К истории династических имен. Иоанн Грозный

Официальное династическое имя Ивана Грозного – Иоанн было дано наследнику (сыну Василия-Гавриила, внуку Ивана-Тимофея Великого, правнуку Василия Васильевича Темного) в честь небесного покровителя Иоанна Предтечи (Крестителя), который почитался, в византийской традиции, как величайший из святых после Богородицы и считался небесным покровителем многих византийских императоров и защитником самого Константинополя (второго Рима). Образ Предтечи как «Ангела пустыни» символизирует идеалы христианского аскетизма и покаяния. Именем Иоанн великий князь Московский, царь русский Иван Висильевич подписывал документы позднего периода правления – документы до нас дошедшие. К официальному династическому имени царя Иоанн добавлялись дополнительные христианские имена: Тит – Смарагд – Иона (Литвина, с. 551). Документальные источники не объясняют символическое значение этих имен и их место в ряду имен царской особы. Вероятно, в то время их символизм не требовал толкования, но сегодня не все имена, приписываемые Иоанну Васильевичу, могут безошибочно объяснить. Имя Тит связано с датой рождения Ивана Грозного: 25 августа было перенесение мощей апостолов Тита и Варфоломея (Литвина, с. 551–552). На 29 августа приходился праздник Усекновения головы Иоанна Предтечи. Значение и просхождение имен Смарагд и Иона, упоминаемых в старинных документах наряду с династическим именем Ивана Грозного, остаются неясными. Монашеским именем Иона царь был наречен то ли после смерти, то ли перед самой смертью – после пострижения согласно тогдашнему обычаю отпевания, о чем свидетельствует запись в духовной книге (Литвина, с. 553).

В поздний период своего царствования Иван Грозный называл себя «государем царем», «великим государем царем» и «великим князем всея Русии». Именно так были подписаны его послания к «крестопреступникам, князю Андрею Михаиловичу Курбскому с товарищи о их измене». В дошедшей до нас 1-й пространной редакции послания Иоанна его подпись такая: «Благочестивого Великого Государя царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея Русии послание во все его Великие Росии государство...». В краткой редакции первого послания князю Курбскому значится: «Лета 7072-го царево государево послание во все его Росийское царство». Во 2-й пространной редакции имеются такие уточнения: Грамота государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии в землю вифлянскую во град Волмер ко князю Ондрею Курбьскому. Во втором послании (грамоте) Ивана Грозного князю Андрею Курбскому царь называется просто государем [Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским].

Как воспреемник символизма святого византийского царства, Иоанн Васильеивич торжественно возводит Руское царство (с одной «с») к «первому во благочестии царю Костянтину» (т.е. ко второму Риму) и к «православным царям и содержателям православия», «божественным слугам божия слова». Наследование византийского благочестия дает русскому царю символическую силу, он не просто признает ее, но ощущает ее величие через восприятие себя в христианском благочестии,  унаследованном также от русских христианских князей. Об этом он пишет в послании к «вероотступникам», к тем, кого считает по Божьей воле и, следовательно, по праву верховенства и превосходства над своими подданными, обязанными служить ему, наследнику византийства и всея Русии, верой и правдой. Когда искра благочестия достигла «Руського царьства», было положено начало «самодержавству божиим изволением» «от великого князя Владимера, просветившего всю Рускую землю святым крещением, и великого царя Владимера Манамаха, иже от грек высокодостойнейшую честь восприемшу, и храброго великого государя Александра Невского, иже над безбожными немцы победу показавшего, и хвалам достойного великого государя Дмитрея, иже за Доном над безбожными агаряны велику победу показавшаго, даже и до мстителя неправдам, деда нашего, великого государя Иванна, и в закосненных прародительствиях земля обретателя, блаженные памяти отца нашего, великого государя Василия, даже доиде и до нас, смиренных, скипетродержания Руского царствия». Грозный царь, в ответе Курбскому на его обвинения в безбожных поступках и гонениях на приближенных людей, позиционирует себя как наследника русского «самодержавства божиим изволением», правителя Руси, приравненного в статусе царя к византийским и западноевропейским властителям, но борющегося за единство Русской земли «верой и правдой», по примеру князя Владимира Святого, Крестителя русской земли, князя Владимира Мономаха, которого он называет царем, князей Александра Невского, Дмитрия Донского, своего деда и отца, московских князей Ивана III Васильевича и Василия III Ивановича.

Сам князь Курбский в первом послании (в дошедшей до нас первой редакции) обращается к Ивану Васильевичу со словами «Царю, богом препрославленному и среди православных всех светлее являвшемуся...», но светлое обращение (словесное и ментальное)тут же ниспровергает, когда только что сказанное тут же вступает в когнитивный диссонанс с последующим высказыванием, рождающим неразрешимую смысловую и морально-этическую дилемму: «...ныне же – за грехи наши – ставшему супротивным (пусть разумеет разумеющий), совесть имеющему прокаженную, какой не встретишь и у народов безбожных» [Грамота Курбского царю государю из Литвы // Переписка...]. Налицо открытый конфликт государева, сузеренного права и боярского, вассальского, частного.

Во второй дошедшей до нас редакции первого послания изгнанного воеводы читаем уже в заглавии: «Епистолия первая Андрея Курбского, писана к великому князю московскому прелютаго ради гонения его». Далее следует уже знакомый нам текст обращения: «Царю, от бога препрославленному...» [Грамота Курбского царю государю из Литвы. 2-я редакция // Переписка...]. Как видим, после титула «великому князю московскому» используется оценочная эпитетная конструкция «прелютаго ради гонения его», что ставит Курбского в положение невинной жертвы, а великого князя и царя в положение злобного преследователя. Здесь происходит явный разрыв в понимании символической иерархии и места в ней каждого из респондентов. Царь Иоанн говорит с позиции наследника православной веры и священного трона русского самодержца, правителя Руси, приравненного к византийским и западноевропейским властителям, посланного Богом и вещающего словом Божьим. Князь Курбский, отвергая этот посыл царя с вершины святости и считая себя равным ему в православном благочестии, уличает царя в неблагодарности и напирает на морально-этические нормы отношений  между великим князем и «меньшими» князьями, установившихся со времен Древней Руси. В упомянутой переписке этимология непонимания и разлада порождает тот когнитивный диссонанс, который можно объяснить из разности символических языков, на которых говорят спорящие: царя и государя, который, опираясь на символизм божественной власти, смотрит вперед, в будущее, и судит прошедшее и происходящее из государевой логики, и князя, не мыслящего в категориях будущности, но оглядывающегося назад, на древлие события и на свои прошлые заслуги, из которых выстраивает логику дискурса оправдания действий собственных и своих сторонников и обличения действий «прелютаго», хотя и «богом препрославленного» царя. В когнитивно-дискурсивной парадигде обличения царственной особы эпитет «прелютый» опережает и принижает определение «богом препрославленный». Такой дискурс был возможен только перед лицом равного перед равным.

В России эпохи Просвещения народная традиция давать «говорящие имена» крупным и незначительным персонажам получит развитие в сатирической литературе и будет касаться не только исторических персон. Тогда целью станет «не изучение сложного внутреннего мира и чувствительной души путешественника, не изображение услаждающих его «пленительных предметов», но бичевание социальных «пороков» и преступлений». Так появляются Беспорядков, Безчестов, Простаков, Конокрадов, Банкометов, Высокомеров, Хлестаков и другие, перечисленные в известном академическом издании и относящиеся ко времени безраздельного властвования на Руси «грубых, жестоких и невежественных помещиков», «скряг, развратников, любителей псовой охоты и карточной игры», «белых, торгующих белыми», губителей народа, приносящих в жертву низким страстям мужика-труженика и дворовых девушек-красавиц [Купреянова, сноска 65]. В периоды расцвета сатирической литературы, а это время Просвещения (Чулков, Радищев и др.), когда крепостники в России получили исключительные права, а крестьяне были особенно бесправными, и десятилетия, связанные с политикой смягчения крепостного права и подготовки его отмены, а также годы народовольчества, последовавшие после 1861 г., «говорящие имена» заполнили художественные произведения – А.С. Грибоедова, Н. Гоголя, Н. Некрасова, Салтыкова-Щедрина и др. Сатирические имена указывали не на символическое действие и событие, а на свойства человека и его характер, сформировавшиеся под влиянием неких поступков, образа жизни, привычек и устоев, где само это действие и само событие являются и зеркалом (инструментом создания образа), и отображением (собственно образом) некоего общественного явления, не всегда категорически отрицательного, предосудительного и обреченного на презрение и осмеяние. Но именно негативно окрашенные «говорящие имена» создавали ареал общественного мнения как с помощью прямых указаний (дейксисов), так и намеков, аллюзий и иных суггестивных приемов, т. е. с помощью как логических, так и иррациональных средств воздействия на сознание реципиента (читателя, слушателя, зрителя), средств, переходивших в разряд символических и дискурсивных маркеров. В таких именах заключены парафразы, тропы и символы, которые сначала, в значении прозвищ, заменяли имена и дополняли их, а затем вытесняли их в процессе деперсонализации субъекта и искажения его подлинного образа, становясь главными именами в мифологии, где первоначальное имя  утрачивало свое подлинное значение.
   
Но прежде говорящие имена утвердились в фольклоре, бытовали в присказках, песнях и былинах. В дошедших до нас былинах и песнях о временах Ивана Васильевича Грозного образ царя не выглядит жестоким и деспотичным. Народный взгляд на события далеких веков довольно благожелательный. Это давало основание либеральной части критиков личности Ивана Грозного и приемов его правления утверждать, что в народном творчестве происходила «усиленная идеализация царя», связанная с «тяжелыми внешне- и внутриполитическими ситуациями», и что время правления «жестокого и сурового царя» Ивана Васильевича, позже прозванного Иваном Четвертым Грозным, «кажется лучшим, прогрессивным» [Жбанкова]. Такой взгляд в отношении былин и их исполнителей представляется внеисторичным и даже глубоко субъективным, ибо исторические факты и документы, как и устное творчество говорят об обратном. Не учитывать знание о символизме династичеких имен правителей и их дополнительных имен значит не учитывать историзм событий и личностей. Структурно-текстуальный анализ исторических песен «сибирского» и «казанского» циклов, а также  многочисленных вариантов и текстуальных вариаций в рассказах о гневе царя на сына [Пропп 2001, с. 180 –222; Путилов, c. 5–32; Родионов 1994, с. 82–84] и песнях сибирского цикла показывает, что об идеализации «грозного царя» речь вовсе не идет.

Исключение составляют свадебные песни, в которых действует добродушный царь-батюшка Иван Васильевич, чем-то напоминающий Владимира Святого, Крестителя Руси. Вероятно, такое сходство объясняется стойкостью народной былинной традиции и верой крестьянства в «доброго царя» и ненавистных «злых бояр». Но по-прежнему речь не идет об абсолютной идеализации Ивана Грозного. Напротив, в песнях военной и государственной тематики неоднократно описываются вспышки царской ярости и гневливости, но при этом отчетливо видно желание песенников, исполнителей и сказителей понять причину царского гнева, обосновать вспыльчивость, несдержанность, раздражительность, подозрительность и другие негативные черты его характера, обусловившие прозвище «Грозный», объяснить жизненной необходимостью жестокие расправы над врагами и их пособниками, боярами-изменниками и разжигателями междоусобных распрей. Факты биографии Грозного, отраженные в исторических и бытовых песнях, показывают, что жестокость властителя была обусловлена не столько ненавистью и природным суровым нравом, сколько государственной необходимостью, интересами безопасности Московского царства и его подданных.