Феноменология химеры. Глава 54

Глава 54. Идеал человеческой сыновности Господа. Виртуальность интенциональности святости. Роль эстетики «фэнтези» в построении содержательной экзистенциальной целостности представлений. Реальность как терминологическая ономастика. Химерическое удвоение антропогенного сознания.

Сознание исходит из парадигм разума чисто эйдетического свойства и заканчивает строительством любых структур по алгоритму восхождения к истокам - к явленному во времени первообразу человеческой сыновности Господа как к своему эйдетическому лику видового императива. Лик человеческой сыновности проявляется в потоке эйдоса как его внеипостасное непосредственное апофатическое присутствие во времени, как часть и одновременно основа этого потока. И только логос, скрытый в топологии соответствующего чувства постоянного проблематического вопрошания на уровне своего, глубочайшим, сакральным образом приватного эмоционального аспекта, позволяет региону увидеть в этом нейтральном статическом потоке бытия приблизительную культурологическую традиционную иконологию Его человеческих ликов, идентифицировать их как конечные антропогенные парадигмы своего химерического разума. Это скрытая в чувстве пропорциональность, где любые ангельские аналогии - всего лишь декоративная дизайнерская уловка пустотного сознания, пытающегося, по своему обыкновению заполнить, сущностный вакуум своих возможностей. Здесь необходимо понимать, что, говоря о виртуальной логике бытия, о ситуации бытия во времени, необходимо учитывать: основа этой виртуальности лежит в механизме формирования генезиса, отличающего семантику сознания антропогенного вида от любых иных известных ему семантических видов сознания. Речь идёт о такой фундаментальной, чисто антропогенной акциденции сознания, как способность к представлениям. Представление является основанием восприятия, а значит, оно генетически укоренено в виртуальной топологии основ любой визуализации. Способность к визуализации образов обладает своими техническими протоколами выразительности явленности сознанию. Артикуляция средств достижения своей фактичности исходит от чистого, не атрибутируемого терминологически даже в своём условном техническом наименовании эквивалента безо;бразности фонематической топологии субъектного имплицирования, до высших аспектов эйдетической сверхструктурированной пространственности построения семантических ядер бесконечной сложности. Но в любом случае – это именно представление, а не участие. Сопричастность представления автоматически выстраивает условную меру его операционной свободы, то есть возможности претворения бытия. Апексом представления является его абсолютное интерферирование в сущность представляемого. Само по себе представление уже технически не может не быть виртуальным, то есть условно приблизительным, ущербным. Но это лучше, чем полная пустота представлений, чем их полное отсутствие, создающее ситуацию отсутствия «якоря» для сознания, места привязки в его полном функциональном пресечении без возможности хотя бы гипотетической реализации. Здесь эстетика «фэнтези» оказывается предпочтительней тотальной невозможности разворачивания представлений, повторимся: пусть и отстроенных в стиле абсолютной виртуальности фантазий, в топологическом пределе возможностей построения самой виртуальности как очевидности самой гипотетически пустой фактичности. Реверсирование к идамическим источникам создаёт эффект необходимости постоянного «нащупывания» особого представляющего осязания достигнутой меры соответствия своего виртуального горизонта экзистенции и нейтрального топоса самого идамического адреса эмоциональной настройки. Антропогенное сознание бытийствует в постоянном режиме своей виртуальной дихотомии, где логос представления покоится на имплицитно скрытых топологиях региональной памяти собственного имени каждого, так или иначе взыскиваемого адреса обращения. Понимание этой логики определяет виртуальность как истинную легитимную иллюзию. При этом такое естественное в этой ситуации явление, как кажимость, становится аберрацией не институциональности, вбирающей в себя процесс неизбежной атрибуции числовой, то есть виртуальной основы стилевой субъективной интенции времени, а исключительно юридических, правовых оснований самой легитимности виртуальности бытия. В этой дихотомии подлинной аутентичности и трагической проблематичности этой подлинности в антропогенном контексте видового идеала, в уже упоминавшейся недоступности антропогенной геральдичности, в противоречиях между иконологией антропогенности и её отсутствующей геральдикой кроется смысл выстраивания самой химерической симметрии гибридного синтаксиса сфинкса нагуаля. Когда речь идёт о мифологии как таковой, не стоит обольщаться иллюзией её подлинности. Образы самих святых, безусловно, иконологичны, но у них отсутствует всечеловеческая сыновность, то есть геральдичность абсолютной видовой антропогенности, сопоставимая с техническим статусом зверя. Здесь опять же возникает проблема чистой расовой культурологии, то есть вопрос всечеловеческой конвертации несопоставимых с очевидными аберрациями рисков возникновения кумирства. Институциональность антропогенной святости виртуальна, что не отменяет самого подвига святых. Единственным, кто мог избежать этой функции времени, был Сын Человеческий, путь приближения к которому выстраивали своей жертвенностью святые. Любая мифология в своей основе уже регулятивным образом виртуальна. Её синтаксис адаптивен и невольно следует выразительным аспектам своих эпохальных эстетических стилей. Экзистенция создаёт смысловой максимум в виде сверхтяжёлого семантического ядра мифа как того, что при всех числовых сценарных переменных остаётся независимым от эстетического компартиментального осевого феномена субъективной интенциональности времени. Но это всегда максимум виртуального истончения, а не исчезновение самой виртуальности. Суггестия пустыни персонализированной версии подсознания воплощается в пространственности личного хаоса. Это ситуация, где сама топология скучания становится формой разрыва субъективности времени. Таким образом, оно не создаёт прецедента преодоления виртуальности (что невозможно в техническом максимуме субъектной монотонности времени), а формирует пунктуативную ситуацию молитвенного или - контролируемым болевым дисциплинарным образом (стиля «бусидо») - тактового определения себя как полностью, как локально исчерпывающего и интегрированного в виртуальность. Подобная форма погружения локальным образом снимает эффект химерической дихотомии сознания. Сумеречная монотонность «дурной» субъектной бесконечности времени является техническим протоколом полного завершения процессуальности следования виртуальности. Это состояние не сопричастности самой виртуальности, а тотального в неё вовлечения, где происходит дисциплинарное отслеживание любых рисков отклонения от этого возобновляемого пресуществления в монотонности атараксии. Таким образом, здесь речь идёт о протоколах следования в виртуальности как о том, что является генезисом суггестивного стасиса, то есть смерти как состояния антропогенной видовой длительности в самой субъектности времени. Реальность в ситуации времени возможна только единственным способом – в полной и постоянной осознанности своей виртуальности. Атараксия и есть дисциплинарная форма осознанной внимательности к своей виртуальности. Это опять возвращает нас к образу времени как лица на воде.
Уровень состояния атараксии связан с достижением детализации проработки структурных конструктивных элементов каждого мира как договора, определяемого горизонтом антропогенных возможностей их встречного раскрытия. Этот горизонт хранит основные аспекты возможной детализации, алгоритма структурного бытия своих элементов. Нарушение требуемого генома масштабной кратности, то есть закона числовой пропорциональности, ведёт к необратимым мутациям и фатальным последствиям для самого горизонта событийности. Но самое главное, подобное нарушение, уродство, создаёт аберративные риски при своём собственном неизбежном встречном раскрытии сознанию. Этот же математический геном в своём субъектном топологическом целом определяет масштабы того, что может являться деталями, точнее, того, что может быть определено как очень важный аспект «монтажа» самой плоскости горизонта энтропии, который можно определить как принцип условного допустимого минимума детализации, что, в конечном итоге, определяется в этом горизонте как само понятие детали.
Здесь имеется в виду, что горизонт экзистенции юридически определяет любой феномен как соответствующий конвенциональному определению детали как таковой, безотносительно её конкретного применения и использования. Это определение того, что является «детальностью» детали - самой возможностью изначально, только на абстрактном уровне, стать и быть как таковой деталью. Потенциал детальности детали, её смысловой автаркии как детали, как элемента, реализуется через естественное масштабирование этого понятия в предустановленном техническом регламенте масштабной сетки того, что рассматривается как совокупность частей, как целостность. Само понятие целостности определяется только в контексте предельного функционального заполнения её «детальностью» как потоком, создающим в своём числовом номинальном дифференциале кратности, то есть в допускаемом самой целостностью техническом пределе своей явленной внятности. Таким образом, границы этих понятий оказываются прописанными в горизонте событийности. Очевидно, что любая система связей внутри системы чисто формально может быть рассмотрена как часть, как элемент, но конвенция определяет чёткую разницу между автаркией самой части и узлом (субэлементом) как аспектом участия в системной или сверхсистемной коммуникации. Хотя нередко разница, и функциональная, и визуальная, между этими понятиями исчезающе мала.
И тем не менее граница того, что определяется здесь как «связка», также прописана в конвенциях существования любой сущности. Нулевой нагуаль, на чьём попечении находится горизонт событийности, находясь на границе субстанциальных массивов, попадает в уникальное положение. Его понятие «связки» не попадает под стандарты горизонта. Сфинкс нагуаля кратным образом выпадает из конвенций любого просвета событий. Он несовместим с парадигмами и масштабными кратностями горизонта самой событийности. Именно уникальность нагуаля как системы, находящейся вне логики любого горизонта событий, делает его особый гибридный вид связок в своём роде типологически уникальным и поэтому уязвимым. Особенность его природы как посредника и хранителя сказочных ландшафтов мифологенного времени делает его стандартным в особенном и эксклюзивном значении этого слова. Нагуаль как маркер границ принадлежит только себе. Его неповторимость заключается именно в формате его типологического стандарта независимости от событийности любого рода, кроме событий самой своей суверенной природы тотема и сопредельных ему феноменов подобного рода. Он обладает свободой природного существа, суверенно обладающего автономией своей сущностной свободы, стоящей вне человеческой интерпретации понятия морали, вне конвенций, вне договорённостей любого уровня, но в то же время он так же принадлежит и антропологическому шаблону. Как химера эйдетического порядка, он естественным образом противостоит гибридным антисистемам, композитным химерам. Сфинкс связывает несвязуемым образом несоединимое, и в этом проявляется его собственный функциональный шаблон. Он вне масштабирования, вне любых горизонтов; само понятие любой спецификации, системных связей к нему неприменимо. Его целостность феноменальна и особым образом алогична, поэтому всегда возникает вечная проблема, вопрос: какова природа его гибридной связки, можно ли назвать её полностью эйдетической или она может нести в себе элементы гибридной генетики?
В случае востребованности антропогенным сознанием пограничных контактов двух метафизических видовых антагонистов, в скучании его подсознания заранее определяется технологическая возможность их эйдетического теневого синтеза, сущностного поэтического взаимопроникновения, появления третьего феномена общего поэзиса на основе исходных двух. Об этом уже неоднократно упоминалось ранее. Вопрос заключается в том, как нагуаль существует, точнее, осуществляет себя на горизонте сомы. Он не является чисто числовым паттерном, и во времени буквального тела у него нет; этот фундаментальный аспект числового небытия облегчает его задачу маркирования собою горизонта экзистенции, ведь по своей природе нагуаль ему не принадлежит.
Реальность определяется виртуальностью, но, в свою очередь, сама виртуальность продиктована неотменимостью для себя колоссальной топологии терминологической наименованности. Сама потребность в терминологии, в техническом способе сокрытия лично наименованной персонификации, создаёт ономастический код подтверждения виртуального присутствия. Терминологическая реальность инжиниринговой феноменологии уже является однозначным маркером виртуальности, потому что подлинная реальность уже не нуждается в атрибутировании себя таким образом, она исключает само своё виртуальное акцидентирование в качестве термина реальности, оно интеллигентным образом выносит его за «скобки» своего исключительно личностно наименованного синтаксиса. То, что неоднократно определялось и будет определяться в этих текстах как сфинкс нагуаля, создаёт уникальный синтаксис, который можно определить как теневой триггер, работающий в качестве коннектора между тем, что нуждается в терминологическом ономастическом синтаксисе (в том числе и в терминологическом наименовании себя как реальности), и тем, что расположено исключительно в топологии личностной адамической наименованности.
Это энергемное теневое тело может существовать во времени или в ситуации своего в него заступающего вступления, но, в любом случае, оно обладает пунктуационной динамикой своего точечного появления, формирующего ситуацию периодического исчерпывания своих функций. Вопрос о времени его длительности носит академический характер, то есть наличие номинала времени в его бесконечно малых величинах или полное отсутствие его субъективности в самих теневых протоколах для антропогенного лика химеры сознания никакой роли не играет. Гораздо важнее то, что сфинкс существует на постоянной основе в своей пустыне скучания, и это является единственной безальтернативной формой, способной быть опорой поискового выбора сознания. Время позиционирует себя в этой суггестии как субъектность; оно присутствует в подсознании как монотонная топология «дурной» бесконечности, что и создаёт эстетику скучания, но это, конечно, образ чистой эвфемистической ассоциативности, не имеющей никакого отношения ни к каким спекулятивным трюизмам скучания в условной повседневности. Тень, следуя логике Г.Х. Андерсена, имеет свою субъективность, свой синтетический образ, например, в качестве лика сфинкса, расположенного, как ему и положено, в своей специализированно подобранной для него пустыне сознания, точнее - подсознания. Хотя на самом деле в этом исследовании о феноменологии химер в общем проблематическом  аспекте самой темы исследования конкретный образ персоналии не значим, здесь важно исследование образной системы в её феноменологическом целом, логика её коннектаций, способ сохранения метафизического баланса ликов и, конечно, важна этическая проблема использования самой химерической логики, тем более что эйдетическая химера по своей номинальной механике неотличима от квазигибридного типа химеричности. И тем не менее очевидно, что характер коммуникаций этих химер принципиально различен.
У сфинкса нагуаля «стыки» сущностных элементов, образов дионисийского и антропогенного характера, имеют швы - или внешние, или внутренние границы памяти, скрытые за внешне целостной виртуальной оболочкой. Эти швы микшируются поэзисом, как это повсеместно и устроено во времени, использующем этот паттерн как универсальный «клей» бытия. Но это не только клей — это клеящая «шпатлёвка», затирающая метафизические соединения без возможности для сознания их атрибуции в ситуации, когда подобная операция не регламентирована правовым образом.
У квазисущности инферно, стремящейся к гибридному окормлению, также нет внутренних «изнаночных» швов, потому что, как уже упоминалось ранее, подобная квазисущность вообще не обладает фонематической топологией имени: она принципиально анонимна. Поэтому, будучи стерильным знаком технической экзистенциальной возможности, она любой ценой стремится к своему субъектному осуществлению как к единственно существующему во времени фактору номинальной бытийной стабильности. Паразит, как и любой вампир из сказок, может проникнуть в дом только по приглашению. В данном контексте подобным приглашением является поведенческая ошибка, вызванная аберрацией мышления - подменой логоса не свойственной ему чувственной субъектной топологией, создающей понятийные мутации, которые в случае их предметной реализации обеспечивают ключевой доступ к региону своего рождения. Вирус проникает незаметно за счёт примитивной простоты своей структуры, не рассчитанной на возможности эволюционного усложнения. Говоря иначе, вирус проникает «тихо» за счёт принципиальной гомогенности, однообразия его структуры.
Квазигибрид по своей внутренней природе не гибриден, а, наоборот, предельно единообразен: его структура напоминает голограмму, где целое фрактальным образом состоит из своих мелких копий, и так до предела делимости. Повторимся, химеричность квазигибрида проявляется не в его внутренней системе, как у каждого отдельного лика нагуаля в его исконном генезисе памяти, а как принцип паразитирования на иноприродных себе и изначально эволюционных системах, на горизонте их колонизированной субъектной топологии, то есть на том, что формирует статистику их событийности. Иначе подобный алгоритм окормления можно определить как паразитирование через присвоение сознания своей добычи, на факторах, создающих для симбионта рецепцию страданий других людей как естественный для химеры подобного типа пищевой профиль. Квазигибриды питаются энергией времени, украденного у паттернов субъектной «нормы».
Принцип аннексии времени работает следующим образом: время нельзя украсть субстанционально, потому что оно никому не принадлежит; оно всегда суверенно в своей собственной топологии, но можно украсть его прикладные значения путём подмены эволюционно затратных функций на использование его потенциала длительности и интенсивности эйдетически абсолютно бессмысленным образом. Эйдетическая бессмысленность на самом деле полна паразитарного смысла, потому что, создавая искусственно синтезированные условия затрат времени, колония начинает отсос энергии времени себе за счёт его затрат на эйдетически бессмысленное действие. Время субъектным образом суверенно, но по собственным субъективным константам оно одновременно и пассивно: оно позволяет себя свободно использовать, и это является техническим условием, обеспечивающим свободу экзистенциального смыслового избирания. Конечно, время терпит свой инфернальный расход не бесконечно, у него есть собственные регулятивные механизмы, самым эффективным из которых является изгнание из своей топологии, то есть соматическая смерть носителя вируса. Последующая возникающая разница в положении квазигибридных «партнёров» заключается в том, что антропогенный реципиент, если он стал пассивной жертвой собственной каузальности, что является самым распространённым сценарием смерти, отправляется в свой Идам, а вирус, не обладая Идамом по причине отсутствия наименованности, остаётся в аду своей вынужденным образом автохтонной временной континуальности.
Поэтому существует технологический парадокс зла: оно теоретически должно быть заинтересовано в сохранении времени бытия своего носителя, ведь это будет, хоть и украденное, но и его время; однако очевидно, что приоритетной задачей паразита, которая мотивирует создание из него химеры определённого типа, является максимальное увеличение страданий через сокращение жизни своих носителей, определяемых здесь как «вьючные». Это делается предельно банальными средствами, не меняющимися тысячелетиями: - через создание искусственных условий бессмысленности выживания, то есть ситуаций нищеты и хронической бедности. Добыча химеры вычисляется по простой формуле за счёт формальной математической разницы между максимально возможной продолжительностью жизни паттерна в оптимальных условиях для его развития и теми условиями, которые квазихимера реально имеет право для него создавать, ведь продолжительность бытия соматического носителя имеет физиологическую вилку максимума и минимума своих возможностей. Это естественная числовая артикуляция каждого сознания, заложенная генетически, то есть видовым образом, но при этом имеющая, конечно, в типологическом контексте свои возможные допуски, флюксии. Вот эти возможные, но непрожитые людьми, природой годы, месяцы, дни, часы, минуты, секунды складываются, суммируются как трофей, как добыча, становясь, как мы уже упоминали, пищевой базой гибрида. При этом реципиенты, субпаттерны, сами включены в паразитные потоки выкачивания человеческих сил, компенсируя свои затраты на выживание в гибриде созданием постоянных прецедентов социального абсурда; так создаётся энергемный поток принципа «домино», где каждое звено должно подавлять, опрокидывать нижестоящие звенья, определяя это смысловым мутационным образом понятием «вертикали власти». Таким образом, можно сделать общий вывод о том, что вирус принуждается к собственной жертве своей паразитарной длительности, своей собственной нерегулируемой природой симбионта. Но если расширить контекст его стратегии, то становится очевидной ситуация, где его квазисобственная длительность является ничем в сравнении с возможностью умерщвления самого «вьючного» как носителя эйдетического права на время. Иначе это можно определить как право любого исходно благого творения на имя своего шельта. Зло является узником времени, оно заключено в него принудительно, в отличие от наименованных, то есть благих субъектносодержащих видов, иначе говоря, тех, кто обладает гипотетичностью своей личной наименованности, пусть не всегда способной быть реализованной по условиям своего времени. Поэтому любая смерть подобного правообладателя приближает колонию к свободе от своей тюрьмы, то есть от времени, что является очевидным стратегическим приоритетом «легиона». Правда, вне времени произойдёт его аннигиляция, поэтому подобные «императивы» - не более чем фикция, но так далеко колония заглядывать не может.
Это «нормальная», естественная для паразитарной логики криминальная модель коммуникационно выраженного отношения квазигибрида ко всему, кроме себя. Патогенный нарциссизм является неотменимым фактором, детерминирующим и продиктовывающим ксеноморфу способ его «подключения», подсоса к нормальным, то есть конвенциально легитимным системам.
В субъектносодержащей природе паттерна сознания можно наблюдать системную дихотомию. У него классическим образом наличествует носитель - тело(сома) и носимое – душа (монада), хотя это определение работает условно, то есть исключительно во времени. Для многих и многих (и это их святое право свободы) подобное утверждение является спорным, но убеждение кого – либо в чём – либо ни разу не является задачей этого исследования.
В этой ситуативно элементарной феноменологии подобная технологическая системная дихотомия обусловливает необходимость в самой химерической институциональности; поэтому уже очевидность для любого тренированного сознания его собственной химеричности позволяет устанавливать и принимать наличие всей феноменологии химеры нагуаля как априорную инжиниринговую истину в предпоследней инстанции. И тем не менее можно снова, как и ранее, утверждать принципиальную целостность нагуаля, его внутреннюю автохтонную антигибридность как того, что осуществлено образами интеллигентного представления, то есть онтологической эйдетичностью его природы. Антропогенность не является частью исконной генетики зверя, напротив — это зверь является частью антропогенной онтологии. В звере нет и не может быть ничего чисто антропогенного, но в человеческом паттерне сознания зверь легитимно прописан химерически. Человечность в любых проявлениях, как внешних, так и психологических, коммуникативных, для сфинкса нагуаля - не более чем адаптивная, чисто декоративная дизайнерская возможность, предполагаемая как сущность лишь гипотетически, так как логос находится за пределами мышления зверя, присутствуя только в своём теневом гибридном синтезе «промельковой» компиляции. Зверь, повторимся, онтологически должен принадлежать к одной линии с антропогенной исторической памятью; они исходно, в своей фонематической топологии, должны составлять единство, которое не способна разрушить их локальная метафизичность частного, документально разнесённого опыта бытия. Поэтому в рамках химеры для зверя нет никакой технической необходимости входить в какие – либо личные отношения со своим же паттерном антропогенности: они и так, по сути, фонематическим образом единосущи (хотя при этом исторически, видовым образом, не единоприродны). Тело нагуаля является чистой энергемой поэзиса, поэтому он свободно скользит по границе софиологических «сред», создавая дипломатический прецедент своего представительства всей пентаде разума, каждый раз соответствуя эйдетическим стандартам всех её ипостасей. Более того, для гибридного синтаксиса понятие ипостаси технически вообще не существует; оно может быть актуально только для антропогенного лика в акцентуации его причастности времени.
Другое дело, что сама институциональность химеричности видового антропогенного сознания, его природа, действительно лишают регион субъективной субстанциальной целостности. Но само это положение паттерна в силу этого фатального фактора становится интригующе неопределённым, а значит, экстремально интересным именно возможностями своего «скольжения» в суггестивной метафизической синхронизации, то есть одновременно между двумя проекциями времени: и по экзистенциальному смысловому горизонту событий, и по трансцендентной видовой вертикали, где избранный нагуаль обеспечивает ключевой доступ к пентаде разума. Внутреннее гибридное время позволяет зверю перемещаться по путям, формирующим условия для отсыла антропогенной рефлексии к нему и от него. Это создаёт петлевой реверс фундирующих к основе запросов, источник которых вынужден располагаться для этого в суггестии своего абсолютного одиночества, в ничтойной потерянности ужаса страстного ожидания гипотетических ответов из нечтойности бесконечных возможностей хаоса, а тело, в свою очередь, при этом не позволяет «утонуть» в самом хаосе, играя роль специализированного «поплавка»: оно инициирует своё собственное «скольжение» по путям Кроноса.