Раздоры

Другая жизнь начиналась с радостно-тревожного ощущения грядущих изменений. И, видимо, чувство это вкупе с соответствующими переживаниями было настолько сильным, что напрочь вытеснило из памяти сам наш с мамой переезд на новое место жительства. Я только представить могу, как все дальше отодвигается от меня наше такое привычное и уютное село, подковой протянувшееся по берегу широкой обской протоки. Как наша старенькая серенькая избушка, где мы переживали прошедшую зиму, вместе с селом превращается в некую живую картинку, которую я могу разглядывать изнутри, находясь в ней, и снаружи, из настоящего.

Охочий до тайн, я все-таки залез на ее чердак, и там, среди старых оленьих шкур и обломков хантыйских нарт обнаружил жестяную банку из-под леденцов. Банка была наполнена женскими украшениями из бисера, среди которых было монисто из мелких медных и латунных бляшек. Главной драгоценностью в нем для меня стала желтенькая монетка с полумесяцем. Вероятно, она была привезена татарами из какой-то мусульманской страны, использована в качестве платы за хантыйские товары и стала украшением.

Откуда-то – то ли от друзей, которым я показал найденный клад, то ли от взрослых – пришло утверждение, что в избушке жила до нас хантыйка-шаманка, и она оставила (может, специально!) свою колдовскую утварь.  И я тогда, разглядывая ее, будто стоял перед бездонным омутом темной реки, который завораживал и звал погрузиться в таинственную текучую пучину прошлого. И это ощущение я так и нес в себе всю мою жизнь, начиная, пожалуй, с того момента, когда стало приходить осознание своей жизни. Оно было невнятным и странным, будто стоишь один на высоком яру, и все, что вокруг тебя, – и уходящая в неизвестность полноводная река, и бескрайняя зеленая тайга, и низкие облака, плывущие по бездонному синему небу – погружают в бесконечный неведомый мир, который неизвестно куда поведет и выведет.

Но, конечно, все решала тогда мама. По ее воле мы с ней оказались в деревеньке в одну улицу на берегу Оби рядом с райцентром, где работала учительницей младших классов моя сестра Светлана, и где она вышла замуж за здоровенного красивого местного парня.

К ней тогда присоединилась сестра Людмила, которая раньше была ветврачом в Курганской области и мечтала вернуться в родные края. Вообще-то приехала она за нами с мамой во второй раз. Собрали мы вещи и отправили их контейнером в Курганскую область. Но пока гостили у Светланы, Людмила провела рекогносцировку местности. В местном растущем совхозе за нее ухватились и тут же дали для ее семьи квартиру в новом брусовом двухэтажном доме с чудными печками, как в железнодорожных вагонах, которые топились маленькими чурочками. Правда, экспериментальное отопление не прижилось и почти сразу то ли было демонтировано, то ли сам дом был разобран, а трехкомнатную квартиру вместе с нами с мамой Людмила получила в другом, таком же брусовом, доме уже с центральным отоплением.
 
Не усидела на чужом месте и старшая сестра Маргарита, работавшая учителем, библиотекарем в одной из южных деревень Тюменской области. И место было красивое, и климат намного теплее, чем в наших северных палестинах, но не лежала душа у выпускницы Тобольского педагогического техникума, даже когда уже здесь и замуж вышла, и троих детей родила. Заскорузло-крестьянское существование в чуждой среде подталкивало к поискам изменить жизнь. Со второй попытки, но все же смогла она убедить мужа переехать на Белый Яр.

Думаю, переезд нелегко дался обоим моим шуринам. Сестры выдернули их из привычной атмосферы расслабленного деревенского уклада и бросили в водоворот сибирской освоенческой жизни, в которой еще надо было сориентироваться, найти свое место, чтобы обеспечивать семью. Но, может быть, и не это главное – работы было полно, и все устроилось довольно быстро. Главное то, что, по моим ощущениям, они оба всю жизнь несли в себе некую душевную рану, которая иногда прорывалась в той или иной форме. Переезды, да еще в возрасте, даются непросто. Вероятно, многие из переехавших на север испытали это. Исключение, пожалуй, составляли только те, кто всю жизнь путешествовал по великим стройкам социализма.

Легче, конечно же, было нашему старшему брату Борису, которого с семьей зов крови привел сюда же – из недалека, из деревни Тундрино того же Сургутского района. Про зов крови, наверное, слишком пафосно, просто здесь, в Сургуте, тогда рождалась новая жизнь, и это было заманчиво и интересно, тем более, что можно было как-то улучшить благосостояние семей.

Так что вся наша семья почти в полном составе (отец умер в 1966 году, средний брат Георгий служил в армии) собралась на новом месте в старых краях.

Деревенька Белый Яр оправдывала свое название. Обеими сторонами улицы она сползала с бугра, нависавшего над протокой желто-белой стеной, испещренной норками стрижей, и неспешно шагала домами, домишками и избушками вниз до саймы-речушки, вдоль которой стояли коровники местного совхоза. По противоположному берегу саймы тоже стояли дома, они-то и ограничивали территорию деревни. Дальше разветвленная сеть речек и проток образовывала в большую воду обширный сор, сливавшийся со свободно раскинувшейся недалеко Обью.

Выход деревенской протоки в Обь был и в то время удобным для речных судов, поэтому давнишняя хантыйская деревушка еще до революции превратилась в пристань, куда заходили пароходы с товарами и продуктами, здесь же они затаривались дровами. И понятно, что появились склады, их обслуга уже из русских, ханты стали уходить в менее обжитые места. Но оставили свои родовые следы – многие из старых жителей деревни, внешне полностью утратившие черты этого древнего местного племени, все же до сих пор кровно с ним связаны.

Противоположный берег деревенской протоки, разорванный Обью, - низкий, пологий, заросший тальником – почти полностью в половодье  тонул, оставляя на поверхности купины тальника, да высокие места поросших соснами островов. К осени, когда вода сходила, на поверхности появлялись стрелки отмелей, Обь удалялась, а деревенская протока сужалась. Противоположный берег в деревне называли – Раздоры. Наверное, из-за разделявшей его и выходящей в Обь местной протоки. Могли быть, наверное, и другие основания для такого названия. По крайней мере, мне всегда казалось, что слово это несет какой-то едва ли не интимный смысл, когда, к примеру, ссорятся-бранятся два близких друг другу человека.

Да, собственно, когда и что в жизни людей, России, обходилось без раздоров. В большую историю страны, которая всегда была полным-полна противоречий и парадоксов, вплетались судьбы людей, их взаимоотношений, и в этой мешанине всегда  было трудно или даже невозможно понять, что и почему происходит. Легче, наверное, сказать: на все воля Божья. Но мы ведь все равно ищем, отчего так происходит, а не иначе.

Так случилось, что заглянула Обь на своем пути в эти места и смешала-спутала жизнь аборигенов, столкнула их с другими людьми. Пришедшие стали воевать между собой, убивать друг друга. Река молча уносила, растворяла мертвые тела и бесстрастно взирала на происходящее. Ее глубинное самосозерцание не было приспособлено для внешнего противодействия, оно лишь фиксировало происходящее.

К нашему появлению в деревне ее уже накрыла очередная волна глобального изменения. В недрах Приобья были обнаружены несметные богатства, и люди – кто по своему желанию, кто по призыву властей, кто за длинным рублем – ринулись в малообжитые места поднимать эти богатства на поверхность. Райцентр наводнили геологоразведчики, нефтяники, строители с техникой и неукротимым желанием строить в медвежьем углу новую жизнь. И, конечно, изменения не могли не отразиться на деревеньке.

Она еще по инерции жила своей старой жизнью: работа в совхозе, рыбалка-охота, ягоды-грибы. Но уже со всех сторон ее поджимала жизнь новая. Самое высокое место облюбовала для себя снабженческая организация нефтяников, и, поскольку все грузы завозились по реке, у ее причала угнездилось семейство высоких кранов с глядящими в разные стороны гусиными головами. Через картофельное поле от берега и улицы стояли вагончики и балки, а через дорогу от них возводились двухэтажные брусовые дома. Нижний край деревни, на стрелке Барсовой протоки и саймы, облюбовала строительная организация, выстроившая на высоком пятачке контору, где были и клуб, и теплый гараж, тут же была и стоянка для строительной техники, и заправка. Через сайму был натянут перевесной мост, и он вел к аккуратному вагон-городку строителей.

Суета с обустройством наших семей длилась года два, а первое лето мы с мамой прожили «у сватьи» - Анны Третьяковой, матери мужа моей сестры Светланы. Разумеется, вместе с ними, да еще в прихожке их дома ютилась слепая мать Анны бабушка Акулина. Она все время лежала или сидела на своей кровати, лишь изредка выходя в туалет по натянутой до него от сеней веревке. Говорили, что она была женой Третьякова, бандитствовавшего в этих краях во время кулацко-эсеровского мятежа.

Местный краевед «раскопал» полную драматизма историю жителя села Сытомино, откуда мы и приехали на Белый Яр. Бывший унтер-офицер царской армии, вернувшийся домой после Октябрьской революции, вначале был приверженцем советской власти и даже вступил в ВКП(б). Скрывался от мобилизации Колчака во время Гражданской войны, но вот во время антисоветского мятежа возглавил местный отряд по свержению власти коммунистов и вроде бы был назначен, как бывший офицер, командующим соединением отрядов. Времена были смутные, поиски правды и справедливости, характерные для русских людей, могли приводить и к преступлениям, и к неразрешимым жизненным коллизиям.

«Подвиги» этого отряда многократно описаны, поэтому нет необходимости их повторять. Скажем только, что речь шла о зверствах и убийствах комсомольцев и советских работников. Был ли к ним причастен лично Третьяков, не ясно до сих пор, хотя о том времени много сказано и написано.

В конце концов мятежники были разгромлены, а Третьяков долго укрывался в лесах и, видимо, со своей женой Акулиной, у которой уже была маленькая Анна. Вроде бы, по рассказам бабушки, во время их скитаний по лесам девочка заболела корью, и у нее выболел глаз. Возможно, это и стало главной причиной пожизненной ненависти Анны к своей матери. Долгое время Акулина жила у своей внучки в Новосибирске, но когда у внучки появились свои дети, она отправила уже престарелую бабушку обратно к своей матери.

Относилась Анна к ней, мягко говоря, неважно, но тут появилась в их семье моя сестра, которая взялась опекать бабушку. И даже когда разошлась с мужем, взяла ее с собой в новую квартиру до тех пор, пока у самой не появился ребенок. Снова Акулина оказалась у дочери, но та не стала с ней возиться, отдала в дом старчества, где она вскорости и скончалась.

Трагично сложилась и судьба самого Третьякова. После того, как бывшего унтер-офицера царской армии выловили и арестовали в 1925 году, его почему-то выпустили до суда под имущественные поручения родственников. И это удивительно, если иметь в виду обстановку того времени. Он даже работал одно время «товарным приказчиком» в том же Сытомино. Думается, если бы он много натворил, то спокойной жизни бы ему не дали.

Тобольский окружной суд вынес решение по его делу только в 1928 году – десять лет лишения свободы. Третьяков был отправлен в тюрьму г. Надеждинска (Серов), где объявил голодовку и через год умер. Кстати, на суде фигурировала его жена – и совсем не Акулина.

Обо всем этом я узнаю уже в конце своей жизни. А в то время, пробегая мимо сидящей на своей кровати в прихожке бабушки, я даже побаивался ее, ее древности, ведь за ней, казалось, стояло что-то огромное и темное. Это как-то соотносилось с рассказами деревенских мальчишек о том, что однажды яр у деревни обвалился, и выпал гроб с костями, и в нем была настоящая винтовка. Акцент, конечно же, делался на винтовке.

Несколько лет позже я уговорил своих друзей по весне съездить на лодке в протоку Утоплую (название такое, говорили, потому что здесь колчаковцев топили), которая шла параллельно Оби недалеко от деревни. Вдоль ее высокого берега, поднимающегося к Барсовой горе, шел заросший и уже оплывший ров – линия окопов времен гражданской войны или кулацко-эсеровского мятежа. Там мы намеревались найти старое оружие. В глубине леса отыскали круглую возвышенность – видимо, это была землянка. Решили копать здесь, но предусмотрительно взятый лом никак не лез в землю – она была еще мерзлой, да одолели комары. Ребята потеряли интерес к «археологической экспедиции», и кончилась она тем, что мы развели костерок на берегу, покурили сигарет «Дымок», пустили пал на противоположном заливном лугу и отправились восвояси. А я так надеялся на открытие! Впрочем, друзья моих исследовательских устремлений никогда и не разделяли.

Деревенька, какой мы ее застали, тогда уже жила ошарашенной новыми веяниями жизнью и, сопротивляясь им, потихоньку растворялась в неизбежном хаосе перестроения. Пили здесь крепко и раньше, а в то время ситуация усугубилась, подогретая еще и приезжим народом. Среди молодежи и детворы было даже некое противостояние между деревенскими и городскими. Поддатые городские приезжали на машинах в небольшой деревенский клуб на танцы, кадрили местных девиц, что не нравилось местным парням. Драки за клубом на берегу были постоянным явлением, причем нередко они носили и массовый характер, когда городские с позором ретировались на своих машинах.

Мы же сами ходили ватагами вглубь строящегося поселка – «двухэтажки», - где задирали приезжих пацанов. Драк вроде и не было, нас просто боялись. И в общем-то такое положение сохранялось несколько лет – «деревенские» (а я, легко войдя в их среду, считался у них своим) верховодили, пока сами не растворились в наплывающей массе приезжих.

А память об этом коротком, в общем, осколке жизни еще живой, но уже дышащей на ладан деревни сохранила картинку, как под осень муж Светланы Павел взял у соседа лодку, и мы втроем на гребях переехали через узкую уже протоку в Раздоры. Остывающее солнце блестками расплескалось по темному, с синевой полотну воды, белый песок поскрипывал под босыми ногами. Мы с сестрой тащили край бредня по берегу, а Павел вез на лодке другой. Потом он пристал к берегу, и мы стали выбирать сеть. Раза три прошлись, и полный мешок живого серебра – одноразмерных чебачков, которые в аккурат идут на засолку и сушку.

А к другому, деревенскому, берегу реки причалил катер, и высокие женские голоса пронзили предвечернюю тихую благостность – это доярки вернулись с выпасов.

Кто ж знал, что так скоро все изменится?