Глава 12. Дело

Завьялов последние дни пребывал в состоянии ожидания новостей от Горюнова. И теперь, когда он наконец получил от него несколько разрозненных, но важных текстовых сообщений из поездки в N-ск, ему не терпелось подробно обсудить это с Прудниковым, который был вызван к нему в кабинет с самого утра.
— Олег Дмитриевич, приветствую, — Завьялов веско протянул руку.
— Доброе утро, Владимир Иванович! — Прудников, застывший по своему обыкновению в дверях и всем видом воплощающий идеальную субординацию и исполнительность, вдруг быстро подошёл к столу и, слегка сгорбившись, уважительно пожал руку сидевшему руководителю.
— Олег Дмитриевич, на-ка вот, полюбуйся ночными отчётами с земли, — Завьялов протянул ему свой мобильный телефон с открытыми сообщениями Горюнова. — А вчера поздно вечером этот Юра умудрился мне даже аудиосообщение записать, но я его сразу стёр от греха подальше. Там чушь какая-то пьяная, совершенно неразборчивая, нытьё одно.
— Интересно, — внимательно прочитав с экрана телефона все сообщения, тихо сказал Прудников. — Стало быть, этот Борис Юрьевич Тишлер и есть тот самый «человек из регионов», о котором нас на прошлой неделе предупреждал Пётр Петрович?
— Возможно, — Завьялов глубоко задумался, постукивая пальцами по столу. — Знаешь, Олег Дмитриевич, странное и какое-то нехорошее складывается у меня впечатление по этому делу. Мы вроде бы крепко держим руку на пульсе по всем участникам, полностью ведём объект, а дело всё равно никак не упрощается. Я бы даже сказал, что оно с каждым днём стремительно усложняется. А нам с тобой этот геморрой на ровном месте зачем?
— Соглашусь, — покладисто кивнул Прудников. — Вы, наверное, сейчас про внезапно всплывшего отца этой Полины говорите?
— И про него тоже, — Завьялов вопросительно, с нажимом посмотрел на подчинённого. — Кстати, по этой Гончаровой у нас что-то новое есть?
— Чего-то особенного или криминального на неё нет, Владимир Иванович. Вы ведь просили на прошлой неделе детально проверить её подноготную. У меня на руках есть полная копия её личной анкеты, девочки в отделе кадров дали. Ничего необычного. Родилась, училась, работала. Все её предыдущие места работы я лично проверил. Позвонил туда, представился кадровиком крупного холдинга — дескать, она прямо сейчас к нам трудоустраивается, дайте характеристику. Говорили о ней неплохо. А последний коммерческий банк, где она трудилась аналитиком, банально лопнул — ЦБ у них лицензию со скандалом отобрал. Но там теневые делишки были явно другого уровня, она рядовой исполнитель.
— Короче, отца этой Гончаровой проверь. Откуда он только там, на этой фабрике, взялся на нашу голову… — недовольно сказал Завьялов. — Мне ведь что-то внятное надо докладывать Петру Петровичу, а у нас тут семейный подряд вырисовывается и вообще…
— Что вообще? — переспросил Прудников.
— Сидим тут дело рисуем. Нам-то оно нахрен нужно? С этим Петром Петровичем… — Завьялов запнулся — лучше вообще никаких дел не иметь. Поскользнулся, упал. Очнулся — гипс. Вопрос — ответ. Точка. Поставил задачу выяснить заёмщика — выяснили, доложили. Начерта нам влезать во всё это?
— Владимир Иванович, позвольте несколько слов. — Прудников принял самый исполнительный вид. — Сейчас нет особого повода беспокоиться. Почти вся информация у нас на руках. По отцу Гончаровой я, конечно, отработаю и дополнительно доложу, но вряд ли что-то изменится. Думаю, если вы представите Петру Петровичу развёрнутую информацию, то вами будут только довольны. Утаивать новые факты бессмысленно, потому что…
— Что? Говори, о чём задумался?
— Потому что если эти Гончаровы что-то затевают с Дубенским или даже случайно оказались в этой истории, то банк может отказать в кредите. Я проверю наши внутренние положения, но, мне кажется, это очевидный конфликт интересов.
— Что ты имеешь в виду? — забеспокоился Завьялов.
— Насколько я успел изучить общие правила, сотрудник может, конечно, получить кредит и даже на выгодных условиях, но не в нашем случае. У нас тут в чистом виде коррупционная составляющая. Дочка работает в подразделении, где утверждают кредиты, а папаша — один из руководителей организации-заёмщика. Это ни в какие ворота не лезет.
— Ну и что мы скажем Петру Петровичу?
— Скажем как есть, — Прудников продолжил тихим голосом. — Если вдруг это вскроется в момент подписания каких-нибудь бумаг, то может сорвать сделку, и вот тогда заёмщик и те люди, которых «пасёт» Петр Петрович, могут соскочить и будут искать другую финансовую организацию, тогда…
— Тогда Петр Петрович организует нам казённую жизнь лет на пять, — Завьялов раздражённо перебил Прудникова.
— А может, и больше… — Прудников задумался. — Хотя трудно предположить, что предпримет Петр Петрович. Самым логичным было бы указание убрать одного из участников. Отца этого мы не достанем, — вслух размышлял Олег Дмитриевич, — а вот дочь… Он же может приказать вам убрать Гончарову из банка, но это быстро не получится. Насколько нам известно со слов Горюнова, у Зимина к ней, скажем так, есть намерения, и вряд ли он её «сдаст», а вам… то есть нам вступать с ним в конфликт совершенно невыгодно. Если мы сами начнём давить на неё, то наше вмешательство даже со стороны Арона Давидовича будет воспринято в штыки. За Зимина может вступиться Дубенский, и тогда всё рухнет сразу. Там и так коллективчик, как вы знаете, непростой.
— Опять Зимин этот, — взгляд Завьялова потяжелел. — Какие у него там ещё намерения? Лизу свою только похоронил. Тоже намерения были.
— Люди разное говорят.
— Что говорят?
— Говорят, что серьёзные у него намерения, и с Лизой он якобы уже тогда объяснился, но случился известный вам эпизод, и она погибла. Выходит, он теперь свободный человек.
— Совести нет у этих «свободных людей» никакой. Уж мы с тобой каких только мразей не сажали, а в этом гадюшнике, кажется, каждый второй — сволочь ещё похлеще.
— Это правда, — Прудников собрался высказать ещё несколько неприятных мыслей по данному делу. — У Зимина в отделе есть ещё такая Круглова. Ну, вы знаете, та ещё дамочка, — усмехнулся Прудников. — От неё вообще не знаешь, чего ждать.
— В смысле? — насторожился Завьялов.
— Да мелет разное и очень неуравновешенная. Может запросто вспылить и лишнего наговорить на людях. Насколько мне известно, она была в рабочих отношениях с Зиминым до смерти Лизы. Но кто знает, что будет завтра? Это, кстати, ещё один аргумент в пользу того, что докладывать надо как есть. Пока мы знаем, что Горюнов точно догадался про Гончаровых, а может, ещё и поделился с Кругловой.
— Может, и поделился, чёрт сопливый. Надо подумать, как его с хвоста снять. Ты же видишь, он мне пишет, как шпион в штаб. Да и мамаша его тут сидит в бухгалтерии. Наверняка он ей что-нибудь болтает. В бухгалтерию только кинь новость — потом весь банк знать будет и перевернут всё с ног на голову, — Завьялов глубоко вздохнул.
— Владимир Иванович, правда, что Горюнов негативно относится к Зимину на личностном уровне? — методично продолжал Прудников.
— Правда.
— Ну вот, вы и сами видите, сколько участников могут совершить самые непоправимые действия и разрушить сделку. Причём мы даже не можем сейчас предположить мотивы этих людей, — Прудников налил себе воды. — Кстати, интересно, а Зимин тоже догадался? Я как-то упустил его из вида. Ведь если Горюнов подумал о странном совпадении, то и Зимин должен был как-то заметить. Уж он не ровня Горюнову.
— Не знаю, Горюнов об этом не писал, — растерянно ответил Завьялов. — Надо как-то это выяснить.
— Да-а, вот так клубок запутывается. Значит, мы можем предположить, что Зимин тоже может знать. Скажет ли он Дубенскому или нет? Может, сам выгонит Гончарову, а может…
— Хватит уже гадать! Может, не может… — Завьялов выходил из себя. — Слушай, Прудников, а ты не намудрил тут сюжетов?
— Владимир Иванович, вы меня знаете. Я всегда стараюсь отработать все версии, пусть даже некоторые вам кажутся фантастическими, — Прудников принял уверенный вид. — Я не думаю, что Петр Петрович задействовал вас для обычного дела.
— Продолжай.
— Предполагаю, что хотят крепко «принять» кого-то в Москве. Очевидно, что этот Тишлер — фабрикант, конечный бенефициар, как теперь говорят.
— Говори яснее.
— Фабрика — это лишь звено. Думаю, что на фабрике деньги не задержатся. Там заявка на кредит больше миллиарда, и вывод напрашивается сам собой.
— Какой?
— Региональным чиновником Петр Петрович заниматься бы не стал, не его уровень. В регионах есть толковые люди, и они сами справились бы. Здесь какая-то столичная история.
— Думаешь, концы сюда приходят? — спросил Завьялов.
— Так карта ложится, — Прудников вдумчиво продолжил. — Мне видится, что большая часть денег уйдет в Москву другому, скажем так, высокопоставленному лицу, и именно это лицо и есть цель Лубянки. Кстати, мы даже не знаем, будут ли реальные фигуранты. Для московских чинов, за минусом откатов на уровне Дубенского и еще кого-нибудь в цепочке, сумма не такая уж и огромная будет. Возможно, кого-то за задницу хотят прищучить по-тихому, а может вообще политика. В любом случае, теперь наша основная задача — сделать все, чтобы кредит состоялся, иначе вас сделают крайним.
— Нас, — многозначительно сказал Завьялов.
— Нас, — подтвердил Прудников и встал со стула.
Завьялов отпустил Прудникова и погрузился в самые мрачные размышления. Доводы Олега Дмитриевича совершенно меняли дело: оно обрастало новыми участниками, а развитие событий грозило стать непредсказуемым. Завьялов понимал, что единственный безопасный для него сценарий — одобрить кредит, а дальше пусть разбираются без него. Оставалась масса вопросов, и главный из них — как доложить обо всем Петру Петровичу? Одной мысли о его реакции было достаточно, чтобы бросить в дрожь. Прудников был абсолютно прав: в случае развала сделки им несдобровать, и уж Петр Петрович найдет аргументы, оспорить которые не будет никакой возможности.
Завьялов прошелся несколько раз по кабинету и попытался убедить себя в том, что фигура отца Полины не «всплывёт», тем более он не участник сделки. «Да, он заместитель, и что с того? — рассуждал Завьялов. — Договор-то не он подписывает, кто о нем узнает? Он даже не приедет в Москву на подписание… А если приедет?» Пройдясь еще несколько раз по кабинету и надумав себе самые нереальные сюжеты, он все же решил действовать на опережение: доложить Петру Петровичу всё как есть и отправил сообщение с просьбой о встрече.
Подобные мысли терзали не только его. Герман на протяжении всего полёта ломал голову над загадочным появлением Николая Михайловича на фабрике. Как ни странно, он оценивал риски так же трезво, как Прудников, и в своих прогнозах зашел ещё дальше: предположил, что в случае «выхода из игры» Кулагина его место автоматически займёт Гончаров. Герман считал такой поворот маловероятным, но, зная причуды судьбы, не стал полностью сбрасывать его со счетов.
«…как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его», — прочитал Герман и закрыл планшет, посмотрев в иллюминатор. — Да уж… чуть больше недели назад Лиза ещё была жива, и Полина была чужим человеком. Случиться может что угодно и когда угодно. Готовым надо быть ко всему, самое важное — переговорить с Полиной. Что это вообще всё значит и почему она скрыла информацию об отце? Она же не может не понимать, что это прямое нарушение. Полина настолько умна, что предположить, будто она совершила какую-то необдуманную глупость… это абсурд. Может, у неё был мотив? Какой… какой у неё мог быть мотив?»
Герман продолжал размышлять и, отбросив возможные корыстные помыслы Полины, решил считать, что это случайность.
«Чёрт! Как закрутилось. С Дубенским придётся объясняться. Такую сделку он не даст сорвать никому. Неудача с первой попытки сразу поставит под сомнение его идею с филиалами. Даже если он выпутается, то потеряет тот авторитет, который зарабатывал последние годы в банке. Проваленный проект позволит активизироваться против него некоторым акционерам… Завьялов может пронюхать, потом этот Горюнов, сука, кажется, тоже просёк фамилию, да и Круглова могла; а от неё после вчерашнего можно ждать чего угодно. Безмозглая, как будто я Лизу убил… от этой дуры надо избавляться. Дубенский прав — эта «баба на самоваре» меня ещё так подставит, что мало не покажется», — Герман брезгливо посмотрел на спящих рядом Круглову и Горюнова. — «Но, в сущности, Дубенскому мне сказать нечего. Он сразу скажет выгонять Полину. Чёрт, она ещё на испытательном сроке. Могут выпереть и в одностороннем порядке, и без моего участия. Н-да… вляпались».
Герман закрыл глаза, услышав объявление о предстоящей посадке. В голове роились мысли — он хотел немедленно связаться с Полиной, чтобы прояснить ситуацию, которую сам ещё не до конца понимал.
Когда самолёт приземлился, Герман без промедления написал ей. Оказалось, что Полина плохо себя чувствовала и взяла отгул на работе, но Герман настоял на встрече и уже через час после выхода из аэропорта был у неё дома.
— Привет! — Герман устало улыбнулся на пороге её квартиры.
— Привет! — болезненно ответила Полина. — Проходи и не смотри на меня. Я совсем разбитая. Какую-то дрянь, наверное, подцепила или под «кондеем» простыла, не пойму.
— Температура есть? — Герман прошёл в комнату.
— Есть, но небольшая. Знобит немного. Пожалуйста, не обращай внимания на бардак. Я со вчерашнего вечера в постели провалялась. Даже сахар не измеряла, — она махнула рукой. — Иди на кухню, я сейчас подойду.
Герман прошёл на небольшую кухню и молча сел за стол, а Полина сняла халат и переоделась в белую длинную футболку, оставаясь при этом в тёплых носках.
— Будешь что-нибудь? Чай или кофе?
— Кофе с молоком, — Герман улыбнулся.
— Что ты улыбаешься?
— Ты такая беззащитная сейчас. Я ещё немного к такому виду не привык.
— Привыкай, — Полина улыбнулась в ответ.
Герману хотелось позабыть всё, с чем он приехал к ней, и просто обнять её и прижать к себе.
— Я согласен, к красивому быстро привыкаешь. — Герман взял чашку из её рук.
— Ты прямо с самолёта? — Полина протянула руку и вытащила из его волос пожелтевший листок. Герман взял её за руку и поцеловал её ладонь.
— Прости, сейчас это не очень уместно, но не смог удержаться. Я бесконечно скучал, — Герман отпустил слабую руку Полины.
— Я тоже, — болезненно ответила Полина.
— Полин, я приехал к тебе, чтобы серьезно поговорить о работе, — продолжил Герман, стараясь не смотреть ей в глаза. — Мы только что вернулись из N-ска. Горюнова с Кругловой я отправил домой, а сам — к тебе. Вопрос неприятный и очень срочный…
— Какой?
— На фабрике в N-ске работает твой отец? — серьёзно спросил Герман.
— Да, — невозмутимо ответила Полина. — Как ты узнал?
— Водитель, когда вез нас из аэропорта, рассказал о новом заместителе из Москвы.
— Понятно. Видимо, это должно было стать явным, — Полина бросила болезненный взгляд на окно и улыбнулась. — Мне вчера отец позвонил вечером и рассказал, как к ним приезжала комиссия из банка. Ему Кулагин все рассказал. Радовался, что главный в комиссии, некто Герман, остался доволен документами и фабрикой. Ну, тут я всё поняла. Разве может быть таких два Германа?
— Кулагин, — Герман вспомнил суетливого директора. — Да, у него язык вообще без костей. Даже Круглова на него жаловалась.
— Тебя, наверное, интересует, как так все получилось? — Полина внимательно посмотрела на Германа.
— Да.
— Не знаю, как и сказать, но это какое-то невероятное стечение обстоятельств. Мистика, если хочешь. — Полина села за стол напротив Германа и взяла большую чашку чая в обе руки.
— Это всё твоё объяснение? — неудовлетворенно спросил Герман.
— Да, всё. У тебя такой взгляд, как будто ты меня в чём-то подозреваешь?
— Полин, ты мне небезразлична, и ты знаешь об этом, но мне сейчас надо разобраться во всём, — нервничал Герман, — и я, честно говоря, ждал другого объяснения.
— Никакого другого объяснения не существует, — Полина кашлянула несколько раз. — В начале июля к отцу приехал этот Кулагин и позвал на фабрику заместителем. Они вместе работали раньше здесь, в Москве, на мебельном производстве. Он у отца типа учеником был, а потом уехал в N-ск, женился там, потом развелся и, в общем, обосновался. Вот теперь, похоже, доработался до директора, и собственник его фабрики решил инвестировать в развитие и реконструкцию и попал в наш банк. Вернее, он «зашел» через Дубенского, но, насколько я понимаю, это для нашего банка обычная история.
— Ну, а как же в анкете на отца у тебя указаны другие сведения?
— Ты уже и анкету мою успел просмотреть. Здорово. Молодец, это логично, — нахмурилась Полина. — Когда я заполняла анкету, он еще числился на московском мебельном заводе.
— Мы уже две недели «ведем» эту компанию. Ты что, не знала? Почему ты мне не сказала об этом?
— Герман, что я могла знать или сказать? — резко ответила Полина. — Это допрос?
— Полина, мне надо разобраться, как это случилось. Прости за тон, просто меня эти два идиота в командировке вывели из себя, — Герман смягчился. — Ответь, ты разве не видела «драфт» договора и не смотрела «карточку» компании в системе?
— Ничего я не видела. Вы тут все в конвертах передаете. Горюнов мне ничего не показывал. Говорил, что я на испытательном сроке и меня эта информация пока не касается, а после смерти Лизы и Горюнов, и Круглова со мной практически не общались, тем более мы уже фактически сидели с тобой в филиале.
— Сучёныш! Я ему…
— Не торопись, Герман, он по-своему прав, — возразила Полина. — Когда я спросила Круглову о текущих контрактах, она мне что-то пролепетала про какое-то ООО «Рога и копыта», но ты знаешь, что название этого юрлица не совпадает с названием фабрики, которую упоминал отец. Да и вообще, она это так из себя выцедила, что я больше к ней обращаться не стала. Вела себя как хабалка со мной. — Полина сделала глоток чая. — Я бы еще могла посмотреть что-то в электронном документообороте и понять, но с этими переездами мне айтишники пароль «снесли», а заявку надо было делать через Лизу. Сам понимаешь, я не очень спешила, тем более ты задач по благоустройству филиала накидал кучу, — Полина вытерла испарину кухонным полотенцем. — Единственное, что я реально ступила, так это N-ск — не такой уж это большой город, чтобы в нем несколько мебельных фабрик было, но, извини, не догнала сразу. Я все поняла после твоего ухода в воскресенье. Отец мне сказал, что Кулагин лично будет заниматься кредитом и его к комиссии не допустит, поэтому я особо и не волновалась. Тем более я вообще не уверена, что он на этой фабрике долго просидит, и что, я должна была всех тут на уши поставить? Мне надо было позвонить тебе и сказать, что кредит, за который так печётся Дубенский, может накрыться?
— Полина…
— Что Полина? Разве не так? — Полина недовольно поставила чашку на стол. — Ещё есть вопросы?
— Полина, зачем ты так? — Герман понял, что случившееся было абсолютной случайностью, и осознал, что за Полину придется бороться. — Я же не обвиняю тебя ни в чем.
— Герман, я всё понимаю. Не забивай себе голову. При существующем положении дел я выйду завтра и напишу заявление, чтобы не мешать никому, — глаза Полины наполнились слезами. — Жила я без вашего банка и еще сто лет проживу.
— Какое заявление? Ты шутишь? Я не отпущу тебя, — Герман был ошарашен её идеей. — Ты что! Даже не думай об этом.
— Герман, ты ничего не можешь сделать. Не отпустишь меня — тебя Дубенский снесет. Ты же сам говорил, как много поставлено для него на карту. Что, он тут из-за девочки из кредитного отдела будет переживать? Тебе самому-то не смешно?
— Мне не смешно, мне уже последние года четыре совсем не смешно, — Герман встал из-за стола и подошёл к окну. — Он не будет переживать… я буду.
— Герман, ты не сможешь этому противостоять. В твоих действиях нет ничего, кроме желания меня оставить при себе. Дубенский это увидит сразу, он очень проницательный человек. Что ты ему скажешь? Он поднимет тебя на смех. Брось эту идею. Я уйду и всё забудется.
— Нельзя так, — взволновался Герман. — Я столько лет шёл к тебе, несмотря ни на что. Я хочу, чтобы ты была рядом каждый день и каждый час. Мне самому уже осточертел этот банк. Если они выдавят тебя, то я тоже уйду.
— Герман, успокойся, — Полина подошла к нему сзади и, обняв его, прошептала на ухо: — Ты что, прям так готов бороться за меня?
— Да, — Герман опять поцеловал ей руку. — Я им не сдам тебя. Стеной встану, но не сдам.
— Зачем это тебе?
— Я люблю тебя…
Полина немного опустила руку и почувствовала, как учащенно бьется его сердце.
— У тебя сейчас сердце выскочит, рыцарь, — Полина склонилась и поцеловала его. — Так лучше?
— Да, — Герман сжал её в крепких объятиях. — Никому тебя не отдам.
Полина опять закашлялась и села за стол.
— Полин, извини, я спрошу, только ты не злись, - Герман пытался найти решение.
— Спрашивай.
— Может, какой-нибудь компромисс найти? Время еще есть.
— Герман, тут настолько всё очевидно, что я не понимаю, каким может быть этот компромисс.
— Скажи, что твой отец еще толком не решил, оставаться там или нет. Он действительно хочет там работать? Или как…
— Неважно. Отец — не компромисс. Я не буду трогать его! Этот человек отдал мне всю жизнь и вырастил меня без матери. Он очень хотел быть нужным, и то, что Кулагин позвал его, — это может быть сейчас для него настоящее счастье. Даже не говори об этом! У него и так больное сердце, и я с трудом отпустила его, чтобы сейчас из-за всяких Дубенских и Завьяловых ломать ему жизнь.
— Хорошо, я что-нибудь придумаю для нас. Я обязательно что-нибудь придумаю. Я не отдам тебя, помни об этом.
— Герман… милый мой, оставь эту затею. Замешано столько денег, амбиций… зачем нам бороться с этим? Ты же самый разумный из всех, кого я знала, а занимаешься откровенным ребячеством. Вышибут они меня — полбеды, а ты? Ты оставишь место какому-нибудь Горюнову? Герман, мне совсем плохо и нервы ни к чёрту, я хочу лечь.
Полина прошла в комнату и легла в кровать, укутавшись в одеяло. Её сильно знобило. Герман сел на край кровати и взял в руки её горячую ладонь.
— Мне нужно немного времени, — Герман поцеловал её ладонь и приложил к щеке, — надо всё обдумать. Завтра не приходи на работу. Обязательно открой больничный сегодня, а я с кадрами разберусь. Напиши мне сегодня вечером сообщение, что у тебя температура, и вызови скорую. Наври побольше: понос, рвота, температура — в общем, надо, чтобы открыли больничный не меньше чем на неделю.
— Хорошо, — Полина засыпала.
— Можно я буду приезжать к тебе каждый вечер?
— Можно… прости, я очень устала и хочу спать. Возьми мои ключи с сердечком, а у меня ключи отца будут. Закрой, пожалуйста, дверь за собой. Я посплю…
Герман уехал от Полины домой, а Завьялов тем временем пытался привести разрозненные мысли в порядок. Ему предстоял непростой разговор с Петром Петровичем, и каждое слово нужно было тщательно взвесить. Он чувствовал себя дурно, даже пришлось измерить давление — гипертония подтвердилась. Завьялов еще раз вызвал Прудникова, отчаянно надеясь, что Николай Михайлович окажется случайным человеком и всё вернется на круги своя, но надежды рухнули: Гончаров действительно оказался отцом Полины и заместителем директора фабрики.
С тяжелой пульсацией в висках Завьялов выслушал «итоговый» отчет Прудникова. Он понимал: новые вводные от Петра Петровича поступят уже сегодня. На встречу в кафе он снова отправился на такси, строго следуя собственным правилам конспирации.
— Добрый вечер, Пётр Петрович! — поздоровался Завьялов и тяжело уселся за столик.
— Здравствуй, Владимир Иванович, — собеседник доброжелательно поприветствовал Завьялова. — Не нравишься ты мне. Плохие новости принёс?
— Пётр Петрович, не знаю даже, с чего начать. Голова кругом. Может, и неплохие, и я только сам себя накручиваю…
— Ну, рассказывай и выпей-ка чаю крепкого.
Следующие десять минут Завьялов рассказывал всё как есть, решив не утаивать даже мелочей, как посоветовал ему Прудников.
— В общем, Пётр Петрович, если вся эта история всплывет, то кредитный комитет может не одобрить займ, и тогда… честно сказать, я не знаю, что будет в этом случае, поскольку моя задача была выяснить заёмщика. — Завьялов закончил говорить и уставился на Петра Петровича, который на мгновение закрыл глаза.
— Отлично, Завьялов! Поздравляю тебя, — после задумчивого молчания произнес Петр Петрович.
— С чем? Всё ведь может сорваться, и тогда фигуранты разбегутся!
— Может… а может, и не сорваться, — Петр Петрович подмигнул Завьялову. — За то, что ты мне заёмщика обозначил, объявляю тебе благодарность.
— Спасибо, — растерянно произнес Завьялов. — А как же со всем остальным быть?
— А что ты можешь сделать? — спокойно спросил Петр Петрович.
— Почти ничего.
— Тогда рвение свое поумерь и на землю спустись. Когда сделка?
— Не позднее чем через десять дней. Дубенский хочет приурочить к открытию филиала, а открытие намечено на восьмое августа.
— Точно?
— Да, сегодня он проект приказа по открытию прислал. Я, кстати, слышал такую идею, что они хотят как-то торжественно подписать договор во время открытия.
— Видишь, а он панику не поднимает. Он уже в курсе?
— Не могу точно сказать. Зимина сегодня в банке не было, и вряд ли он докладывал итоги командировки Дубенскому по телефону. Думаю, Дубенский завтра всё узнает.
— А с чего ты взял, что Зимин всё понял?
— Прудников мне вечером всё обобщил. Оказалось, что Зимин запрашивал из поездки данные Гончарова в отделе кадров.
— Интересно… — Петр Петрович задумчиво прищурился, постукивая пальцами по столику. — Так теперь твоя задача — сидеть и молчать, понял? И Дубенскому не мешай, он сам всё разрулит. Этот человек в «лихие годы» и не из таких передряг выбирался.
— Есть! Я даже Арону Давидовичу сказал сегодня, что не против того, чтобы филиалы развивались…
— Вот, хорошо, что напомнил. С Ароном Давидовичем тоже лишний раз не контактируй. Займись чем-нибудь на две недели.
— А чем же мне заняться?
— За ГО и ЧС ты же отвечаешь?
— Да.
— Организуй учения какие-нибудь по пожарной линии. Пригласи районных МЧС-ников. Лето вон, смотри, какое жаркое. Курилку обустрой, огнетушители поменяй… видишь, как много дел можно придумать.
— Петр Петрович, а разве моя, так сказать, миссия не окончена? — робко спросил Завьялов.
— Деньги переведут — и вернемся к этой теме. Их же еще надо будет распихать по карманам. Ты мне еще понадобишься.
— Хорошо, понял.
— До сделки и открытия филиала суету не наводи.
— Так точно.
Завьялов и Петр Петрович разъехались, но ни один из них не догадывался, что до катастрофы осталось всего несколько дней.