Кольцо Саладина, ч. 4 Последнее воскресенье, 88

Мы стояли на плоскости
с переменным углом отражения
"Аквариум"

Вторая бусина нашлась быстро. Мы просто уже знали, что искать и больше не отвлекались ни на что постороннее. Интересно, что её обнаружил наш юный фельдшер – возможно, гонимый жаждой поразить пани. Потому что именно ей он преподнёс свою крошечную находку торжественно, словно драгоценность.
Собственно, это и было на тот момент величайшей драгоценностью. Бусина валялась совсем недалеко от первой, и мы немного поспорили о том, считать ли это направлением, или просто бусины раскатились в разные стороны. Конечно, это был бесполезный спор – надо было просто искать остальные.
Пани предположила, что Нора сама бросала бусинки. Чтобы дать знаки тем, кто будет её искать.
У меня была менее романтичная, но более реалистичная версия: она просто дралась сумкой. В какой-то момент сумка распахнулась, бусы высыпались. А если этот так, то мы можем найти и что-то ещё.

И мы побежали в разные стороны, напряжённо вглядываясь в пыльный, неровный, замусоренный пол и довольно быстро нашли в одном из боковых ответвлений коридора ещё две бусины и несколько мелких монет. Ушедший вперёд сталкер Сергей принёс скомканные бумажки - билеты на троллейбус и обёртку от «Риглисперминт». У меня даже сердце застучало.
Нам оставалось самое простое – броситься в ту сторону и просто открывать все близлежащие двери. Слава богам – ключи у нас были.
Но ключи не понадобились. Потому что дверей и не было. И кровати не было. Была просто груда бумажных мешков из-под цемента. В самом тёмном углу. Наверное, мы все одновременно увидели смутно пятно в темноте - белая кофточка. Белая кофточка Норы…
И первым опять оказался фельдшер. Мы подбежали, когда он уже держал её за руку, проверяя пульс.
- Жива, - коротко бросил он, опустился на колени и принялся открывать кейс.
А у меня вдруг пол качнулся под ногами. Я даже зубы стиснул. Даже почти застонал, потому что именно вот сейчас мне меньше всего хотелось оказаться среди каких-нибудь рыбьих хвостов или ещё в каком-нибудь подземелье неизвестно какого века.
И быстро-быстро затопал к стене, чтобы опереться о неё и почувствовать важную неколебимость этого мира. И глаза изо всех сил затаращил, чтобы как-нибудь случайно их не перекосить и не улететь в тартарары. Главным было сейчас - удержаться в этом мире, который, как оказалось, был такой хлипкий и непрочный…

А спасательная операция, между тем, уверенно шла своим чередом. Это меня одного словно выключили после слова «жива», все остальные пребывали в движении. Сергей говорил по рации, после него фельдшер говорил по рации, устанавливался мощный фонарь, ломались ампулы, пани отряхивала мусор, собирала сумку Норы, валяющуюся рядом, ассистировала. Потом появились носилки – как-то быстро, возможно они были в распоряжении гостиницы – и вместе с ними – долгожданный капитан Бортников. И тогда я поднялся – с трудом, я всё ещё был странно обессилен – подошёл ближе. А потом послушно пошёл со всей кучкой народа – ни о чем не думая, не спуская глаз с бледного неподвижного лица на тёмном брезенте носилок.

Мы вышли к выходу как-то быстро – возможно, это была какая-то другая дорога, возможно – другой, запасной выход. Мне было всё равно. Уже не хотелось ни о чём спрашивать, догадываться, докапываться. Жива… Это было самым главным.
«Скорая» уже ждала нас у выхода, и нам с пани, к моему удивлению, разрешили ехать до больницы и даже вопросов не задавали. Бортников, видимо, распорядился обо всём, а может и сам Каменецкий. Неважно. Всё сейчас было неважным. Мы забрались в машину, сели рядышком по одной стороне носилок, а наш юный фельдшер уселся на единственное кресло впереди.
Оказывается, его звали Андрей – пани его так назвала, когда спрашивала о состоянии спасённой.
- Наркотики, - коротко ответил фельдшер и дальше за всю дорогу не промолвил ни слова. И мы с пани молчали тоже, только она спросила один раз, насколько всё серьёзно, Андрей хмуро промолчал, а шофёр равнодушно бросил: «откачают»…
Ночная Москва летела за окнами, слепя огнями, нас покачивало внутри скорбного чрева санитарной машины, я понятия не имел, куда мы едем, но мы куда-то наконец, приехали, качка прекратилась, мы упёрлись в закрытые ворота, и шофёр вышел с какими-то бумагами в руках. И опять я ничего спрашивал, только слабо удивился, что, оказывается, мы ехали не одни, нас на «москвиче» сопровождал капитан Бортников. И ещё я удивился, что санитары почему-то пришли в военных формах. Дежурный врач, что нас встретил в приёмном покое, тоже был в военной форме с красным крестом на рукаве. И только тут до меня дошло, что Нору привезли не просто в больницу, а в военный госпиталь. Значит, Каменецкий и тут распорядился по-своему. И у меня совсем уже отлегло от сердца, я понял, что Нора тут будет уж точно в безопасности.
Небо уже начинало светлеть, когда капитан любезно развёз нас с пани по домам.
Она так и не проронила больше ни слова. Даже ничего не сказала, когда я помог ей выбраться из машины. Просто кивнула, почти не глядя в мою сторону и быстро пошла к дверям. Так быстро, что было ясно – провожать её на надо.
Она ушла – и сердце моё совсем опустело.
- Куда едем, начальник, - спросил меня Бортников глядя на меня через зеркало.
Я тупо подумал – куда. Ближе, наверное, было во Дворец. Но я подумал, что Вероника ждёт от меня вестей, толком не спит, и решил ехать к ней.

На Юго-Западную мы приехали уже засветло. Капитан со знанием дела подкатил меня прямо к подъезду. Я за руку с ним попрощался, от души поблагодарил. И уже еле живой поднялся в квартиру. Зашёл с максимальной осторожностью, но почему-то что-то уронил. Даже не понял, что. Но в дверях сразу же появилась Вероника. Она была в своём домашнем  халатике. Значит, правильно я думал – ждала. Не спала, просто дремала, вслушиваясь в звуки.
Я сел на диванчик в прихожей и вдруг понял – я сделал это, как старик. И как старик, опустил лицо на руки.
Она подошла быстро и молча, присела рядом. Я тоже молчал, напряжение тихо отпускало меня. Наконец, я глубоко вздохнул и повернулся к ней.
- Нашли, - тихо сказал я, опуская голову ей на плечо. – Жива. Отвезли в госпиталь. Всё завтра.
И добавил еле слышно:
- Как же хорошо, что в этом чёртовом городе есть близкие люди…
И подумал про себя: Ещё одна история закончилась в моём московском сериале.
Но ничего больше не сказал.

* * *

Конечно, утром я проснулся один во всей квартире. Хотя кой чёрт утром – шёл уже первый час дня. Возле дивана на стеклянном столике, прижатая синей пепельницей, белела записка: «Отсыпайся, отдыхай, девочек переправлю к Оттовичу, отзвонись потом. В.» Пепельница была тщательно, до блеска отмыта, и я вспомнил рассказы Вероники о том, как мама учила её справляться с волнением: убираться, наводить чистоту, готовить еду. Значит, всю прошедшую ночь она тут наводила марафет. И на самом деле, комната сверкала чистотой и порядком. Единственным беспорядком тут был я – вчера у меня даже не было сил на душ, я кое-как напился воды, еле дополз до дивана и свалился одетым. И Вероника слова мне не сказала. Правда раздела – я проснулся, как положено, в трусах и босой.
 День за окном был сереньким, пасмурным, даже что-то крапало с неба по-осеннему, и состояние моё, и настроение были под стать – смутные и тупые. Я лежал и соображал, что вчера не спросил главного – когда можно навещать Нору. Я даже не спросил, что это был за госпиталь. Идиот. И кого теперь спрашивать?
Вчерашний чумовой день и чумовая ночь выжали меня без остатка. Надо было приводить мысли в порядок и для этого сначала нужно было привести в порядок себя.
Я сделал душ температуры морской воды – приятно прохладный - и уселся под него, подставляя лицо под воду и в очередной раз радуясь, что о шевелюре не надо заботиться, и она больше не мешает мне жить.
Итак, я не знаю, где Нора, надо звонить пани. Потому что больше никто этого не знает. Я вдруг понял, что не озаботился расспросами, потому что по привычке решил, что мы вместе. Что всё, что знает пани – знаю и я.
Идиот дважды.
Мочалка взбила душистую пену – всё-таки потрясающе ароматные тут, у девчонок, банные принадлежности, всякие мыла, шампуни, гели – что значит, обе имеют контакт с заграницей. Сроду я не интересовался, чем пахнет в ванной и в туалете в квартирах – а теперь уже привык к тонким запахам и прямо даже избаловался. М-да, не те, не те ароматы витают в пацанских комнатах у нас в общаге… И  комнатах, и на этаже… Кстати, надо сегодня уже сваливать отсюда в свой мужицкий рай, нечего тут разорять аристократическую малахитовую шкатулку…

Обвязавшись полотенцем, я вышел в кухню, обнаружил на блюде под тарелкой бутерброды с жареной колбасой. Бутеры - это стиль Вероники. Нора забацала бы что-то более фундаментальное. Одновременно, это и не стиль Вероники – никогда она ничего не поджаривала, и меня ругала, что ем жареное. А тут, видно, действительно, волновалась и долго не спала. И наготовила этой не свойственной ей еды на нервной почве. Видимо, за ночь наготовила. Потому что сейчас в кухне съестным не пахло. Да, вот такой я детектив хренов.
Чай был заварен, и банка с кофе стояла на столе – та сама, из которого вылетела мне записка от Норы. Вероника и тут позаботилась, но я по своей, так и не искоренённой дурной привычке, напился воды из-под крана и закурил, выйдя на балкон. Дождик истончился, превратившись в просто сырость, снизу душно тянуло мокрым асфальтом, сырой листвой и уже привычно – бензином.
Я докурил сигарету, раздираемый противоречивыми чувствами: с одной стороны, в душе взмывала радость от необходимости вновь увидеть пани, с другой - накатывало уныние от собственной нерасторопности и вообще идиотизма. Вот как можно было не выяснить подробностей госпитализации? Получается, меня полностью вышиб из седла провал в преисподнюю с рыбьими хвостами.

Я заварил кофе покрепче и отхлебнул. А круто вообще это выглядело: прямо-таки на глазах наш мир развалился, частично потерял видимость и превратился в другой мир. А потом наоборот – тот, второй мир оброс недостающими деталями и стал нашей реальностью. Вот как это можно? Кто рассказал бы мне такое – не поверил. Но ведь было же.
И, конечно, это были не хвосты. Просто мне нужно было с чем-то сравнить то, что я увидел. Не хвосты это были, а, как оказалось, фрагменты антикварной меблировки отеля.
Я застыл на миг с чашкой в руке, вспоминая ночную фантасмагорию. Да, очень похоже на частичный провал зрения. Если, например, все вертикальные фрагменты кресла мысленно растворить, останутся только горизонтальные – толщина спинок и локотников. И они будут словно висеть в воздухе. А там и цвета изменились до неузнаваемости. Все цвета пропали, как в чёрно-белом кино. Нет, не чёрно-белое. Густой тёмный сине-фиолетовый цвет. А всё светлое стало голубоватым. И как-то серебрилось, словно светилось, довольно красиво. То есть, что-то там с освещением было... Как будто пространство осветили так, что часть цветов пропала. И часть объёмов тоже пропала. Все вертикали исчезли из поля зрения. То есть, растворились стены и получился как бы провал. Мистический такой монохромный аквариум вышел…
Ну, правильно, всё логично. Стены пропали, потому что стали невидимы для глаза. А потолочные перекрытия почему тоже пропали? Раз я увидел Нору, то потолок, получается тоже растворился. А спинки диванов почему-то сохранились.
Я ещё порасхаживал по квартире, жуя один за другим бутерброды, захлёбывая их из кружки кофе и пытаясь найти ключ к разгадке. И кажется – нашёл. Стены, полы, потолки – это ровные поверхности. Или строго горизонтальные, или строго отвесные. А спинки кресел и диванов были изогнутыми, неровными. И реально всё заходило в тему преломление света. Возможно, в этом другом мире какая-то другая физика света. По крайней мере, для человеческого глаза. Возможно, ровные поверхности там перестают отражать свет. «Видишь папку? - внезапно вспомнил я разговор с Дануцей. – Какого цвета папка?»
А никакой папки на подоконнике я тогда не увидел. Подумал, что шуточка такая, разозлился. А зря. Папка прекрасно укладывалась сейчас в мою фантастическую теорию. Потому что у папки ровная плоскость. Интересное кино... И папка эта, и разговор этот были тоже там, в «Метрополе». Нечисто там, в «Метрополе» этом, ох, нечисто…
 
Я допил кофе, ещё раз вышел на балкон. Небо прояснилось, налилось июльской жарой. Влажностью уже не тянуло, высохло всё, пока я кофеманил. Ну и отлично.
Я свалил в мойку посуду со стола, второй раз почистил зубы, выкопал из шкафа и натянул свежую футболку. В прихожей глянул в зеркало, сказал своему отражению: «монохромный аквариум, твою мать». Подкинул ключи, поймал и отправился за порог - чинить свою разгромленную личную жизнь.