неведомый кругом.

Тут интересная вещь: в таком написании, как у Маршака, мы действительно не должны склонять первое слово «дон». Но в большинстве классических написаний, раздельно (Дон Кихот), по логике языка, как бы должны, однако не склоняем.

Но вернемся к сыру.

…И опять ударит зной, азиатский, тягучий, изначальный. Кочевье идет.

И была овца, прирученная человеком в тумане веков, – в восьмом, кажется, тысячелетии до нашей эры, лень проверять, да и кто разберет теперь это в кочевых верстах?

Степь пахла сушью, полынью и потом. Шли турецкие племена, ведомые вечной нуждой в сытости, сквозь Средний Восток, сквозь пески Средней Азии. Путь был длинен, а жизнь человечья – коротка и голодна. Требовалось сохранить пищу, удержать ускользающее время.

И люди брали бурдюки – звериные шкуры, высушенные желудки, утробы. В эти темные, пахнущие животной смертью резервуары заливали белое, парное молоко.

Солнце жгло кожу. Лошади мерно стучали копытами. В темноте овечьих желудков, под воздействием древних сычужных соков и тряски, молоко, рожденное степью, начинало густеть, сворачиваться, перерождаться. Творог отделялся от сыворотки. Так, из дорожной пыли, тепла и звериных недр, рождался предок сыра – грубый, солоноватый прообраз того, что Европа потом этим словом назовет. И в эру уже массовых фотографий улыбнётся. «Сheeеееееse».

А пока – Древний Египет. Археологи придут через сорок веков, раскопают душную темноту пещер и найдут – наскальные фрески. Силуэты людей, кувшины. Первая, врезанная в камень летопись человеческой сытости, овеществленная память о молоке.

Там, под безжалостным солнцем, палящем и рабов, и фараонов, белое вещество не могло жить долго. Жара пожирала его. И человек защищался солью. Он сыпал ее горстями, чтобы удержать гниение, победить пустыню. Сыр выходил простым, едким.

Говорят, мы можем попробовать эту древность на вкус. Мы найдем сегодня эту древнюю соль на прилавках. Когда возьмем белую, крошащуюся фету из рассола, пожуем, и вдруг подумаем, что этот кислый, солоноватый вкус – прямой, может, только несколько искаженный технологиями, смягченный привет от тех, кто задыхался в пыли Нила за два тысячелетия до рождества чужих богов. Если это так – то меня эта мысль завораживает.

А вот что уже пишется про сыр в стихотворении «Гонтье и Элен» французского поэта Филиппа де Витри (здесь – в переводе Михаила Гаспарова). Такое вот нежное воспевание простой и счастливой жизни на природе. Герой-крестьянин наслаждается скромной пищей и свободой в кругу своей семьи.

Гонтье разложил на доске тюфяки.
Там с Элен-женою делил он обед:
Там сыр был свежайший, и сливки, и хлеб,
Чеснок и лук-порей, фрукты из сада,
И крупная соль – больше сердцу не надо.
Он ел эту пищу и славил Творца...

Это крестьянин так счастлив, что даже вызывает некоторое подозрение. Так ли уж счастлив? Даже позже Вийон напишет через столетие полемический текст: дескать, так ли на самом деле всё было? Приведу только фрагмент, в котором, кстати, у Вийона не Гонтье, а Готье. Впрочем, возможно, это причуды перевода.

Когда б Готье, с Еленой обрученный,
Был с этой жизнью сладкою знаком,
Он не хвалил бы хлеб непропеченный,
Приправленный вонючим чесноком,
Сменял бы на горшок над камельком
Все цветики и жил бы не скучая!
Ну что милей: шалаш, трава сырая
Иль теплый дом и мягкая кроватка?
Что скажете? Ответ предвосхищаю:
Живется сладко лишь среди достатка.

…Ну а что же происходило с сыром поближе к нашим временам и в наших пенатах?

Вот Пушкин. Сразу вспоминается хрестоматийное.

Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

Как-то мы в школьной юности не сильно интересовались: а что это за сыр – лимбургский, живой? Зато теперь стало интересным.

Оказывается, под «лимбургским живым» Пушкин имел в виду мягкий бельгийский сыр из провинции Лимбург. Сыр созревал при участии особых микроорганизмов и имел очень резкий, специфический запах. Главная фишка этого сыра заключалась в его консистенции: при разрезании зрелая, нежная сердцевина буквально растекалась и «шевелилась». Ну что ж, мы знаем такие сыры. Только называются они теперь по-другому.

Известно, что Пушкин и сам очень этот сорт любил. Сохранились воспоминания его няни Арины Родионовны, которая жаловалась на кулинарные вкусы поэта: «Да сыр этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать ... от него, от сыра-то этого немецкого, дух такой скверный». (Фокин П.: Пушкин без глянца)

Есть даже один апокриф, несуществующая история, что якобы в сентябре 1826 года, когда Пушкина неожиданно увезли из михайловской ссылки в Москву по приказу Николая I, перепуганная няня поэта, Арина Родионовна, решила сжечь все потенциально опасные бумаги своего воспитанника, чтобы защитить его от обысков.

Когда соседи спросили её, уничтожила ли она что-нибудь ещё, няня пожаловалась на любимое лакомство Пушкина – деликатесный лимбургский сыр, который славился своим чрезвычайно резким, специфическим и едким запахом. Из-за невыносимого «духа» няня выбросила (или уничтожила) и его, списав это на общую уборку после экстренного отъезда поэта.

Даже если это только анекдот и ничего подобного не было, все равно смешно.

Кстати, про лимбургский сыр Александр Сергеевич вспоминал в письме к брату, когда томился в ссылке в Михайловском: «Да пришли вина, горчицы, дюжину рому, лимбургского сыру...».

Я люблю такие темы: возьмешь предмет или продукт, а он вдруг начинает рассказывать тебе длинную историю.

И замыкается круг, начатый в беспамятстве азиатских степей.

Сыр, рожденный из нужды и звериного тепла кочевых бурдюков, пророс сквозь соль и зной египетских гробниц, чтобы потом возникнуть у нашего Пушкина. Человек, получается, приручил не просто овцу или козу – он приручил само время, заставив текучее, быстротечное молоко застыть, окаменеть, превратиться в плотное нечто.

И менялись боги, и рушились империи, перекраивались карты, но этот кислый, солоноватый вкус – концентрированное тепло человеческой истории – оставался с нами. Как будто осязаемой формой нашей памяти.

07.10.2026