Исторический рассказ Экспроприация в Боржоми

Прежде чем читатель погрузится в водоворот революционных событий октября 1905 года, автору хотелось бы поведать краткую, но удивительную историю Боржомского парка в Грузии и его знаменитого завода, ставших сценой для этой драмы.

Удивительные целебные свойства местной минеральной воды были известны местным жителям с глубокой древности, однако второе рождение Боржоми случилось в XIX веке благодаря русским военным и особому покровительству царской семьи Романовых.
В 1840-х годах наместник Кавказа князь Михаил Воронцов обратил внимание на чудодейственные ключи в ущелье и решил превратить это дикое место в курорт европейского уровня. Был заложен роскошный Боржомский парк, обустроены первые бюветы и прогулочные аллеи. Но настоящий расцвет начался, когда Боржоми стал летней резиденцией великокняжеской ветви Романовых. Великий князь Михаил Николаевич (младший сын императора Николая I) настолько влюбился в эти места, что выкупил земли ущелья в личную собственность. Именно для него на окраине парка позже возвели великолепный Ликанский дворец.

Долгое время минеральную воду не умели масштабно транспортировать. Изначально её разливали исключительно вручную у главного источника. Воду наливали в хрупкие аптекарские бутыли из обычного стекла, намертво запечатывали сургучом и в специальных плетёных корзинах на телегах везли по горным дорогам в Тифлис. Хранилась такая вода недолго, а объёмы поставок были ничтожно малы — целебный напиток оставался роскошью, доступной лишь высшей аристократии.
Всё изменилось в 1890-х годах, когда сын Михаила Николаевича, великий князь Николай Михайлович, решил поставить дело на промышленную основу. По его личному указу в 1894 году на самой границе Боржомского парка открылся передовой по тем временам механизированный разливочный завод.
Это было настоящее технологическое чудо эпохи. На заводе установили мощные паровые машины, а для контроля качества пригласили лучших европейских инженеров и химиков. Бутылки теперь выдували из особого прочного тёмно-зелёного стекла на местном стекольном заводе, открытом тут же в ущелье. Вода из источников шла на завод по специально проложенным трубам, а автоматические станки позволяли разливать тысячи бутылок в день, которые затем запечатывали фирменными пробками. Боржоми превратился в мощный мировой бренд, приносивший огромные доходы прямиком в казну Романовых. Курорт расцветал, в парк съезжалась знать со всей империи, а в конторе завода еженедельно скапливались внушительные суммы золотом и ассигнациями.

Именно этот процветающий символ царской империи и стал главной мишенью для радикального подполья, когда наступил бурный 1905 год.


Осенний туман густой пеленой сползал с Кавказских гор, окутывая
Ликанский дворец и вековые платаны Боржомского парка. На дворе стоял октябрь 1905 года — империю сотрясали забастовки, а наместничество на Кавказе полыхало от подпольной борьбы.

У самой границы дворцовых земель, неподалёку от знаменитых минеральных источников, глухо шумел разливочный завод Боржоми. В то время как жандармы стерегли подступы к целебным ключам, в тени раскидистых тисов, у Екатерининского источника , трое мужчин проверяли затворы маузеров.

Возглавлял их молодой, подтянутый грузин со взглядом жгучих карих глаз — Иосиф Джугашвили, известный в подполье как Коба. Деньги от продажи всемирно известной «царской» воды шли прямиком в казну Его Императорского Величества, но сегодня этой кассе предстояло сменить владельца ради нужд пролетарской революции.
— Помни, Камо, — тихо, с едва заметным акцентом произнёс Коба, затягиваясь дешёвой папиросой. — Никакой лишней стрельбы. Завод охраняют казаки, но нам нужна тишина, пока экспроприация не завершится. Забираем выручку и уходим через ущелье.
— Всё сделаем в лучшем виде, Сосо, — оскалился Симон Тер-Петросян, вошедший в историю как Камо. Под его кавказской черкеской скрывались две ручные бомбы-«македонки». — Парни начеку. Сторож у ворот парка — наш человек, он запер собак.

Часы на башне разливочного цеха пробили полночь. В цеху пахло серой, мокрым деревом и свежим сургучом, которым запечатывали тёмно-зелёные бутылки. В конторе завода за дубовым столом управляющий заканчивал подсчёт недельной выручки от поставок минеральной воды в Санкт-Петербург.

Дверь распахнулась без стука. На пороге выросла фигура Камо с наведённым маузером.
— Именем революционного комитета, не двигаться! — отрезал Камо. — Руки на стол, господин управляющий.
Управляющий побледнел, глядя на грозное дуло. Его рука медленно поползла к ящику стола, где лежал казённый браунинг.
— Не советую, — раздался спокойный, леденящий голос из темноты коридора. В кабинет вошёл Коба. Он мягко, по-кошачьи подошёл к столу и прижал ладонью крышку ящика. — Ваша жизнь не стоит этих царских рублей, любезный. Мы забираем то, что принадлежит народу.

В этот момент со двора раздался пронзительный свисток — сигнал тревоги. Казачий патруль, обходивший курортный парк, заметил приоткрытые ворота завода.
— Проклятье, казаки! — крикнул один из боевиков, ворвавшись в контору. — Отрезали выход к реке!
— Спокойно, — Коба даже не изменился в лице. Он обернулся к Камо. — Забирай саквояж. Выходим через старую штольню, где проложен водопровод от источника. Камо, брось «македонку» во двор для острастки, пусть думают, что нас целая армия.

Оглушительный взрыв «македонки» за спиной на мгновение превратил ночную прохладу Боржомского парка в раскалённый ад. Земля дрогнула, эхо покатилось по ущелью, отражаясь от скалистых круч. Густой дым, пахнущий серой и горелым порохом, смешался с речным туманом, скрывая беглецов.
— Быстрее, паршивцы! Шевелите ногами! — хрипло выкрикнул Камо, прижимая к груди тяжёлый кожаный саквояж. Из-под черкески у него выбился кинжал, а в правой руке по-прежнему был зажат маузер.

Они бежали по каменистой тропе мимо тёмного, изящного силуэта беседки над Екатерининском источником. Сзади, со стороны разливочного цеха, доносились крики пострадавших казаков, ржание испуганных коней и беспорядочная стрельба. Пули с противным свистом резали ветки вековых платанов, сбивая на землю жёлтые осенние листья.
Коба — шёл чуть впереди. Его шаг, вопреки смертельной опасности, казался обманчиво неторопливым, но шаг этот был широким и точным. Он прекрасно знал топографию парка.
— Камо, уйми гордость, не стреляй в ответ, — не оборачиваясь, бросил Коба. Его голос звучал ровно, почти буднично, будто они прогуливались после партийного собрания, а не уходили от погони. — Каждая пуля сейчас — это потерянная секунда. Наша цель — не перебить казаков, а донести деньги до Тифлиса.
— Сосо, они же прямо за нами! — отозвался Камо, тяжело дыша. — Слышишь? Копыта стучат по мосту через Куру. Отрежут у Ликанского дворца!
— Не отрежут, — Коба резко свернул с ухоженной аллеи в густые заросли тиса и лавровишни, туда, где в скале чернел укрытый деревянным навесом вход в старую штольню. Здесь из земли бил горячий, ещё не каптированный минеральный источник. В воздухе отчётливо запахло сероводородом. — Сюда. Жандармы думают, что мы побежим к узкоколейке на Бакуриани, чтобы перехватить паровоз ночную «Кукушку» и уехать  на Бакуриани.Полиция и казаки стянут все основные силы к железнодорожным путям и Эйфелеву мосту. Пока они  будут прочёсывать вагоны узкоколейки, мы спокойно уйдём  в противоположную сторону  через Чертов мост по скалистым тропам к укрытым в лесу лошадям.

Они нырнули под низкие деревянные своды галереи. Внутри было темно, под ногами хлюпала тёплая, ржавая вода, стекавшая из трещин в породе. Боевики зажгли один маленький потайной фонарь. Свет выхватил бледные, покрытые потом и копотью лица.
Остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, Камо бережно опустил саквояж на сухой выступ скалы. Его глаза лихорадочно блестели.
— Ты видел, как этот управляющий побледнел? — с тихим торжеством прошептал Камо, вытирая лоб рукавом черкески. — Думал, в него стрелять станут. Тут одиннадцать тысяч, Сосо! Чистым золотом и ассигнациями. Знаешь, сколько маузеров мы купим на это в Европе? Сколько динамита для боевых дружин? Мы всю Гурию поднимем!
Коба прислонился спиной к влажной стене штольни. Он достал из кармана пальто измятую папиросу, чиркнул спичкой, и короткая вспышка осветила его суровое лицо с первыми следами оспинок.
— Оружие — это лишь инструмент, Камо, — тихо сказал Коба, затягиваясь. — Поднять Гурию мало. Нам нужно поднять всю империю. Деньги Романовых должны работать против Романовых. Император пьёт эту воду ради здоровья своего желудка, а мы на его же деньги вылечим Россию от самодержавия. Каждый этот царский целковый — пуля, отлитая против их жандармского государства.
— Ты иногда говоришь как по писаному, Сосо, — улыбнулся Камо, проверив затвор оружия. — Но дело делаешь лучше любого профессора из Женевы.
Снаружи, у входа в штольню, раздался отчётливый лай собак и крики на русском языке: «Сюда следы ведут!»
— Пошли, — Коба мгновенно загасил папиросу пальцами. — Разговоры оставим для подпольной квартиры.

Они двинулись вглубь сырого туннеля, который круто уходил вверх, выводя к скалистым уступам над Боржомским ущельем. На выходе из штольни их встретил ледяной горный ветер. Луна ненадолго показалась из-за туч, осветив узкую, едва заметную пастушью тропу, шедшую над самым обрывом. Далеко внизу, словно маленькие светлячки, метались факелы казачьих патрулей.
Внезапно сверху, со стороны скального навеса, раздался грозный окрик:
— Стой! Кто идёт? Руки вверх, бунтовщики!
Из-за валуна выросли две фигуры в серых шинелях — пеший патруль заградительного отряда. Один из солдат уже вскидывал трёхлинейку.
Реакция Камо была молниеносной. Он не стал стрелять, чтобы не выдавать их точное положение звуком. Бросившись вперёд, как горный барс, он на лету сбил солдата с ног. Завязалась глухая, яростная рукопашная схватка на самом краю пропасти. Второй патрульный попытался ударить Камо штыком, но Коба, оказавшийся рядом, перехватил ствол винтовки одной рукой, а второй нанёс точный, резкий удар рукоятью маузера в висок солдата. Тот без звука осел на серые камни.
Камо тем временем уже подмял под себя первого патрульного, приставив кинжал к его горлу.
— Не надо, Камо, — негромко, но властно приказал Коба, тяжело дыша и поправляя воротник. — Свяжи их ремнями. Пусть полежат здесь до утра.
Через пару минут патрульные были надёжно связаны. Боевики оттащили их с тропы в глубокую скальную расщелину, подальше от лунного света.

Беглецы, перепрыгивая через камни, устремились дальше в горы. За следующим поворотом тропы их уже ждали оседланные лошади, укрытые в густом сосновом бору. Налёт на Боржомский завод был завершён, и ночной кавказский туман надёжно спрятал тех, кто вёз золото для грядущей бури.

Дорога от Боржоми до Тифлиса  превратилась в сплошную военную заставу. Известие об экспроприации на разливочном заводе Боржоми дошло до наместника Кавказа со скоростью телеграфной молнии. Жандармерия понимала, что дерзкий налёт — дело рук «технической группы» большевиков, и золото пойдёт на закупку оружия. Все выезды из ущелья, мосты через Куру и станции Закавказской железной дороги были блокированы казачьими разъездами.

Ранним утром, когда туман ещё цеплялся за верхушки кавказских сосен, трое всадников остановились на лесистом склоне, не доезжая до Хашури. Кони тяжело дышали, их бока покрывала мыльная пена. Камо, не выпускавший из рук саквояж с  деньгами, приподнялся на стременах, всматриваясь в узкое горлышко долины.
— Дорога перекрыта, Сосо, — тихо сказал Камо, сплёвывая на землю. — Впереди, у железнодорожного переезда, соорудили завал из брёвен. Человек двадцать казаков и пешие пластуны с карабинами. Проверяют каждую телегу, даже в крестьянские арбы с сеном штыками тычут. С ходу не пробиться — нас сомнут.

Иосиф сидел в седле ровно, глубоко надвинув на лоб потрёпанную кепку. На нём был простой крестьянский чекмень, а лицо наполовину скрывал плотный шерстяной башлык. Он хладнокровно разглядывал кордон сквозь ветви дикой груши.
— Силой здесь идти — погубить кассу, — спокойно произнёс Коба. Его карие глаза сузились. — Жандармы ждут боевиков с маузерами, которые будут прорываться с боем. Значит, мы приедем к ним сами. Но без пистолетов.
— Это как? — удивился Камо. — Сдаться им, что ли?
— У тебя на родине плохие актёры рождаются, Камо? — Коба едва заметно улыбнулся углами губ. — Сними черкеску. Оружие спрячем под двойное дно вон той старой крестьянской телеги, которую наши люди загодя оставили на хуторе. Ты будешь пьяным чумазым извозчиком, который везёт в Тифлис пустые бочки из-под вина. А я... я буду твоим чахоточным пассажиром, бедным конторщиком, которого уволили с Боржомского завода за сочувствие забастовщикам.

Через час у самого кордона послышался скрип несмазанных колёс. На дорогу выехала потрёпанная арба. Камо, одетый в грязную ситцевую рубаху и рваные чувяки, развалился на козлах. От него за версту несло дешёвой чачей — для пущей убедительности он щедро плеснул спиртным на одежду и бороду. На дне телеги, под грудой пустых винных бочек, в потайном ящике лежал саквояж с царским золотом и заряженные пистолеты.

Коба полулежал на соломе в глубине арбы, бледный, обмотанный грязным шарфом, и натурально, надрывно кашлял, прижимая к губам окровавленный платок, кровь на котором имитировал сок раздавленных ягод барбариса.
— Стой! Назад! Куда прёшь, чума выпившая?! — унтер-офицер с окладистой бородой перегородил дорогу арбе, вскидывая нагайку. Два казака с обнажёнными шашками шагнули к лошади.
— Ой, начальник, дорогой, не губи! — запричитал Камо, картинно сваливаясь с козлов прямо в грязь к ногам унтера. — Из Боржоми едем, хозяин прогнал, бочки пустые в Тифлис везу к купцу Мирзоеву. Всё отняли, начальник! Последнюю бутылку с горя пропил!
Унтер брезгливо отпихнул Камо сапогом и подошёл к телеге.
— А это что за фрукт? Чего разлёгся? — он ткнул пальцем в сторону Кобы.
Тот медленно приподнялся, его глаза казались полузакрытыми, дыхание было хриплым и прерывистым. Он зашёлся в таком страшном, лающем кашле, что казаки невольно отступили на шаг, прикрывая носы рукавами.
— Ваше... благородие... — прохрипел Коба, протягивая дрожащей рукой фальшивый паспорт на имя мещанина Нижарадзе. — На заводе Боржоми... в конторе служил... Лёгкие совсем сгнили от сырости. В Тифлис, к брату помирать еду... Не губите...
— Тьфу ты, чахоточный! — сплюнул унтер-офицер, даже не прикоснувшись к паспорту из страха заразиться смертельной болезнью. — Уберите эту падаль с дороги! Эй, Грицко, ткни пикой в бочки, проверь, нет ли чего.
Казак подошёл к арбе и пару раз лениво ударил пикой по пустой таре. Дерево глухо отозвалось. Камо в грязи уже приготовился прыгнуть на унтера, если штык наткнётся на тайник.
— Пусто там, господин унтер-офицер! Точно бочки, — крикнул казак.
— Проезжай, рвань, пока под плети не попали! — рякнул офицер. — И покойника своего быстрее вези, нечего тут заразу разносить!

Камо запрыгнул на козлы, неистово закрутил вожжами, и арба, надсадно скрипя, покатилась мимо завала- нагромождения из брёвен, камней и поваленных деревьев.
Коба снова откинулся на солому, продолжая тихо кашлять, пока они не скрылись за поворотом дороги, ведущей к Гори.
Когда кордон остался далеко позади, Коба сел и спокойно стёр барбарисовый сок с губ.
— Видишь, Камо, — тихо сказал он, глядя на проплывающие мимо скалы. — Сила жандармов в их инструкциях, а наша — в том, что мы эти инструкции знаем лучше них.
— Ну и артист ты, Сосо, — восхищённо покачал головой Камо, похлопывая по доскам, под которыми лежало золото революции. — Царские ищейки ждали волков с маузерами, а пропустили тех, кто вскоре разрушит всю их империю.

К вечеру следующего дня, преодолев ещё два второстепенных поста с помощью местных крестьян-проводников, арба въехала в предместья предреволюционного, бурлящего Тифлиса. Золото Боржомского завода прибыло по назначению.
Успешная экспроприация на разливочном заводе Боржоми в октябре 1905 года стала одним из важнейших, хотя и малоизвестных кирпичиков в фундаменте кавказского подполья большевиков. Исторические последствия этого налёта эхом отозвались как в судьбах участников, так и в масштабах всей Российской империи.Захваченные одиннадцать тысяч рублей(огромная по тем временам сумма, эквивалентная стоимости нескольких сотен винтовок) пошли на закупку немецких печатных станков и бумаги. На эти деньги в Тифлисе и Баку была расширена сеть нелегальных типографий, включая знаменитую «Нину», которая завалила весь Кавказ революционными прокламациями и газетами «Борьба» и «Кавказский рабочий листок».
 После Боржомского налёта Иосиф Джугашвили укрепил свой авторитет перед Лениным как хладнокровный и расчётливый организатор боевых операций. Легенда боевой группы Камо после этой операции окончательно закрепил за собой статус «кавказского Робин Гуда» и главного исполнителя самых опасных поручений Кобы. Его артистизм, продемонстрированный на Хашурском кордоне, позже не раз спасал ему жизнь, включая знаменитый побег из немецкой психиатрической больницы, где он годами симулировал безумие.
Для администрации Кавказского наместничества налёт стал шоком. Романовская «царская вода», поставлявшаяся к императорскому столу, оказалась под угрозой. После 1905 года охрана Боржомского парка, разливочного завода и Ликанского дворца была утроена. К источникам приставили постоянные казачьи сотни, а рабочие завода попали под жёсткий негласный надзор полиции, что, впрочем, уже не могло остановить разгоравшееся пламя революции.

Несмотря на потрясения Первой русской революции, завод Боржоми выстоял. В 1907 году производство было полностью модернизировано, а минеральная вода впервые получила золотую медаль на выставке в бельгийском городе Спа, окончательно закрепив за собой статус мирового бренда, который пережил и Российскую империю, и Советский Союз.

    Эпилог

Октябрь 1935 года. Москва, Кремль.

За огромным дубовым столом, заваленным сводками Наркомтяжпрома и шифровками из Европы, сидел немолодой человек во френче. Иосиф Виссарионович Сталин не спеша набивал табаком «Герцеговина Флор» старую трубку. За окном шумела осенняя Москва, но мысли генерального секретаря на мгновение унеслись на тридцать лет назад, в далёкий, окутанный туманом октябрь 1905 года.
На углу стола, среди официальных бумаг, стояла тяжёлая тёмно-зёленая бутылка с рельефным оленем на стекле и знакомой с юности этикеткой — «Боржоми».
Сталин взял бутылку, повернул её к свету зеленоватой настольной лампы и едва заметно, одними углами губ, усмехнулся. Он вспомнил парк в Боржоми, свист казачьих пуль, пронзительный запах сероводорода у старой штольни и яростный, преданный взгляд Камо.
Камо уже тринадцать лет как не было в живых — легендарный боец революции трагически погиб в Тифлисе в 1922 году, попав под колёса грузовика.

Поздним вечером 13 июля 1922 года сорокалетний Камо ехал на велосипеде по Верийскому спуску в Тифлисе. Из-за поворота на него на полной скорости вылетел единственный на всю округу грузовой автомобиль. Удар был настолько сильным, что революционера отбросило на каменную тротуарную плиту. Он получил тяжелейшую черепно-мозговую травму и умер в Михайловской больнице через несколько часов, ночью 14 июля. На тот момент во всём Тифлисе автомобилей было буквально по пальцам пересчитать, а сама дорога в три часа ночи была абсолютно пустой. По иронии судьбы грузовик, сбивший легендарного налётчика, принадлежал местной ЧК .  Сразу после гибели Камо поползли слухи, что авария не была случайностью. Незадолго до смерти Камо заявил, что собирается засесть за написание подробных мемуаров о дореволюционной боевой юности. Для набиравшего огромный политический вес Иосифа Сталина публикация откровений о деталях кавказских операций-экпроприаций, включая налёт в Боржоми, была крайне опасна и нежелательна. Камо знал слишком много тёмных тайн из прошлого вождя.

Из той тройки, что тридцать лет назад шла по скользким камням Боржомского ущелья с саквояжем, полным царского золота, в живых остался только Коба.

Раздался тихий стук. В кабинет вошёл секретарь Поскрёбышев, держа в руках папку в красном переплёте.
— Иосиф Виссарионович, доклад о завершении реконструкции гидротехнических сооружений и санаторного комплекса в Боржоми. Курорт готов принимать до ста тысяч трудящихся в год. Заводы по разливу воды и стекольный полностью модернизированы.
Сталин отложил трубку, взял протянутую ручку и размашисто поставил свою подпись на документе.
— Хорошо, — негромко, со знакомым всему миру грузинским акцентом произнёс он. — Император пил эту воду, чтобы лечить свой аристократический желудок. Теперь эта вода по праву принадлежит советскому рабочему классу. Мы вернули долг с процентами.
Секретарь молча забрал папку и так же тихо исчез за тяжёлой дверью. Сталин налил в стакан прохладную, искрящуюся пузырьками минеральную воду, подошёл к окну и посмотрел на кремлёвские звёзды. Великая буря, которую они раздували в ту далёкую ночь в Боржомском парке, навсегда переписала историю человечества. И те одиннадцать тысяч рублей, отобранные у империи, стали лишь малой искрой в пожаре, уничтожившем старый мир.