Феноменология химеры. Глава 53

Глава 53. Софиологическая дихотомия сущности времени. Техническая апофатичность межличностной коммуникации антропогенного сознания с топологическим множеством всеобщей личностной наименованности. Нейтральность - не безразличие и не форма отчуждённости. Феноменология бесстрастия, атараксия.

Прежде всего, если речь идёт о виртуальности времени, то необходимо учитывать маркеры безусловной автаркии каждого момента времени, который паттерн сознания отслеживает как бытийный аналог прописанного договора о владении им, временем как таковым, со всеми вытекающими из этого владения временем своего бытия последствиями. Этим фатальным последствием является ситуация химерической двойственности, диктуемая субъектной основой подлинной сущности времени и виртуальностью его континуальных проекций. Но основа — это договор о возможностях. Остальное, принятые условности данного времени, — это детали. Как писал С. Кинг, время — это лицо на воде [75]. Пространство между стерильностью сущности и её же виртуальностью определяется трансценденцией, которая, по сути, всегда выполняла одну и ту же функцию софиологического лифта, создающего пустотную осевую суггестию, серую зону, ахроматическую пустынь бессознательного в качестве моста Чинват между ликами самой Софии, между её истинным и виртуальным образами, как между экзистенциальными топологиями виртуальных смысловых горизонтов континуальности, обладавшими и обладающими своей условной относительной наименованностью. Мера приближения к абсолютному идамическому имени определяет положение трансценденции в этой универсальной иерархии видового восхождения или дегенерированного нисхождения субъективных функций сознания.
Идам рода является проводником монады в усвоении ею своего месторасположения во времени и физических констант самого основорасположения признаков места, определяемого каузальностью как своё. Но сама родовая сущностная наименованность слишком велика для подобных локальных задач: она является хранителем своих генетических цепочек. Для своих коммуникаций она использует «нулевой» нагуаль, обладающий возможностями сквозного срединного медиатора. Нагуаль подобного типа обладает уникальной способностью сохранять свою независимую дионисийскую природу при любых движениях - как по горизонту событийной последовательности во времени, формируя ствол трансценденции родового древа, так и по горизонту экзистенции, создающей периферию «кроны» этого дерева. Это и есть свойство нулевой природы протовременных личностно - всеобщих наименованностей, как правило, скрытых от антропогенной субъективности в силу технической невозможности для неё подобного масштаба своей межличной коммуникации. Это техническая нейтральность, обусловленная спекулятивными факторами недоступности аутентичной интерферентной узнаваемости для возможностей антропогенного сознания в его ситуации времени; поэтому этот паттерн ни в коей мере не может ассоциироваться с какой - либо формой инфернального безразличия и отчуждённости, тем более что нейтральность не является формой этического или видового синтаксического отчуждения - это то, что может определяться исключительно в качестве технического протоколированного состояния. Таким образом, нейтральность является агрегатной формой состояния недоступности своей фонематической топологии памяти. В отличие от нейтральности, не имеющей никакого непосредственного отношения к этике и являющейся номинальным инжиниринговым аспектом недоступности, отчуждение как раз является фактором суггестивного выбора, который может подтверждаться логосом или им опровергаться.
Нейтральность является агрегатным, техническим состоянием сознания, его положением, которое не имеет к чувствам, как к возможному генезису подобного состояния, никакого отношения. Того же нельзя утверждать об отчуждении, не имеющем никакого феноменологического отношения к нейтральности по причине своей видовой принадлежности к реестру чувств. Нейтральность является техническим условием, а не аспектом суггестивного выбора состояний в пустыне — это аспект договорной фатальности, данной в аспекте закрытости своей синтаксической функции, что отличает её от отчуждения, не являющегося фатумом или любой иной формой детерминизма, а полагающего себя актом свободного выбора.
Существует феноменология, номинально, то есть только формально (не сущностно), соединяющая нейтральность и отчуждение. Это бесстрастие, возведённое в абсолютную степень, в атараксию как всеведущую мудрость, равным образом отличную и от безразличия, избранного в качестве позиции равнодушного отчуждения, так и от нейтрального субъектного статуса.
Нейтральность как состояние технического статуса определяет субъектное положение трансценденции. Её иерархическая вертикаль является принципиально эйдетическим феноменом, структурным системообразующим элементом пространственной организации бытия. Естественно, если говорить о пространственности трансценденции как о вертикальной проекции, включающей в себя «крест» времени, и об условной горизонтальной развёртке экзистенции - то есть о стилевой эпохальной компартиментальности, хранящей физические константы числового мира как договора о смысловой разрешимости понятийной стихии, - то и речи не может идти об евклидовой топологии длительности. Это пространство нелинейное, то есть метафизическое, а не числовое. Иными словами, это место, точнее, точечная и сохраняющая свою абсолютную точечную гомогенность местность, которую можно определить в условном антропогенном синтаксисе как эйдетическую форму интеллигентной суггестии, как область представлений апофазиса, где существует неисповедимая цифровая ноуменология внечисловых, псевдофонематических, околонулевых значений, формирующих сами представления. Событийность в привычном, то есть в антропогенном понимании этого слова, там отсутствует, если не считать, что она становится следствием этих процессов. То есть время создаёт то, что можно считать всей феноменологией событийности как таковой. Для сознания она сама по себе, то есть в качестве субъективной акциденции времени, является уже вполне вменяемой и поэтому тестовым образом эмоционально устанавливаемой в качестве раздражимости, являющейся альтернативой апофатической нейтральности, исключающей восприятие как таковое. Явленность раздражимости, то есть возможность обладания своей числовой статистичностью, предметной соматичностью своих форм (здесь присутствует необходимая понятийная, но не сущностная тавтология), определяет суггестивные маргиналии, то есть само подсознание, как расположенное под бессознательным, но при этом не в его абстрактно выраженных понятийных «краях» технического имени, как это классическим образом происходит с любой маргиналией.
Маргиналии суггестии альтернативны общему пограничному правилу; они расположены в своём особом положении, в месте местности, всегда равноудалённом от всех возможных условных границ пустыни, в абсолютном ахроматическом теневом сосредоточении, то есть в сердце скуки. Там, в этой метафизической точке свидетельствования экзистенцией антропогенного сознания в качестве свободно и всегда поэтически оправданного своим имманентным правом на свой избираемый смысл (что и создаёт, в том числе, не только эйдетическую мотивацию красоты мира, но и переживание красоты в её производной фиктивности значений, то есть в качестве индульгирующего поэзиса реципиентного оправдания зла), сознание закладывает всю последующую феноменологию самой технической возможности своего логоса, своей рассудочной институциональности внятия событийной стихии, то есть, по сути, самой предметной основы числовой событийной формы. Оттуда, из сердцевины пустоты скучания, исходит фактология либо нейтральной процессуальности, либо акцентуированного плана, то есть эволюционно или дегенеративно пересекающая субъектный регион. Это события, идущие во временной инверсивности к своим генетически избранным источникам, существующим уже за пределами тринитарной основы пентады разума. Рассудок компилирует миф из доступных ему в интеллектуальном реестре элементов, которые он же, отчасти иррационально (синтетически), то есть сверхлогически, атрибутирует в качестве высшего аспекта различающего ума. Миф как форма гибридного синтаксиса нагуаля, соединяет в себе подлинность исходной цифровой единичности (сущности) и стилевую компартиментальную декоративность субъективной формы спекулятивной виртуальности времени.
Квазигибридный феномен, по сути, классический бес, является субгоризонтальным типом химеры, который формируется за пределами пентады разума. Однако его, квазигибрида, полем деятельности прежде всего становится время как системообразующее основание горизонтальной проекции самой событийной стихии в её горизонте энтропии. Проникая в топологию времени, вирус автоматически теряет свою инфинитезимальность и бессмертие, оказываясь навсегда во времени, как в ловушке, создающей технически неотвратимые и уже неотменимые условия его смерти как паразита. Принципиальная неспособность паразита (квазигибридного типа химеры) к эволюции приводит его к вынужденному балансу на горизонте событий. Подобный тип компромисса является следствием того, что горизонт событийности служит для колониального типа сознания пищевой базой, источником его энергемной подпитки. Симбионт должен сохранять инфернальный баланс в горизонте своей событийности, учитывая гипотетическую опасность собственного уничтожения и, как следствие, выпадения в специфический ад коммуникативным образом разрушенных химер. Подобное происходит вследствие постоянного риска потери паразитом своего гибридным образом скомпилированного пищевого компонента в виде определённой части сознания или уже всего сознания, как это происходит с генерализированно – дегенерированным типом «вьючного» маргинального сознания (заметим, к слову, никогда не подсознания, не технически нейтральной функции суггестии самой пустыни скучания паттерна своего сознания). Здесь расположены понятные и очевидные риски обрушения всей ксеноморфологии, её контроля в материальной, карьерной стимуляции усилий паразитарного субпаттерна по поддержанию его собственного квазигибридного жизнеобеспечения, легализации, квазинормализации самих индульгирующих в сознании «вьючного» идей возможного осуществления его бытия как именно паразитарного; здесь же осуществляются стратегии окормления, то есть самого подбора обратной, дегенерированной нижележащей трансценденции, подбора кадров для формирования реципиентных пищевых цепочек в любой иерархии социума. Здесь неизбежно оказывается расположен собственный, безлично представленный ужас квазигибрида, его естественный страх перед справедливым возмездием, перед фактором возможного выбора его реципиентами, со всем колонизированным им сознанием, пути света, эволюционного пути своего усложнения, то есть выбора пути исихии своего сознания, который он, квазигибрид, всеми силами мотивирующего обольщения своей гарантированно осязаемой, тактильной, то есть доступной пальпированию, «успешности» пытается (и часто эффективно) предотвратить. Этот страх деструкции самой деструктивной основы связан с риском выведения условно массового или отдельного сознания из-под влияния квазихимеры. Соматическая «канва» горизонта событийности — это единственное место окормления квазигибрида, где он компилирует модели формирования зависимости антропогенного паттерна от собственного существования, хотя истина состоит в реверсивной концепции того, что это паразит всегда зависит от носителя, а не наоборот.
Здесь необходимо расширить терминологический список и ввести понятие субгоризонтальности, которое связано с местом рождения квазигибридов. Они появляются на вертикально нисходящей оси пентады, и место их рождения находится под ментальным уровнем поисковой системы рефлексии паттерна сознания. Мониторинговая интеллектуальная система, как и гибридные антисистемы, также в основном работает, по крайней мере на своём поисковом уровне, в системе редакторских «правок», то есть в ограничениях временного горизонта энтропии. Здесь, в суггестии разрыва непрерывности топологии времени (добраться до которого возможно, опять же, только по условиям времени и, значит, только через само время), и происходит встреча взаимоисключающих возможностей - контакт гибридных проекций сущностей в сознании паттерна. Это естественные риски времени, которые сопровождают бытие паттерна сознания в любом его аспекте, так как через ментальные программы химера квазигибридного типа – вирус - может проникнуть в любой меональным образом инверсированный во времени, софиологически явленный аспект пентады, создав там свою временную «каверну».  Естественно, вирусный гибрид, будучи, по сути, знаковым внесубъектным феноменом, не может буквально соединиться с эйдетической основой вертикальной проекции пентады разума. Его возможности трансценденции ограничены дионисийским видовым реестром сущностей, являющихся потенциальными проводниками логоса в хаос чувств. Буквально войти в триипостасный аспект пентады разума на псевдосубстанциональном уровне своего беспамятства симбионт не способен, но создать зеркальный аналог, антипентаду (антитотем), он может и, при соответствующем запросе оправдания мотивации большинства форм ненависти, делает.
Ненависть, как и любое чувство, исходно опирается на нечто, что ею самой, по сути, не является, - на нейтральную топологию принципа отрицания, который формирует во времени специализированный им аспект угроз выживанию. В хаосе ненависть — это безличное чувство в форме его, хаоса, абстракции. Абстрактность хаоса проявляется как принципиальная безличность морфем его синтаксиса. Немотивированная ненависть определяет себя как технический протокол эйдетического вакуума, выступающий в роли эмоциональной основы, скрыто создаваемой экзистенцией для себя и своей последующей логической понятийной объективации во времени. Это чистая стихиаль, олицетворяющая собой знак (смысловой сигул) в аспекте хаоса, являющийся нейтральным паттерном топологии этического интеллигентного отрицания. Но здесь необходимо чётко понимать характерологию того, что здесь определяется знаком хаоса. Знаковая система хаоса является реестром стихиальных живых морфем, то есть сущностей. Суггестивный интеллект животных использует подобный синтаксис, поэтому он всегда целостен и не нуждается в операционной логике выражения своего непосредственного отношения. Механизм событийной атрибуции животных логичен, но, конечно, построен совершенно иным образом, чем работает логика антропогенной рефлексии, поэтому в ареале своего природного обитания зверь всегда чётко и объективно диагностирует факторы угроз. Строго говоря, в хаосе как таковом нет места ненависти, её там нет в антропогенном понимании этого слова, но есть принцип отрицания, создающий топологию в качестве силовой основы определённого характерологического, то есть субъектного основания для ненависти как мотивированного антропогенного основания. В мире Пана работают непосредственные, предельно оптимизированные аспекты, создающие адресно направленную мотивацию выживания зверя. Но при этом животные, по сути, не способны ненавидеть, потому что ненависть является извращением формы страха. Животные боятся и отрицают без ненависти, но в ярости. Только антропогенное сознание способно генерировать ненависть на основе того, к чему животное не способно; человеком это чувство может компилироваться вообще без объективного основания, то есть не просто на общих феноменологических основаниях виртуально, что является всецелым и неотменимым стандартом ситуации времени для всех видов, а фиктивным виртуальным образом, не создающим никакой классической системы двойного отрицания, а только личным образом интенсифицирующим патологию своей мотивации из первичного линейного дионисийского аспекта отрицания. Поэтому запрос антропогенной ненависти, исходно лежащей в своём нейтрально -модифицированном виде хаоса, для антропогенного сознания всегда требует своего логического оправдания. И чаще всего подобное оправдание, даже если оно является делирием и насквозь шизофренично, находится.
Конвертация дионисийского отрицания в ненависть производится через перезаписывание фонематической топологии антропогенной памяти. В зависимости от ситуативного контекста, от сценария, ненависть может иметь объективированный генезис, а может его не иметь и основываться на чисто ксеноморфологической перезаписи синтаксиса, то есть на переформатировании рассудочного содержания интеллектуальной, накопительной функции сознания (здесь понятие интеллекта используется безотносительно горизонта его оформленности, то есть чисто акцидентально, потому что своим интеллектом, своим понятийным ареалом обладает даже сознание криминального маргиналитета, полностью клиническое по своим функциям). Антинагуаль лежит симметрично под горизонтом событий, в точке, зеркально отражённой от нагуаля, где топология экзистенции является нулевой отметкой для этой пары антагонистов. Горизонт, хранитель своего, специфически связанного с ним нулевого нагуаля, то есть топос гибридного поэзиса, отправляет свою специализированную, то есть опять же гибридную функцию именно тем, что создаёт возможность опоэтизирования всей возможной смысловой артикуляции, предоставляемой экзистенцией. Это место формирует точки «перегиба» лагны, метафизику места как местности расположения суггестии выбора всех форм, апеллирующих к смысловым паттернам бытия, перехода от нагуаля пентады, годового нагуаля в авестийской системе тридцатидвухлетнего календаря [71], к его инфернальной квазикопии, так же прописанной в этой тридцатидвухлетней кратности. Именно момент применения поэзиса является точкой начала и окончания всей условной процессуальности выбора, не требующей для этого числовой функции времени. Здесь не надо путать мгновение окончательного приглашения поэзиса как акта, подтверждающего завершение мотивации смыслоузнавания, с предварительной преамбулой, способной обладать любой неопределённой длительностью. Иными словами, не надо путать само мгновение легитимизации своего смыслового самоопределения с предварительным «перебором» поэтических аспектов самого избирания. Возможности горизонта событийности вполне способны охватить любые вертикальные проекции пентады разума. Исключением здесь является приватная апофатическая субъективность, то есть интеллигентные аспекты эйдоса. В идеале способность к восприятию как мгновению внятия раздражимости в качестве своей приводит к тестовым актуализациям эмоционального раздражения (то есть к эмоциям как таковым). Таким образом, восприятие является процессом конвертации нейтральной функции раздражимости в её имперсональном фоновом аспекте (в игнорировании сознанием) в вызванную этой горизонтальной проекцией реакцию исходно анонимного раздражения как появления сугубо личной фактичности отношения заинтересованности в узнавании каузальности запуска самой этой конвертации.
Квазигибрид так же стремится занять весь возможный срез трансцендентной вертикали; говоря иначе, он стремится заполнить собой всё условное «сечение» экзистенциального горизонта, перекрыть любые пути воздействия пентады разума, особенно её срединной ипостаси, эйдетического Логоса, на сам горизонт бытия и сознание антропогенного паттерна. В горизонтальной структуре экзистенции, во временности того, что антропогенный вид привык считать своим миром, есть свои внутриграничные переходы и субуровни. На высший тринитарный уровень энергем разума и бинарного ума-логоса квазихимера проникнуть не может, но на «нулевой» уровень нагуаля, на технические протоколы нейтральности суггестии, на личные инверсии хаоса подсознания, на его архетипы она вполне может воздействовать. Тут она может работать, пытаясь заменить их своими креатурами. Разум и первая граница эйдетического аспекта ума-логоса в силу своей принципиальной цельности для неё неуязвимы, но на «изнанке» ума, в его внутренней границе горизонта энтропии, где его информация наиболее близка миру форм самого горизонта, где начинаются родовая программа и расовые архетипы, вирусной атаке подвергается сама империя чувств, хранящая эти свои чувства в гибридной синтаксической форме своего имманентного понимания красоты; антропогенная химера сознания может развернуть свою силу в свою уязвимость, в свою слабость. Химера может быть подменена квазигибридом. Сфинкс нагуаля, являясь стражем порога специализированной триипостасности функций антропогенного разума во всём их целом, включающем в себя и рассудок, и его основу в виде интеллекта, и, самое главное,  конечный аспект различающего ума, ограждает самое уязвимое место пентады разума - свой собственный синтаксис «нулевой» точки нейтральной топологии горизонта, свою гибридность, где соприкасаются лики Софии, где геральдическая мифологема зверя начинает воплощаться уже не на уровне первичных локаций его стихиального разума и хранящихся там идеальных конвенций, как прописанных протоколов монад, их шельтов, программных логосов, а на уровне горизонта их проблематически антропогенного числового воплощения.
Теперь можно определить место паттерна сознания в контексте типологии владеющих им химер, их природу и особенности феноменологии - по сути, столь же специализированно цельной, долевым образом эйдетичной, но при этом обладающей своим уникальным кодом стремления к единству. Здесь шла речь о «нулевом», нейтральном синтаксическом «шве» гибридного сознания сфинкса нагуаля, о горизонте, определяемом как полуантропогенный и полузвериный горизонт бытия химеры сознания. И в связи со всем этим возникает проблема самой химерической нормы как соответствия любому из этих горизонтов гибридной сопричастности, как бытию внутри его собственных конвенциональных границ. Но здесь пока не определялась специфика феномена химеричности самого сознания антропогенного паттерна в контексте понятия нормы. Мы рассматривали положение паттерна сознания антропогенного вида как захваченного химерой, как части химеры. Эта захваченность объясняется положением сознания во времени, где существуют крайние, экстремально трансцендентные примеры проводников в хаос, формирующие соответствующее своим геральдическим мифологемам сознание. Подобная видовая экстремальность на самом деле встречается не так редко, как может показаться на первый взгляд.
Особенностью гибридной химеры является способность находить «изнанку» швов субстанциональной сопричастности, границ стыковки того, что обладает хотя бы относительной цельностью, границ компонентов любой системы, находящихся, как это происходит в антропогенном контексте, во взаимной обусловленности. Химера антропогенного сознания поднимает реликтовый слой своей метафизически отнесённой от любого антропогенного «здесь» и «сейчас» памяти зверя. Это означает, что история любого антропогенного сознания создаётся неисповедимыми видовыми аспектами присутствия, что позволяет химере апеллировать практически к бесконечному тотемическому ареалу, имеющему единое субстанциально историческое основание документального свойства. Иначе сама химерическая репродукция была бы технически невозможна. В этой области сознания невозможно апеллировать к иносубъектной топологии, потому что для формирования симметрии полноценной химеры, являющейся категорическим требованием, нужен монотонный топос одного шельта, необходимы взаимопреемственные имена единой генетической наименованности, без которой невозможно обладание поэтическим гибридным синтаксисом, способным продуцировать себя в теневой «промельк» единой природы; поэтому, повторимся, здесь иносубъектный опыт становится бессмысленным. 
Любая система конвенционально задаёт масштаб собственной детализации, то есть того, что будет считаться в ней целостным, а что останется вторичными фрагментами, коммуникативными и медиативными аспектами, соединениями и деталями. Это не значит, что сами подобные компоненты не могут быть при необходимости рассмотрены как внутрисистемные композитные подсистемы, в свою очередь делимые на свои числовые кратности, и так до энергематической потери числовой формы, до предела делимости любой сверхсистемной целостности. Но смысл бытия в пределах горизонта определяется кратностью, числовыми отношениями и пропорциями любых составляющих любой целостности. Без предварительного определения этой масштабной сетки невозможен ни базовый исходный код развёртки времени, ни его условная кратность, ни астральный алгоритм. Собственно, сама типология, геном фонематического регионального горизонта (то есть сущность во времени), определяется на уровне парадигм разума по числовому коду соподчинённых масштабных кратностей того, что может быть собрано как целостность без потери структурного единства. Этот итоговый синтез называется эйдосом, ликом бытия.