Зап-ки сл-ля. Кн4. Мой путь в юстицию. Часть 3

Волгодонская школа-интернат №2 была восьмилетняя. Кто-то по окончании её шел в техникум (как сестра Люда) или профтехучилище (как многие мои одноклассники).
Папа мне активно советовал то тот техникум, то другой.

Письмо папы от 21.11.65 г. (7-й класс):
«…учись, Толя, хорошо, чтобы смог поступить в Белокалитвенский политехникум автоматики и телевидения…»
Письмо папы от (02.02.67 г., 8-й класс):
«…Толя, когда я возвращался домой из Волгодонска в поезде и разговорился с морячком речного техникума, и он мне советовал тебе поступать в мореходное. Сдавать экзамены по математике устно и письменно, и русскому языку устно и письменно. Срок обучения в речном 4 года, в мореходном 4,5 года…»

Я же решил окончить среднюю школу, чтобы потом поступать в высшее учебное заведение.
Вот какую автобиографию я написал на занятиях незадолго до окончания школы:
Я, Завгородний Анатолий Иванович, родился 18 ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года в г.Калач-на-Дону Волгоградской области (Ну, так мне не хотелось быть уроженцем какого-то хутора! – моё пояснение, А.З.). Мой отец, Завгородний Иван Михайлович, работает в колхозе трактористом. Моя мать, Завгородняя Анна Григорьевна, домохозяйка. Начал учиться в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году в Развиленской начальной школе. В тысяча девятьсот шестидесятом году поступил в Развиленскую школу-интернат, а в тысяча девятьсот шестьдесят втором году был переведён в Волгодонскую школу-интернат № 2, где и закончил восьмилетнюю школу. С третьего по восьмой класс был пионером. В восьмом классе вступил в ВЛКСМ. За годы учёбы нёс следующие общественные нагрузки: председатель Совета отряда, ответственный за классную газету, звеньевой, член эспедиционного отряда, член хорового, музыкального, радиокружков. Имею две грамоты за 1-е место по городу в олимпиадах по истории и по немецкому языку.

 

По окончании школы (а я окончил школу с отличными оценками по всем предметам) я был награждён Похвальной грамотой «за отличные успехи в учении, труде и за примерное поведение». Каждому выпускнику была вручена открытка «в честь окончания 8-го класса» с таким пожеланием:
«Ты окончил школу в юбилейном году. Сделай всё для того, чтобы помочь Родине стать более могучей и прекрасной в её втором пятидесятилетии. Удачи тебе, Человек!»
Очень мне понравилось тогда такое обращение. Нравится и сейчас. Мы ведь все идейные тогда были. Нас так воспитывали.

Итак, восьмилетнюю школу я окончил на одни пятёрки. И всё это при «отличном» поведении (так указано в полученном мной свидетельстве о восьмилетнем образовании). Его я получил 13 июня 1967 года. А потом мы поехали всем классом на экскурсию в Ростов-на-Дону. Ехали теплоходом (через два шлюза и потом по Дону). Очень красивая была «дорога» (берега по ходу нашего движения). Сколько дней были в Ростове и чем там занимались, уже не помню. Помню, как возвратился в «пустую» школу, залез через окно в своё спальное помещение (все разъезжались прямо из порта, школа была закрыта), собрал вещи и ко времени отправления поезда двинулся на вокзал.
С грустью оставлял школу. Всё здесь стало таким родным за пять проведённых здесь лет. Если бы была возможность здесь учиться дальше (были бы 9-й и 10-й классы), остался бы. Да, эти места и до сих пор для меня родные, и я часто возвращаюсь туда в своих воспоминаниях.
Своих друзей из Волгодонска я помню до сих пор. Героям одного из своих рассказов («Чёрная вдова»), офицерам-лётчикам (и их «командирше»), я дал их имена (Тоня Чепелева, Коля Франкевич, Петя Озеров, Саша Шестёрко, Володя Гавриленко - только имя его изменил).

Я благодарен городу, который на пять лет стал (и остался) моей малой родиной (одной из них). Который год собираюсь поехать туда на недельку, чтобы побродить по местам наших детских вылазок и походов. По школьному двору и самому зданию школы пройтись, если пустят, конечно.
Я пытался как-то посетить школу. Не пустили. Ничего в оправдание сказать нельзя.
Летом 1972 года, наш университетский студенческий строительный отряд работал в винсовхозе «Цимлянский». В один из выходных дней я решил навестить свою школу.

И я ещё вернусь в мою овчарню,
Где некогда ягнёнком я играл… (из Данте)

Школа была закрыта и меня туда не пустили. Кто-то из дежурных учителей или воспитателей никак не мог поверить, что я (а я был в нашей парадной студотрядовской одежде и смотрелся неплохо), студент юридического факультета университета, когда-то учился в «их» школе:
- У нас же «своеобразный» контингент!
- А вот в «НАШЕ» время в школе училось много талантливых и способных детей!
Короче, встречи с детством не состоялось. Но вот плоды нашего (детей) труда – разросшийся вокруг здания школы сад – я увидел.
Ещё раз побывать там до сих пор пока так и не пришлось.

А потребность «заглянуть» в свою прошлую жизнь есть. И это «путешествие в прошлое» целебно по ряду причин.
Прежде всего, это прекрасный способ релаксации, эмоциональной подпитки, нравственного очищения. Думаю, уместно привести в качестве примера стихи поэта-эмигранта Дмитрия Кленовского (Крачковского), тосковавшего в эмиграции по России (в частности, по Петербургу)   (наверное) по своей молодости:

«Есть давно утерянные годы,
Есть давно умолкнувшее детство,
Есть стихами прозвеневший город –
Пушкинское стройное наследство.

В мае там сирень, в апреле – вербы,
В сентябре – рябины, дождик, слякоть...
Как туда вернуться я хотел бы –
Просто для того, чтобы заплакать». (1963).

Наверное, в каждом из нас остаётся потребность, хоть изредка, заглянуть в свое детство. Воспоминания у кого-то вызывают грусть, сожаление, кому-то доставляют счастливые ощущения, но для всех, безусловно, этот экскурс в прошлое благотворен. Воспоминаниями продлеваются встречи с дорогими сердцу образами, оставшимися в прошлом. Кто его забывает, тот попросту обкрадывает сам себя.

Но возвращаюсь к повествованию. То время для нашей семьи было трудное. Люда ещё не окончила своё педучилище. Четверо школьников. Лариса совсем маленькая.
Одет я был, конечно, примитивно. Как сейчас помню, купленные где-то на барахолке страшные ярко красную куртку типа толстовки и болотного цвета пыльник (что-то типа плаща), в которых я и пошёл в школу. И денег на что-то лучшее не было, и купить негде. Потом мама нашла возможным выделить мне деньги для пошива в ателье брюк. Материал красивый (светло-серого цвета) подобрали, и фасон красивый выбрали (расклешённые от колена по тогдашней моде). Красивые брюки получились, и мне очень шли. Многие в классе сразу обратили внимание на них (или на меня в них). И у какого-то негодяя (или негодяйки) хватило духу испортить мне праздник. На сидение моей парты прикрепили кусочек пластилина. Я не заметил его (ну, не будешь же, в самом деле, каждый раз осматривать сидение парты, прежде чем сесть), а пластилин так крепко вошёл в ткань, что удалить его не представилось возможным.
Чтобы как-то «приодеть» меня, мама предприняла поездку в Целину к своей старшей сестре Паше. Та работала в райпотребсоюзе и, как мама полагала (а так оно и было), имела доступ к красивым (дефицитным тогда) вещам. Речь шла о покупке (мы ничего не просили), но даже в этом нам не помогли. Увидев на мне модный в то время плащ из ткани болонья (по случаю купили у нас в сельском магазине), тётя Паша заявила, что я «и так прекрасно одет». Мама робко выказала желание купить мне «курточку» (мы её потом и купили, из кожзама, опять же в нашем магазине).
- Да где ж её найти?! – Ответила та.
Так мы ни с чем и уехали. Не удивительно, что я к такой родне никогда не «тянулся». А она (тётя Паша) вспомнила обо мне, когда кто-то из её зятьёв попал под следствие, а я уже служил в прокуратуре: «Пусть Толька помогает!»
У мамы хватило твёрдости моего адреса им не давать.

С питанием было ещё сложнее. На нём экономили. Вернее, на него денег не хватало. Особенно зимой было трудно: никаких заготовок, никаких запасов, никакого хозяйства.
В памяти почему-то осталось такое:
Зимний день. Мама получила какие-то деньги, купила трёхлитровую банку маринованной капусты. Мы (родители и детвора) столпились вокруг этой банки, вылавливаем капусту и кушаем с хлебом.
Сушёных абрикосов было много (вокруг села много лесополос из этих деревьев, и я старался организовать заготовку этого бесплатного продукта на зиму). Мама готовила из них компоты и пекла пироги.

Понятно, что летом (и перед девятым классом, и после него) я работал в колхозе (как, собственно, и все мои братья). И здесь я старался заработать, как можно больше, не чурался никакой, в том числе и самой трудной и грязной работы. Однажды даже заработал больше папы.
С техникой я не дружил. Не получалось у меня как-то. Ни на тракторе, ни на комбайне. Учили мы в школе машиноведение, изучали трактор, даже подучил удостоверение тракториста-машиниста. Но это теория. А на практике… Во время практики я на тракторе не вписался в поворот и наехал на древо в лесополосе. Саша Яицкий (одноклассник) «выводил» тогда трактор из лесополосы. И помощником комбайнера я проработал недолго. Выгнал меня комбайнер за какую-то провинность (я отключил звуковой сигнал, и потом своевременно не заметил, как комбайн стал плохо обмолачивать скошенное зерно). Конечно, не было не только должного, но и вообще какого-либо инструктажа. Но у кого была тяга к технике, те как-то догадывались, что надо делать, а чего нельзя.
Меня поставили после этого учётчиком на вывоз навоза на поля. Знали, что я честен и приписок не допущу. Я должен был учитывать, какой автомобиль и сколько раз загружался. «Давили» на меня взрослые дядьки, пытались «подвигнуть» на приписки. Устоял.
Как-то перед каким-то праздником они закончили перевозки рано, получилось мало «ходок». Один из них уговорил меня «авансом» дописать несколько ходок, с тем, чтобы потом, в обычный день, их вычесть. Уж очень просил (а это для меня хуже, чем требовать): поверил, дописал. Но когда потом вычел из их работы это количество, возмущению «водил» не было предела. Не одобрял моих действий и мой «соблазнитель». Даже папе жаловался. Но я остался на своём.
А вообще, чего я только не делал: грузил силос на машины, стягивал солому в скирды и т.д. и т.п. – опасная и трудная работа. Зря деньги в колхозе не платили.
Когда после окончания десятого класса мне выдали в правлении колхоза справку об отработанном в колхозе времени (я начал работать после перехода в третий класс, просто этих данных не сохранилось), получилось, что в общей сложности я проработал 10 месяцев. Этот «трудовой стаж», как предполагалось, должен был помочь мне поступить в университет, показать, что я не белоручка, а представитель «трудового народа».

 

В сложных материальных обстоятельствах (даже вопреки им) я усиленно занимался. Меня они не ломали, как скажем, моих братьев. Те пренебрегали школой (понятно, что и голодны, и одежды сносной нет), пропускали уроки и не готовили домашнее задание. Не удивительно, что с грехом пополам окончив восемь классов, они «выше» не пошли. Среднего образования у них ни у кого нет.

И тогда это было, и сейчас распространено мнение, что сельская школа — это что-то… второсортное, некачественное. Да, конечно, они во многом уступали городским.
Например, в нашей школе все два года моей учёбы в ней так и не удалось наладить преподавание немецкого языка. Это чуть ли не стоило мне поступления в университет. Просто экзаменатор человеком хорошим оказался.
Красавица и всеобщая любимица Евгения Николаевна провела всего несколько занятий, потом серьёзно заболела и уехала. Долго немецкий язык вообще не преподавался. Потом приняли на работу какого-то пьяницу. Он тоже провёл всего несколько уроков, и его выгнали. Больше преподавателей у нас по языку не было.
В главном же наша школа нисколько не уступала городским. Даже, по-моему, превосходила их. Преподавали у нас энтузиасты своего дела, и в своём труде они видели единственную возможность самовыражения и самореализации. Значение школы в селе было гораздо больше, чем в городе. Здесь она была главным духовным центром, играла более активную роль в жизни школьников. Была теснее связана с местными реалиями, производством. В местном колхозе мы проходили производственную практику, почти все (уж мальчики точно все) работали там летом. Помогали в выполнении «социалистических обязательств».
Была даже такая компания №организовать сбор яиц кур у местного населения». Как я спорил по этому поводу с Аллой Степановной Толстиковой (нашим завучем) и доказывал, что эта инициатива дурная!

Школа функционировала шесть дней в неделю с раннего утра и до позднего вечера: вначале учебные занятия, потом различные кружки, факультативы, викторины, подготовка к праздникам.
Сколько у нас проводилось различных тематических мероприятий!
Официальной идеологией того времени был активный интернационализм. В сентябре-октябре 1967 года в селе Песчанокопское проходил 9-й районный фестиваль молодёжи. Участвовали все школы района в одежде народов мира (индусов, турков, татар и т.п.). Я изображал что-то восточное (кажется, грека). В таком виде и попал на страницу районной газеты.
Потом у нас в классе был вечер русско-армянской дружбы. Мы все оделись в армянскую одежду, пели Интернационал на армянском языке, а среди приглашённых были представители диаспоры.
 
На верхнем снимке: вечер русско-армянской дружбы в школе, я – третий справа в третьем ряду.
Нижний снимок: село Песчанокопское, районный фестиваль молодежи, я – крайний слева.

На 7 ноября 1967 года было костюмированное (в военной форме и с плакатами времён Великой Отечественной войны) шествие в центр села. На снимке ниже я – второй справа.
 

Проводился в нашем классе тематический вечер, посвящённый гражданской авиации. На него были приглашены местные авиаторы. Девочки (Вера Роженко и ещё кто-то) вели вечер в лётных фуражках и костюмах. Мы пели песню «Мы учим летать самолёты», «Раздаётся команда «на взлёт!» и др. по теме.

Всё это девятый класс, когда классным руководителем у нас был Александр Иванович Кандабаров. Он преподавал географию, и как сам он себя оценивал, был «средним преподавателем» («есть, конечно, лучше, но есть и похуже»). Но, что там говорить, нормальным он был преподавателем и, положенное по программе давал. А классным руководителем был вообще замечательным: доступный, простой в общении и очень активный и доброжелательный.
Он организовал поездку на родину Будённого в станицу Платовскую. Я по своей глупости с классом не поехал. Нужно были взять с собой что-то покушать, а взять было нечего. Ехать просто с куском хлеба посчитал стыдным. Бедность не афишировалась, скрывалась даже. Так до сих пор там и не побывал.
Он организовал весной поездку за тюльпанами в Калмыкию. Тут уж я поехал. Тюльпаны – не самоцель. Это был отдых, какое-то разнообразие, спайка класса. Автомобиль давал родной колхоз, куда Александр Иванович вскоре и ушёл на должность секретаря парткома. Там он уже и изменился так, что и общаться с ним не захотелось.
Внешне он ко мне своего отношения не изменил. На встрече выпускников школы 02.02.70 г. (единственная, которую я посетил), он меня «высмотрел» в зале и озвучил моё присутствие:
- Я сейчас работаю в колхозе. Мы производим продукцию, которая всем нужна: медикам, учителям…  Вижу в зале Толю Завгороднего - и юристам она нужна…

А потом произошли события, которые в корне изменили моё отношение к нему. Планировалась поездка ветеранов. Город не помню. Может, Волгоград. Приглашён был и папа. Он был рад такой возможности и себя показать, и что-то новое увидеть. Не много радости в его жизни было, хотя человек был заслуженный.
Оказалось, что пришло людей больше, чем вмещал автобус. Папа пришёл заблаговременно и находился в автобусе, когда Кандабаров обратился с просьбой:
- Товарищи! У нас произошла «накладка»! Кто-то должен покинуть автобус. Может, есть добровольцы?!
Добровольцев не оказалось. Да и вообще, как такое можно было предлагать, хренов ты руководитель?! Как ты готовил мероприятие?! И почему теперь кто-то должен страдать из-за твоего головотяпства?! В конце концов, извинись перед опоздавшим, пообещай какую-то компенсацию!
Но Александр Иванович был уже вне морали. В смысле общечеловеческой морали. Мораль у него уже стала под стать его должности (в то время на эти доложности шёл человеческий мусор, почему Союз и рухнул).
- Если, товарищи, нет добровольцев, то я вынужден принять решение сам. Иван Михайлович Завгородний, покиньте автобус!
Человек, знавший войну не по наслышке, имевший два ранения и правительсттвеные награды за ратный подвиг, был изгнан. В то время как в автобусе находилмсь люди, которые боевых действий вообще не нюхали и никаких ранений и наград не имели.
Папа спорить не стал. Молча поднялся и вышел из автобуса. Мне он об этом ничего не рассказывал, а маме сказал: «Как же мне было стыдно!» Не Канабарову, а папе было стыдно!
Узнав об этом, я выключил своего бывшего учителя и классного руководителя из списка уважаемых людей и избегал общения с ним. Такое не прощается. Ты плюнул на папу, считай – плюнул и на меня. Ты и мой враг тоже!

Но на этом «подвиги» вырожденца-партийного работника не закончились. В январе 1990 года папа умер. Я в то время служил в военной прокуратуре округа в г.Ростове-на-Дону и на похороны смог приехать. Погода была отвратительная. Шёл дождь и всё раскисло. Лариса пошла в машинно-тракторную мастерскую колхоза, где папа до выхода на пенсию долго работал нормировщиком, просить грузовую автомашину для доставки гроба с телом на кладбище: нести на руках два-три километра было тяжело, да и дождь заливал.
На горе (её горе) там оказался и горе-парторг колхоза Кандабаров. Мало того, что он не пришёл попрощаться с папой сам (и попросить прощения, пусть уже у мёртвого, за допущенное оскорбление), не направил какого-либо представителя (а ведь папа был старейший член колхоза, член партии; более того, долго возглавлял партийную организацию МТМ), он воспротивился выделению машины:
- Какие там похороны?! Мне не на чем пропагандистов отправить в пятую бригаду!
Чтоб тебя, урод моральный! Я пожалел, что сам тогда не пошёл просить автомобиль. «Грохнул» бы … за такие слова! Но руководитель МТМ оказался более человеком, чем его партийный босс. Он выделил Ларисе автомобиль. А я, успокоившись, решил, что Бог сам всё расставит по своим местам и воздаст негодяю за его гнусность.
А как хорошо начинал!

Очень активно школа формировала нового человека. К нам регулярно приглашались в класс наши выпускники – студенты ВУЗов, отслужившие в армии солдаты, специалисты различных предприятий села. Они рассказывали о своих занятиях, делились мыслями о жизни, о своих планах на будущее, о школе, и что школа им дала. Короче, формировали наше мировоззрение.
Даже согласованный с медсестрой примерный распорядок дня был для нас разработан (правда, я его не придерживался). Подъём рекомендовался в 6 часов. Отбой в 22 часа. Предусматривались и физическая зарядка и посещение кино, и чтение книг.

Уже в Волгодонской школе-интернате главными моими предметами стали литература и история. И как повезло мне, что эти предметы здесь преподавали прекрасные люди, учителя от Бога Кандабарова Екатерина Трофимовна и Толстикова Алла Степановна.
Во многом благодаря им сформировался и мой дальнейший жизненный пусть. К завершению обучения в школе я был твёрдо убеждён, что моё призвание бороться со злом и устанавливать справедливость. Обе они благословили мой выбор. А я ни разу не пожалел о нём, хотя со временем я всё более реально осознавал свои возможности «переустроить мир на началах справедливости».

Как-то моя младшая сестра Лариса рассказала мне, что «на днях» встретила бывшего учителя нашей (Развиленской средней) школы по рисованию Прохорова. Он поинтересовался мною, где я и чем занимаюсь, и сказал такие тёплые слова, что она не смогла удержаться и не позвонить мне. Прохоров в нашем (моём) классе не преподавал. Да я и, вообще, учился там всего два года (9-й и 10-й классы). Тем более приятны и неожиданны были его слова обо мне. Я-то вообще не предполагал, что он знает меня.
Оказывается, знает. И замечал ещё тогда. Художник же, человек искусства! Его картины, довольно неплохие, экспонируются в музее села и в школе.
- Ещё тогда я отметил необычность и избранность Вашего брата. Какое-то внутреннее благородство исходило от него. И я очень хотел, чтобы мой сын, хоть немного, походил на него.
Лариса не скрывала своей радости:
- Представляешь, брат, как мне приятно было это слышать!
Мне тоже. Что-то подобное мне приходилось слышать и от других людей.
Например, как-то в том же духе высказался заместитель начальника УЭБ (управление экономической безопасности) Банка Москвы Сурганов Виктор Николаевич.
Савельев Алесей Васильевич (мой товарищ и коллега) как-то выдал:
- Представляете, Виктор Николаевич, Завгородний, сам из деревни неумытой, старается своим детям дать какое-то особое образование, нанимает репетиторов!
- Завгородний из деревни?! – Не поверил тот. – А я думал, что он из дворян! Он же у нас весь какой-то особый из себя! Благородный!
Жена Галка, прожившая более десяти лет с бабушкой-дворянкой, также говорила о благородстве моего облика и внутреннем благородстве.
Вот эта внутренняя духовность родилась в то время, когда я учился в Развиленской средней школе. Это было время активных жизненных исканий, поисков своего места в жизни, своего жизненного пути.

Я сразу «влился» в число лучших учеников школы. И не только прекрасно успевал по всем предметам, но много читал сверх программы, а также активно включился в работу всех кружков, факультативов. Вообще, «гонялся» за новым знанием. И везде был в числе лучших. Посещал занятия регулярно и относился к занятиям очень добросовестно. По двум таким факультативам мне даже выдали справки (об их окончании с оценкой «отлично) – по математике (мы решали задачи уровня второго курса математического ВУЗа) и по органической химии.
О нашем факультативе по математике были публикации в районной газете. На снимке ниже я – посередине во втором ряду среди участников факультативных занятий по математике. И там же публикация в районной газете о нашем факультативе.

Были бы ещё какие-то факультативы, я посещал бы и их.

 

Помню, Алла Степановна Толстикова на занятиях по истории задаёт вопрос. Никто не горит желанием отвечать (не знают), а меня не спрашивает. И тогда я с места выкрикиваю ответ.
- Накажите его за это! – Просили дисциплинированные невежи. – Он же Вас не уважает!
- Да пусть хоть он один меня радует! – отвечала она.

По итогам уже первой четверти мне было предоставлено почётное право сфотографироваться у знамени школы, а папу и маму наградили Почётной грамотой «за хорошее воспитание сына».
 
Да и мне объявили благодарность «за активное участие в общественной работе в дни подготовки к 50-летию Октября».
Была благодарность с занесением в личное дело за отличную и хорошую успеваемость и примерное поведение по итогам первого полугодия 1967-1968 учебного года».
 


 
Это одна из страниц моего дневника за девятый класс. Оценок не так много, как в Волгодонске, но это потому, что в Развильном мы очень часто на уроках отвечали письменно на поставленные вопросы. Там, на этих «листках» и ставились оценки, в дневник они не переносились, а учитывались по классному журналу.
Четырнадцать таких работ у меня сохранилась. По двум из них – «четвёрки», а по всем остальным – «пятёрки». Одну мою работу (по истории нашего села) взяли в школьный музей, а потом в музей села.
 


 
Вот мои итоговые оценки за 9 класс из дневника. Русский язык у меня «хромал», больше склонялся к «четвёрке». Всё остальное, конечно «пятёрки», за исключением физкультуры. Тут была стабильная «четвёрка». Я перестал активно заниматься физической культурой, как это было в г.Волгодонске. Всё время уходило на занятия с книгами. И распорядок у меня был неправильный, но именно тот, который позволил мне потом поступить в один из лучших университетов страны на престижный факультет.
Я поднимался в 7 часов, завтракал и шёл на занятия. Приходил с занятий в 14-15 часов, обедал, около часа спал, затем бежал в школу на какой-то факультатив, викторину и т.п. Прибегал домой около 21 часа, ужинал и до часу-двух ночи занимался. И так шесть дней в неделю на протяжении двух лет.

Я участвовал в викторинах (и побеждал в них), проводил тематические уроки.
 

И так было на протяжении всей моей учёбы в школе.
Я был постоянным политинформатором, и с этим поручением по отзыву классного руководителя справлялся «блестяще».
Два года редактировал классный сатирический журнал «Ёж». С «большевистской» нетерпимостью боролся с недостатками, часто приходилось ссориться с одноклассниками. Я им откровенно, в «глаза» (а не «за глаза») высказывал свои претензии. И эти споры не портили наши отношения. Я был «в авторитетах». Меня уважали не только «отличники», но и «двоечники» (Кайдалов, Афанасьев, Павленко). Они знали, что я всегда готов им помочь. Высказывал я свои претензии на ненадлежащее выполнение своих общественных поручений члену комитета ВЛКСМ школы Саше Чужинову.
Подтверждением того, что это никак не отражалось на их уважительном отношении ко мне, явилось приглашение Чужинова и Афанасьева переехать к ним на квартиру в г.Ростове-на-Дону (во время учебы меня на первом курсе университета), когда они узнали, что я живу очень далеко.

Летом 2005 года я со своей семьёй приехал в Развильное. Гуляя по селу, мы встретили мою бывшую одноклассницу Валю Полякову. Она обрадовалась встрече. Рассказывала Галке и девочкам, какой я был отзывчивый и доброжелательный:
- Толик никогда и никому не отказывал дать списать задание. Но говорил: «Зачем тебе это?! Давай я тебе лучше разъясню, и ты сам всё сделаешь!» Его все у нас в классе уважали.
Меня, действительно, уважали. Сохранилась «куча» поздравительных открыток по различным поводам (тогда это было принято) от девочек всего класса.

На протяжении двух лет учёбы в Развильном я активно посещал сельскую библиотеку. Именно тогда я прочёл книгу Александра Степанова «Порт-Артур» и «заболел» тематикой русско-японской войны, Дальним Востоком. У меня теперь целая библиотечка (внутри библиотеки) посвящена этому региону и событиям там. На свои копейки, которые мама давала на пирожки, я в нашем сельском книжном магазине приобретал книги. Благо, они тогда стоили недорого. А кушать-то так хотелось! Приходилось преодолевать себя, к этому привык с раннего детства.
К тому же времени относится и моё увлечение творчеством Демьяна Бедного, который вошел в историю советской литературы как один из ее основоположников, выдающийся мастер поэтического слова. Его насыщенная острым политическим содержанием поэзия - сатира и патетическая лирика, поэмы, басни и эпиграммы – зажигала революционным огнем сердца трудящихся, укрепляла бодрость духа и была сродни мне по духу.
Что бы потом (и сейчас тоже) не говорили, а талантливым он был поэтом. Я заучивал его стихи. С интересом читал о нём. Его стихи "фронтовых годов" рождались как живой, злободневный отклик на события гражданской войны, непосредственным участником которой был сам поэт. Они носили ярко агитационный характер, объясняли смысл гражданской войны, направленной на защиту интересов советского государства. С раннего детства я с братьями горланил песню «Как родная меня мать провожала». Просто нравилась, как что-то залихватское. Лишь потом понял, насколько она была важна большевикам.
Конечно, всё это было неправда. В армию большевики загоняли насильно. Но я об этом узнал много позднее.
Так же много позднее узнал, что Ефим Придворов (Демьян Бедный), по-существу, оклеветал достойных людей, героев России, полководцев Юденича и Врангеля. Но ведь как красиво, как смешно были написано «манифесты» от их имени! Простой человек (а для него и писалось) верил этому.
Но у него были и прекрасные лирические стихотворения. Например, о Ленине. Его часто дети декламирована на различных утренниках и концертах. Тоня Чепа читала в г.Волгодонске.

Никто не знал...
(«22 апреля 1870 года»)
Был день как день, простой, обычный,
Одетый в серенькую мглу.
Гремел сурово голос зычный
Городового на углу.
Гордяся блеском камилавки,
Служил в соборе протопоп.
И у дверей питейной лавки
Шумел с рассвета пьяный скоп.
На рынке лаялись торговки,
Жужжа, как мухи на меду.
Мещанки, зарясь на обновки,
Метались в ситцевом ряду.
На дверь присутственного места
Глядел мужик в немой тоске, -
Пред ним обрывок «манифеста»
Желтел на выцветшей доске.
На каланче кружил пожарный,
Как зверь, прикованный к кольцу,
И солдатня под мат угарный
Маршировала на плацу.
К реке вилась обозов лента.
Шли бурлаки в мучной пыли.
Куда-то рваного студента
Чины конвойные вели.
Какой-то выпивший фабричный
Кричал, кого-то разнося:
«Про-щай, студентик горемычный!»
. . . . . . . . . . .
Никто не знал, Россия вся
Не знала, крест неся привычный,
Что в этот день, такой обычный,
В России... Ленин родился!
                1927

«Забирала» поэзия Д.Бедного непросвещённые массы. А уж обо мне, «идейном большевике» и говорить нечего.
Однажды на уроке литературы Екатерина Трофимовна Кандабарова вызвала меня к доске для ответа по изучаемой теме (о советской поэзии). Я начал рассказывать о Демьяне Бедном. И закончил со школьным звонком. Весь урок (45 минут) говорил. Так увлёкся. Но увлеклись и мои слушатели: учитель и одноклассники. Меня никто не прервал. Всем было интересно, а мне было, что рассказать.

Вообще сатира мне тогда очень нравилась. И Маяковский был моим любимым поэтом. В моей комнате дома (а затем в общежитии в университете) висел его портрет.
Я живо интересовался всеми пародиями, особенно если они были талантливыми.
На уроке истории, когда изучался спад первой русской революции, я, отвечая урок, использовал статью Валентина Дмитриева «В борьбе с царизмом» (из истории революционной сатиры), которую отыскал в одном из тогдашних журналов «Наука и Жизнь».
В период относительной свободы печати (с октября 1905 по начало 1907 года) в России выходило свыше 400 таких журналов, нередко прекращавших своё существование сразу же после появления на свет. Почти в каждом номере любого из них можно найти имитацию какого-либо классического произведения русской поэзии… Это был отличный путь к сердцу читателей. В старую форму, давно полюбившуюся, вкладывалось иное, социально заостренное содержание. Наиболее часто для этой цели использовались стихи Пушкина, Лермонтова, басни Крылова…
Не раз обращались пародисты к миниатюре Лермонтова «И скучно, и грустно». Вот одна из имитаций этого стихотворения в журнале «Паяцы» (1906, № 1) под названием «Размышления казака»:

И скучно, и грустно в молчанье
                толпой разъезжать
На лоне столичной природы.
Нагайка?! Что пользы нещадно и вечно
                Хлестать
Безумцев, что жаждут свободы?
Убить? Но кого же? Студента – не стоит
                труда,
А смуту убить невозможно.
В себя ли заглянешь – там совести нет
                и следа.
И буйство, и смелость, и всё так
                ничтожно.
Что шашки? От мерного звяканья
                их полудуг
порой мне становится жутко…
Казачий патруль, как посмотришь
с холодным вниманьем вокруг, -
Такая пустая и глупая шутка!

Благодатнейшим материалом для перелицовки были басни Крылова. Персонажи в них оставались теми же. Но в их уста вкладывалось совсем другие речи… В новом варианте басни «Осёл и соловей» Осла берёт сомнение:

Уж нет ли в этих песнях непонятных
Каких-либо идей превратных?
Поёшь прекрасно ты, и звучен голос твой,
Да надобен надзор, мой милый, за тобой.
Городовой!
Сведи в участок Соловья!
Там разберут, брат, эти песни!
        (журнал «Бурелом», 1905, № 1)

Понятно, что и этот мой ответ на уроке все слушали с большим интересом.