Феноменология химеры. Глава 55

Глава 55. Страдание в средокрестии суггестии как единственный способ генерирования ключевого доступа к метафизике ответов. Разрыв ликов эйдетической химеры. Шизоидная гностическая мотивация субпаттернов сознания. Антигностический аспект принципиальной технологической внеэтичности времени и содержащихся в нём тел. Двойная химера перемежения во времени единораздельности антропогенной дихотомии и трихотомии сыновности.

Но ещё раз вспомним: эта химерическая форма антропогенной свободы во времени, как и любая иная форма свободы, всегда имеет оборотную сторону – региональный паттерн должен продолжать стабильно находиться в уникальном положении пограничного сумеречного состояния, чья природа имеет одновременно и субстанциальный, технически гибридный, и идамически - эйдетический характер. Причём, в отличие от нагуаля, чья энергемная природа позволяет проявляться определённой, хотя в своём роде и линейной, пластичности, способной к хаосийскому синтезу, сома носителя паттерна сознания не обладает подлинной целостностью; скорее — это вынужденный нестабильный компромисс. Способность сознания пребывать одновременно в двух осевых проекциях времени оплачивается хронически переживаемой экзистенциальной болью нелокализованного характера. Это можно определить как периодически (в фазе зверя) забываемое имманентное страдание номинального расположения в суггестии самого скучания, всегда присутствующего на заднем плане сознания как его тень.
Это мука субстанциального разрыва фонематической региональной непрерывности - боль, которую гностические философы принимали за неизбежную, то есть за имманентное последствие воплощения монады во времени. Более того, гностические концепции, повлиявшие в том числе и на восточное христианство, полагают страдание акциденцией времени. Драма гнозиса состоит в его онтологическом инфантилизме, в переживании им неизбежных «детских болезней» видового сознания, но в контексте взросления они, при запущенных формах заболевания, могут стать дважды смертельными.
Развитие горизонта событийности приводит нас к появлению новых протоколов сознания, точнее осознания. В своём общем всё это означает то, что антропогенное сознание, по сути, оказывается расположенным в ситуации химерического удвоения. То есть, попадая в медиативное «зависание» субъектно – субъективного терминала сокровенной природы времени, оно первоочередным образом привязано к своей приватной дионисийской гибридности, но сама эта форма принадлежности времени, в свою очередь, оказывается со всей своей сложной теневой компиляцией в ещё одном, условно внешнем химерическом контуре, где химера зверя как аспект условной софиологической изречённости оказывается в следующей химере своего свидетельствования Софии Неизречённой.
Гибридные антисистемы насаждают особый тип сознания, особую стратегию инфантильности. Это слепое следование своей витальности, инстинктивное бытие по архаичным шаблонам, жизнь социального животного, но лишённая при этом благодати божественной гармонии, данной истинным животным. Здесь можно свидетельствовать о подлинном фиаско сознания паттерна. Паразитарный зверь нагуаля (при условии апеллирования к его мотивирующим свойствам) создаёт для своих реципиентов некий квазиэдем исполненных желаний. Уловка симбионта в своём роде гениальна: он создаёт элементарные желания, которые можно определить как трюизмы страсти. Структурная элементарность этих желаний настолько выражена, что достигнуть их, если захочет, может практически каждый. При этом дегенерированное сознание генерализированных «вьючных» подменным образом полагает, что отрицательно комплиментарное отношение к подобным целям, выражаемое в естественном эмоциональном нежелании стремиться к ним, является аспектом невозможности. Квазихимера действует двояко: на элементарное сознание не надо тратить энергию интеллектуального обольщения, достаточно внедрить понятие «успешности». Симбиотическое клише той же «успешности» на элементарное сознание действует завораживающе, это понятие вмещает в себя всю возможную компенсаторную содержательность, то есть всё то, о чём мечтает ребёнок. Содержательно представления любого инфантильного нарциссического сознания не являются зависимыми от возраста. По сути, за исключением деталей, они в любом возрасте смысловым образом идентичны. Но, конечно, при всём при этом существует объективная зависимость от технических возможностей, предоставляемых возрастом. Этот тип мечты является одним и тем же - колониальным контентом сознания рабовладельца, своей властью освобождённого от любых форм этической ответственности перед кем бы то ни было. В этом случае антисистема использует химерическую двойственность, хорошо известный ей аспект бинарности субстанциальной природы зверя нагуаля, как вынужденного принципа бытия, как следствия воплощения энергемного тела монады в соме событийного горизонта. Это знание используется не для преодоления феномена дихотомии, а для окончательного расщепления бинарности, внесения раскола в сознание паттерна через манихейские аспекты гнозиса, через развитие ненависти к миру и отрицание принципа его тварности.
Ранее говорилось о невозможности или, как вариант, сложности совмещения на сущностном уровне гибридных и эйдетических систем. Речь в таких случаях может идти только о формальном контакте, без смешивания, то есть о теневом синтаксисе химеры. Этого смешивания, при всём равенстве эйдетической онтологии корней самих компонентов природы паттерна сознания, не происходит и в природе самого региона до тех пор, пока сознание не становится способным выстраивать общий поэзис, общий поэтический коррелят, вызывающий эффект «промелькового» откровения или, если рассматривать это проще, понимания. Эта изначальная двойственность являлась стимулом и для художников, и для трагиков, и для поэтов. Эта двойственность бытия ещё очень долго будет стимулировать творчество мастеров, ремесленников, философов; дуализм души и тела — это традиционный предмет нетривиальных размышлений тех, кто к ним, к этим размышлениям, склонен. Невозможность радости как длительного состояния, невозможность счастья, блаженности в принципе, если захотеть оставаться человеком, помимо спекулятивных бытовых причин, уже сама по себе вызывает боль страдания. Горизонт сознания в этом своём химерическом аспекте работает как обоюдоострая бритва. Он разрезает энергемное бытие своей метафизической телесностью, соматичностью и столь же метафизической спиритуальностью; иначе говоря, своей топологией, сущностью проколов своей памяти, он постоянно рассекает сому. Он предметен, локализован в своей дискретности, но и текуч, пронизан энергиями эйдоса.
Погружение в горизонт фактичности - то, что определяется как воплощение, причина экзистенциальных мук сознания, которую квазихимера использует как стимул для забвения самой этой природы, для сокрытия своего манипулятивного присутствия. Химера этого типа смещает естественный баланс ликов в сторону инстинкта жизни у того, кого формирует как субпаттерны сознания, стимулируя исключительно их витальность как реализацию бесконечного стремления к усвоению витальности, а у интеллектуалов она воздействует на инстинкт смерти, вызывая такой конечный результат, как восприятие мира как исключительно спиритуального, метафизического пространства суггестии, как региона отчаяния и депрессивной суицидальности. Но на самом деле технологическим шедевром симбиотической стратегии является создание модусов химерической автохтонности, разрыв поэтической коннектации, создающей единый теневой синтаксис сфинкса нагуаля. Это приводит к эффективному стиранию рассудочной функции через попеременную акцентуацию то одной, например витальной инстинктивности, то, в качестве квазикомпенсации, происходит спиритуальная акцентуация стремления к смерти. Эта дихотомия и в состоянии своей весьма условной «нормы» (истинной нормой было бы эсхатологически полное преодоление самой институциональности химеры) является постоянным риском, сопровождающим сознание во времени; именно само это неотменимое положение создаёт весь необозримый проблематический массив психологических и психиатрических прецедентов. Поэтому выживание сознания, выставленного на «острие бритвы» химеры, создаёт постоянное болевое давление, что необходимо принять как норму самого его, сознания, бытия во времени. Любой региональный паттерн интуитивно всегда и постоянно пытается преодолеть свою двойственность, вернуть свою утраченную протовременную целостность. Но здесь необходимо чётко понимать: - в этой тотальности попытки упрощения ведут к дегенерированию своих императивов как максимально масштабированных концептов. Попытки их линейных решений, пути упрощения этой проблематической типологии по своим последствиям всегда будут фатальны. Поэтому, если рассматривать именно далёкий прогноз, то есть стратегические положения (не ежеминутно тактические, но самым серьёзным образом значимые, потому что в так называемом повседневном бытии, на самом деле, нет самой повседневности, нет мелочей, но есть другое: - вследствие своего фундаментального свойства незаметного статистического накопления необратимости эта событийная топология способна собрать и фактически формирует экстенсивную фактологическую массу последствий, способных похоронить под собой любую стратагему или создать под ней и из себя незыблемый софиологический фундамент для статистики исихиального свойства, для прорыва в эйдос).
Исходя из вышесказанного, можно определить состояние гнозиса как переживание страха жизни или, что, по сути, одно и то же, - состояние любви к смерти. Для этого симбионту необходимо постоянно пресекать химерическое единство антропогенного сознания, попеременно отрицая то дионисийские смыслы хаоса, то аполлонические императивы логоса, то есть создавать патологичную дискрецию аффективной акцентуации каждого лика в отдельности, формируя шизоидную аберрацию переживания этого лика как единственно данного, а не только как одной из двух фундаментальных сторон бытия в горизонте. Гностик закрывает глаза на гармонию гибридного синтаксиса химеры своего сознания, говоря: «Этого бытия нет, я его не хочу видеть».
Но это не решает проблему; наоборот, тем самым создаются идеальные предпосылки для развития квазигибридной стратегии. Отрицание дионисийских аспектов собственной физической природы создаёт предпосылки приведения сомы к стандартам инферно либо путём интенсификации потребления, причиной чего является аффективная патологизация инстинкта жизни, либо столь же трагической интенсификации инстинкта смерти, приводящей своего носителя к различным типам анорексии. Но время и его числовые формы сами по себе абсолютно нейтральны; тело само по себе не является ни злом (как полагают манихеи), ни добром (как считают эмпирики) - сома является благом.  Игнорирующее отрицание времени как субъективно содержащей, а значит, личностно наименованной живой сущности — это, по сути, попытка представить себе «злой» ураган или «плохое», преступное торнадо, способное самостоятельно, путём долгих гамлетовских размышлений, решать, быть ему этим злом или не быть, что, по сути, является оксюмороном. Повторимся: тело, сома, принадлежит к дионисийским шаблонам разума. Как инструмент оно этически нейтрально, поэтому тело не есть зло, оно не есть и добро само по себе; оно является тем инструментом, который используется либо во благо, либо в неблагих целях. Напомним о сугубой банальности: - тем или иным оно становится только во внеположенном от него и принципиально иноприродном для его собственной топологии (физики) смысловом, ментальном или, рассматривая шире, энергемном контексте уже этического порядка, формирующем у монады мотивацию создания стратегии его использования.
Здесь возникает ещё один вопрос. Можно ли определять как гибридное вынужденное соединение энергемы монады и дионисийской природы сознания? С точки зрения принципа чистого инжиниринга, лежащего за пределами морали, то есть вне этической функциональности, можно ответить, что это гибрид, как будет гибридом использование в одном автомобиле одновременно и ДВС, и электродвигателя.
В связи со всем вышеизложенным необходимо строжайшим образом принять концепцию вынужденной гибридизации двух природ паттерна сознания, но с существенной оговоркой. Контакт монады с дионисийским аспектом — это контакт не иноприродных антагонистов; он осуществляется не между этически несовместимыми между собой феноменами. Это коннектация двух онтологически нейтральных природных (дионисийских) компонентов, разделённых не по своей субстанциальности, не по своей сути, а по энергемному шаблону, находящихся в разных онтологических аспектах эволюции, в разных хронометрических стандартах, сведённых воедино.
Задача времени и состоит в том, чтобы свести вместе несоединимое, и соединяется этот технический оксюморон только по принципу эйдетической химеры через законодательную практику нагуалей, как посредников, способных совместить в себе высшую иконологию зооморфности и аналогичным образом выраженную высшую антропогенную природу, что в своей химеричности, по самой логике межобразных связей, ничем не отличает сфинкса нагуаля от антропогенности природы паттерна человека. В этом принципиальном экзистенциальном сходстве, гарантированной временем континуальной синастрии, разведённой по иерархической трансцендентной видовой вертикали смыслов, заключается залог будущего самого сознания антропогенного паттерна, основорасположение всех его эсхатологических чаяний.
Вопрос, который может выглядеть краеугольным камнем, положенным во главу инжинирингового угла бытия антропогенного видового паттерна, звучит так: - каким образом вообще возможно соединение эйдетических форматов, один из которых, по сути, является исторической цитатой, изъятой из потока исторического эйдоса метемпсихоза памяти, и ему же, эйдосу, единосущностным образом родственной своим образом и подобием антропогенной локации, являющейся, по сути, плотью от плоти, распятой на Голгофе, вмещавшей в себя логический компонент, эйдетически корпускулярный аспект воплощённого в сому Предвечного Логоса? Логос как непременный внутриструктурный элемент самой триипостасности, Его лик, монада, получившая свою независимость от своей тринитарной природы, точнее, от её защищённого от страданий статуса, — всё это опиралось на единую монаду сущности, несущую в себе химеричность его двойной сыновности. Эта технологическая основа подобна тому, как можно считать исторический паттерн антропогенной дионисийской памяти, в свою очередь дионисийской сыновности, присущей зверю как онтологически принадлежавшему своему виду. Сама феноменология химеричности не предполагает диипостасности своей природы. Она, как уже упоминалось, в антропогенном контексте не является ни диипостасностью двух отдельных сознаний, ни димонадологичностью, опираясь всегда на цифровую единственность монадологической сущностной основы. И тем более невозможно определить как сущностную локацию гораздо более далёкий от своего эйдетического первоисточника соматический аспект логоса телесности, сгущённый до определённого шаблона плотности, аспект эйдоса, потерявший свою текучесть, локализованный в определённых временных и пространственных рамках, но при этом обладающий онтологической памятью о своей изначальной потоковой природе. Лики химеры не могут быть ипостасированы, потому что ипостась предполагает аутентичную сущностную сохранность, остающуюся воспринимаемой в глазах свидетельствующего её сознания самой собой именно благодаря своему ипостасному статусу, собственно, эту сущность и защищающему в изменившихся условиях её восприятия. Но, конечно, здесь необходимо уточнение: защищающим ипостасно не столько саму сущность, сколько в первую очередь тех, кто её воспринимает, от её избыточных для их возможностей акциденций её присутствия.
Если рассматривать в общем текстологическом контексте этой монографии тринитарные аспекты воплощения, то здесь также никоим образом невозможно утверждение какой – либо димонадологичности природы Господа, потому что в любой, даже такой абсолютно экстраординарной ситуации, Сам Господь ради Себя Свои собственные, в том числе технические, законы не стал бы менять. Поэтому здесь сам принцип образного подобия создаёт химерическую логику общего сознания, замыкающегося на свой высший дионисийский аспект сфинкса нагуаля, что подразумевает фундаментальное монадологическое единство Его природы, где, конечно, должны существовать и уникальные химерические аспекты, такие как замена классической дихотомии зверя и человека на трихотомию Господа, зверя и человека, так или иначе в итоге по законам времени всё равно создающую дихотомию зверя и единого во времени дисыновного образа, где единораздельно существует высший, неисповедимый именно своей возможностью восприятия внеипостасного, непосредственного присутствия Сыновности Господа аспект. Напомним, что сыновность человеческая никоим образом не стала ипостасной формой Божественной сыновности, опять же по причине того, что ипостась сохраняет и её воспринимающего, и само воспринимаемое. Понятно, что, следуя трагической логике судьбы Сына Человеческого, говорить о какой – либо Его физической сохранности и безопасности невозможно. Единораздельность этой сыновной дихотомии обеспечивается зверем, создающим виртуальный шов чисто номинального юридического свойства, обеспечивающий различие самих сыновных аспектов исключительно в рамках интеллигентной последовательности возникновения образов. В данном случае -интеллигентного образа идеальной человечности, существующего исключительно в условной хронологической разнице технического протокола тварности, если здесь, говоря о приватной апофатической природе эйдоса, вообще корректно вспоминать хронологию каких – либо протоколов, как и вообще, как таковые протоколы. Понятно, что единораздельность сыновности обеспечивается именно дихотомией идеальности как самой антропогенной природы, так и тринитарной Сыновности. Они способны соединяться при сохранности чисто процедурного шва различия, проходящего по общему абсолютному поэзису, связывающего их во времени тотема своим присутствием, то есть самой институциональностью химеры, избавляющего от необходимости в самом ипостасировании. Таким образом, время создаёт ситуацию сыновной единораздельности Господа через челночное перемежение в Его природе принципов дихотомии и трихотомии сыновности в звере нагуаля. В Сыне Человеческом химерически сохранялась Его временная становящаяся тринитарность, положенная вне своей триипостасности. Таким образом осуществляется фундаментальный аспект химеры, соединяющей цифровой контент абсолютной хаосийской гомогенности самой единичности как сущности, пребывающей в своей юридически положенной единственности, и тринитарности как неизбежного числового аспекта, присущего самому временному континууму.
Можно ли назвать гибридной связь чисто инженерного свойства, где компоненты этически нейтральны? Можно определить природу паттерна химеры как инженерный гибрид.
Это антропогенный вид химеры, инженерная гибридная химера эйдетического типа, которую можно кратко назвать в рамках семантического условного кода этого исследования антропогенным паттерном человека (так как существует звериный образ человека).
Это единственный этически приемлемый вариант соединения памяти единоприродных, но различных по своему эволюционному шаблону - прежде всего по вертикальной исторической экспоненте - аспектов. Сама феноменология гибридного построения сознания во времени является единственной инжиниринговой концепцией, существующей как чисто технический феномен эйдетической химеры гибридного типа, которая имеет благое, интеллигентное право на существование. Познание как явный процесс скрытого интерферентного имяузнавания нередко создаёт прецеденты расширения региональных «площадей» сознания, интегрируя его в более сложные семантические структуры, в эволюционно более высокие системы трансценденции ключевых видов нагуалей. Этот процесс восхождения по видовой дионисийской трансценденции определяется как процесс развития антропогенного сознания, лишённого собственной иконоборческой системы мер. То есть, говоря иначе, вне своей химерической феноменологии антропогенное сознание оказывается слепым относительно себя самого; оно лишается своей чисто антропогенной системы критериев определения маркеров геральдической метрики своего развития. Но, тем не менее, только сфинкс нагуаля из своей суггестивной пустыни скучания способен сохранять во времени, окружающем его пустынь, саму феноменологию сознания, неизбежно оставаясь при этом в рамках всеобщей химерической институциональности (так как её компоненты не антагонистичны, они единым образом субстанциональны на генологическом уровне эйдетической материнской основы), вопреки сохраняющейся мифологической онтологии с её неотменяемой документальностью, формально  разводящей лики химеры по разным протоколам «креста» времени и по горизонту событийности разновременной последовательности их создания. Их относительно новейшая (продиктованная появлением форм зла, актуализированных через субъективную форму избрания) историческая идентичность - одновременного, синхронизированного,  химерического следствия - появилась вместе со временем и как плод времени, что само по себе свидетельствует не об изначальности этой симметрии единства природы их ликов, а о том, что вся феноменология химеры явилась плодом вынужденного во времени компромисса, имеющего гораздо более позднюю историю, изложенную, напомним, в «Бундахишн», или в «Основе творения», - великой зороастрийской Книге Бытия [49].
Для того чтобы соединить эти разноуровневые компоненты, паттерн использует диагональную проекцию времени, личностный аспект своего внутреннего субъективного времени, то есть свою личность в качестве механизма конечной поведенческой настройки, которая является ключевой частью, фокусом внимания, обусловленным условиями формирования всей историчности сознания антропогенного паттерна во времени. И только ей, субъективной акцентуации, свойственна возможность объединять «эго» паттерна, его личность, на уровне психической идентификации самого себя как себя самого, безотносительно очередной континуальной стилевой специализации осевого шаблона времени как своего универсального носителя. Паттерн сознания, так или, иначе, региональный аспект антропогенной субъектности, обладает уникальным, свойственным только ему видовым маркером: он должен обладать третьим – всегда, во всех своих химерических перипетиях и судьбах остающимся специфически своим - антропогенным шаблоном времени, и субъектность позволяет ему этот шаблон иметь. В силу своей пластичности она способна создавать синтез любых феноменов времени на уровне сознания именно и только антропогенного паттерна сознания.