Феноменология химеры. Глава 48

Глава 48. Феноменология виртуальности. Поэзис утверждения и поэзис отрицания. Симбионт как форма ксеноморфологической псевдонаименованности. Феноменология виртуальности как числового значения экзистенциальной смысловой функции. Иллюзорность как мера виртуальной интенсифицированности. Число как критерий интенсификативных измерений. Уродство как числовой максимум интенсифицирования иллюзорности. Красота как числовой минимум интенсифицирования иллюзорности. Понятие допуска формы.

В самом основорасположении цифро – числовой основы гибридного синтаксиса сфинкса нагуаля закладывается фундаментальная проблема виртуальной феноменологии. Поэзис всеприсутствует, но между элементами химеры существует разница в отношении к его участию. Поэзис хаоса проявляется в форме чувства. Чувство определяет состояние себя как определённое содержание. Таким образом, красота содержится в региональной топологии чувства, являясь тем, что связывает цифровой гомогенностью фонематическую статистику его имени. Имя чувства идентично смещённому относительно его имени - имени его логоса, без которого чувство не может обрести понятийную симметрию операционной завершённости. Поэзис является истинным «клеем» бытия, связывающим любые характерологии чувств, их ритмологические потенциальные направленности к своему логосу. В этом контексте поэзис синтаксиса зверя нагуаля и поэзис антропогенного логоса совпадают, потому что поэзис цифровым образом един и всегда совпадает сам с собой. Однако во времени он создаёт различные направленности к себе самому. Существует поэзис эйдетического утверждения и, соответственно, в экзистенции, как хранительнице смыслов, не может не существовать гипотетически возможного поэзиса отрицания, потому что вне поэзиса, вне своего оправдания своим пониманием смысла красоты, ничто не существует мотивационно. Мотивация, осознающая свой поэзис как применяемый нелегитимным образом, отказывается от подобной логики истолковывания красоты, и такой логос возвращается как несостоявшееся искушение обратно в свой поэтически завершённый знаковый аспект экзистенции, в состояние латентного указания на себя как поэтически возможного оправдания зла. Поэтически возможное оправдание зла, совершаемое в состоянии осознанности, может быть определено как вероучение зла, то есть как гнозис. Если эта форма осознанности формирует концепцию оправдания, то здесь можно утверждать наличие феноменологии уродства. Любые формы мироотрицания являются, при условии их аналитического оправдания, семантическими квазиморфемами. Это понятийные псевдоформы или, иначе говоря, квазипонятия, то есть симбионты. Вне поэзиса зло существовать не может: одним своим присутствием поэзис формирует магическую оболочку своей привлекательности. Располагаясь во времени, но при этом не будучи субстанциально с ним связанным, поэзис определяет мотивацию привлекательности для любого апеллирующего к нему логоса и хаоса чувств. Функция осознанности способна рефлексировать привлекаемый антропогенным сознанием логос поэзиса, используемый как эйдетически естественный или как альтернативным образом реализуемый нелегитимно. Проблема существования этих равнозначных возможностей заключается во времени, в его числовых субъективных интенциональных формах. Если эйдос осуществляет свои представления интеллигентно, то есть цифровым образом, то время, являясь единственным местом реализации смысловых понятийных возможностей экзистенции, формирует свои интенции как числовые формы своих представлений. Таким образом, экзистенция оказывается в суггестивной медиации между интеллигенцией и временем; точнее, она прокладывает свою топологию смыслов в межличностном «шве» софиологической нейтральности. Сама акциденция нейтральности является частью технического протокола обеспечения свободного доступа антропогенного сознания к смысловому реестру экзистенции. И этот доступ, конечно, в своём специализированном виде, обеспечивает химера нагуаля, определяя себя как нейтральный теневой поэтический топос. Эта форма нейтральности определяет смысловую феноменологическую равнозначность избираемого, где сама эта форма равнозначности гарантируется поэзисом сопровождения любого избранного, вплоть до возможного отказа от того, что было избрано. Но даже признание уродливой патогенности своей позиции происходит поэтически. Поэтическая равнозначность не является аспектом морали или какой – либо иной оценочной формы, и, тем не менее, осуществляя выбор с помощью поэтической привлекательности, субъективность самого избираемого оказывается в горизонте абсолютной виртуальности любого происходящего. Это происходящее для подобной коннотации должно быть обусловлено временем, то есть обладать точкой отсчёта от условного чистового горизонта. Таким образом, время всегда создаёт привязку к себе, если подобная «плацента» имеет смысл и для другого игрока. Когда речь идёт о феноменологии виртуального, то необходимо чётко понимать: виртуальность формируется именно числовыми формами. Здесь не следует путать саму виртуальность как свойство, обеспечиваемое временем, и иллюзорность, не имеющую отношения к числу как таковому. Для самой виртуальности иллюзия является подлинностью, её формой аутентичного бытия именно в аспекте двух форм, равным образом обладающих виртуальным характером - виртуальностью иллюзорности, не имеющей возможности предметного подтверждения. Виртуальность обеспечивается временем, и, соответственно, возможной она становится только во времени. Эйдетическая легитимность иллюзорности является формой осознанной виртуальности всего происходящего во времени. Виртуальный характер времени признаётся во всей своей фактологии, поэтому иллюзорность рассудочности, в том числе, является следствием этого признания. Исходя из общей виртуальной причастности к числовым переменным, смысл так же воспринимается либо как виртуальным образом интеллигентно представленный, либо как экзистенциально представленный в своей знаковой автохтонности. При этом обе альтернативы равным образом апеллируют ко времени как к хранителю пустыни. Виртуальный означает искусственный, то есть принадлежащий к классу артефактов, что полностью соответствует природе субъективного времени. Поэзис является якорем спасения и одновременно якорем проклятия, в зависимости от характерологии избранного. Но в любом случае, что бы ни было избрано, оно избирается как виртуальный топос реальности. Здесь не производится манихейской попытки уравнивающего отрицания блага и неблага; проблема заключается в том, что поэзис любого чувства идентичен сам себе при всех его спекулятивных аспектах логического вовлечения. Сам по себе поэзис идентичен Идаму, которому нет необходимости в постоянном молитвенном подтверждении своей лояльности эйдосу. Логос автосохранения сознания снова и снова создаёт автохтонные аспекты, способные выдерживать длительные условия эксплуатации. Это подтверждение принципиальной виртуальности как процесса запуска искусственной мимикрии под то, что хранится в глубинной памяти. Таким образом, существует подлинно виртуальная иллюзорная аутентичность, то есть легитимно пропорционированная истина в условиях бытия, где само пропорционирование выражает юридическую меру относительности, то есть цензурируемого участия сознания в смысловой сущности (другими словами, в имени сущности), и есть подлинно виртуальная ложная иллюзия симбиотического бытия - подмена логоса понятия о его чувстве субъектного присутствия. Ложные иллюзии во времени не способны перестать быть виртуальными, что создаёт технические ограничения возможностей их мимикрии под виртуальность подлинной иллюзорности. Подлинность есть аспект виртуальной юридической аутентичности. Во времени, как хранителе интенционального генезиса виртуальной подлинности, ничего невиртуального существовать не может. Но подлинная виртуальность ложной иллюзорности создаёт взаимное отрицание логоса и его субъектного фонематического основания - памяти чувств о самих себе (исторической акциденции хаоса) и остаётся самой собой – индульгированным, лабораторно выращенным синтетом, искусственно удерживаемым во времени в качестве паразитарно - императивной истины. Время является хранителем эйдетической условности бытия. Оно определяет программный код допуска всего реестра сознаний сущностей до своей субъективной интенции. Пунктуативным спонтанным переходом, точкой разрыва во времени универсалии подлинной виртуальности является дисциплинарный аспект «бусидо» - удержание сознания во внимании к эйдосу под давлением ужаса экзистенциального присутствия. Заботой инжиниринговых протоколов времени, определяющих его непосредственное долженствование твари, является сохранение в себе, то есть во времени, подлинной виртуальности как истинной иллюзии. Эта ситуация определяет собой «решку» (необходимость решений), оборотную сторону: – виртуальная симметрия, условность меры допущения к первоимени как смысловой понятийной сущности, формирует риски гностицизма, манихейских форм фрагментарного или тотального отрицания всей экзистенциальной институциональности, самой феноменологии смысла во времени – и, следовательно, отрицания смысла самого времени, вне которого эсхатологические видовые чаяния останутся неосуществлёнными.
Виртуальность является субстанциональной основой числового фатума интенций времени; она обеспечивает равнозначность свободы определения любого избранного и смысловым образом мотивированного паттерна смысла. В данном случае виртуальность является аспектом нейтральной взвешенности региона сознания, свидетельствующего собою эту виртуальность. Виртуальность обеспечивает режим иллюзорности любого смысловым образом избранного как в его положительной комплиментарности, так и в его положении полного отрицания. Виртуальность отлична от иллюзорности тем, что является основополагающим стандартом акциденции бытия в его целом во времени как субъективно - частном. Субъективно - частное время своей теневой виртуальностью обеспечивает антропогенное химерически - частное, как равным образом иллюзорное; но если иллюзия — это субъективно верифицированная субъектная виртуальность, то иллюзорность рассматривается как частный случай виртуальности меры индивидуально воспринятого как иллюзия. Аутентично воспринимаемая субъективность времени определяется как виртуальность, то есть как иллюзорная дихотомия возможностей. При этом интеллигентная иллюзорность легитимности оказывается таковой не в силу своей свободно избранной аберративности, как это происходит с нелегитимной иллюзией, а в порядке сохраняющейся цензурирующей функции времени. Это означает, что легитимность иллюзорности является причиной и следствием естественных виртуальных ограничений, налагаемых временем на сознание, потому что никому и ничему, воспринимая легальную часть общедоступной истины во времени, невозможно оставаться частично виртуальным, точно так же как в контексте эйдетического бытия невозможно быть частично истинным. Между виртуальностью блага и неблага, тем не менее, существует качественная разница. Благо не только признаёт виртуальность своего бытия относительно всей софиологической полноты смысла экзистенции во времени, оно стремится и страстно стремится к постоянному преодолению этого колоссального разрыва хотя бы в том минимуме (а относительно апофазиса всё является минимумом) возможностей, который ему дан. Это страстное стремление к постоянному преодолению разрыва с софиологической исповедимостью истины является эйдетически данной формой самой этой исповедимости. Таким образом, саму форму софиологической исповедимости можно определить как кшатрианскую пассионарность «бусидо» и как сверхпассионарность, если речь идёт о пятой генерации святости. С другой стороны, неблаго видит свою стратегию окормления в том, чтобы тщательно скрывать от потенциальных жертв (а оно относит к этой категории абсолютно всё) свою виртуальность. Сокрытие виртуальности как фундаментального основания бытия во времени может служить целям гипнабельного воздействия на сознание намеченной жертвы (еды). Подобное внушение с помощью теневого суггестивного ключа ужаса, в попытке его номинального избегания, разворачивает всю сценографию скучания. Стратегия выбора номинального избегания ужаса суггестии блокирует логос сознания в его возможностях создать терапевтический «коридор» профилактического понимания причин своего положения в суггестии. Симбионт виртуозно отделяет феномен страха от его объектовых причин, замыкая это тотальное чувство в рамки субъективной эмоции отношения как отрицания и избегания любой ценой. Для спекулятивного сознания этим симбиотическим поводом к одержанию становится неатрибутируемость состояния своего ужаса; для эльфийского сознания фаустовского типа подобным стимулом становится то, чего оно боится больше смерти своей души, - бытие в состоянии собственного трюизма, ассоциирующееся у этой доминации (и совершенно аберративно ассоциирующейся) с собственной бездарностью. Страх собственной банальности, страх по Ф.М. Достоевскому своей «умной посредственности», бытие в состоянии трюизма – это великий ужас любого Ренессанса. Романтические герои категорически отрицают скуку, они отрицают её вплоть до суицида как аспекта, который, как они полагают, избавит их от скуки бытия и станет в их одержимом сознании неоспоримым доказательством их неординарности. Поэтому сознание этого типа (а оно способно «прорасти» и дать соответствующие плоды в любой субъектной доминации) отрицает не просто скуку как состояние, оно отрицает саму её феноменологию, естественно, по причине её полного профанического непонимания. Ужас перед скукой, перед ахроматизмом того, что определяется как будни, как повседневная монотонность, как рутина бытия, закрывает собою страх перед первой и второй смертью. Подобный ужас, рождающийся из страха перед ассоциируемой с собой скукой, в конечном итоге и порождает «Фаустов». Таким образом, благо и неблаго различны своим отношением к базовым константам времени, к той неизбежной условности, которая ассоциируется с правовыми аспектами мер понятийного допуска сознания ко всему ареалу смысловой софиологической исповедимости. Имя понятия, его терминологический маркер, является превентивной мерой удержания сознания в рамках закона самого времени. Во времени сущности даны либо терминологически, либо корпоративно – личными именами. Имя во времени уже само по себе является основополагающим фактором налагаемых ограничений.
Поэтому термин, само понятие «виртуальности» становится аспектом, создающим краеугольное основание проблемы выбора, заключающегося либо в признании самой виртуальности как акцидентальной спецификации времени, что само по себе не становится манихейским оправданием тотального отсутствия смысла, а лишь фактором вызова того, что требует своего посильного или непосильного преодоления, либо оно становится основой оправдания своего гнозиса (мотивационной равнозначности, нивелирующей благо и неблаго, где благо, естественно, побеждает и становится единственным критерием индульгирующей себя рефлексии).
Не существует виртуальной относительности как виртуальной меры: она либо полностью есть, существует в реальности, поэтому таковой и может называться, либо её не существует, и топос становится летально полностью подлинным. Полная подлинность определяется законами существования самой летальности, в аспекте условий снятия виртуальных протоколов. Поэтому колониальная особь (легион) продёргивает этот принцип, создавая манихейский массив суррогатной логики, исключающей факт признания того, что за компартиментальным декором субъектного паттерна времени, за расписной «тканью» бытия, пусть вынужденным образом и сокрытого в своём виртуальном аспекте, расположены приводные эйдетические механизмы подлинности, интеллигенции, области представлений эйдоса, которые сами по себе, в своём автохтонном статусе, апофатически аутентичны. Это классический триггер летальности, который может быть разрушен лишь стилем «бусидо», возможностью контролируемого пребывания в оксюмороне невозможной суггестии своей собственной пустыни скучания. Таким образом, положительно комплиментарная иллюзорность остаётся легитимной, то есть допущенной по условиям времени эйдосом, только при условии сохранности общей контекстуальной виртуальности. Это же условие сохраняется и для отрицательно комплиментарной тестовой регуляции, которая на условиях свободы избирания экзистенции определяет свой патогенный асимметричный дисбаланс как состоявшийся псевдопонятийным образом. Псевдопонятия составляют квазимена, являющиеся симбиотическими оболочками, фиктивными формами проникновения в сознание, принимающее их за понятия эйдетического смысла. Иначе говоря, – фантом является симбиотической паразитарной ксеноморфемой, смысловым и текстуальным образом не существующей в качестве написанного имени. Ещё короче, фантом является кажимой наименованностью. Можно сказать, что виртуальность исключает само понятие меры, а иллюзорность, напротив, строится именно на уникальности своей, каждый раз беспрецедентно проявленной, субъективной меры доверия. Смысл по самому своему производному статусу отражает время как единственно возможную топологию своего понятийного разворачивания. В ситуации времени смысловой функциональный максимум состоит в достижении сущностного понятийного единства субъектной фонематической топологии регионального чувства понятия, то есть его виртуальной основы, и логоса, определяющего состояние подлинной иллюзорности понятийных границ. Виртуальность фонематической основы чувств проявляется в самом хаосийском стандарте их топологической наименованности. Имена во времени создают для себя основорасположенность собственной виртуальности. Заметим, что виртуальность наименованных корпоративных форм, будучи искусственно созданной, не является иллюзорной. Имена видовых шельтов, сам монадологический геном, являющийся программным обеспечением монад во времени, виртуален в силу своего вынужденного вовлечения в саму субстанциальную субъектность времени. То есть, по сути, — это вовлечение в терминологическое имя времени, в виртуальность его относительно себя собственной субъективности. Сам креационистский принцип, сама сотворённость, определяет себя даже идамически в своей для себя аутентичной подлинности как виртуальный относительно апофазиса аспект бытия. Поэтому проблема виртуальности неразрешима на уровне начала самой онтологии, но она должна быть разрешимой по отношению к вторичному тавтологическому аспекту виртуальности, то есть она должна быть решаема относительно собственной относительно себя и по отношению к себе виртуальности. Если рассматривать первичный исходный аспект апофатической виртуальности бытия, то осознанность, понимание подобного прецедента как именно виртуального создаёт предпосылки другого понимания, понимания природы того, что ранее здесь определялось как подлинная иллюзорность. Если исходить из ситуации универсального принципа правообладания свободой логического истолковывания своего поэзиса, лежащего в основе любого чувства, то подлинная иллюзорность так же, как и иллюзорность ложная или иначе фиктивная, при всей кардинальной разнице своего смыслового содержания, - легитимны обе. Поэзис чувства является его сердцевиной, онтологическим интеллигентным основанием его сущности. Это то, что переживал сам эйдос в момент своего конкретного представления, то есть это то, что останется навсегда во всех логических понятийных судьбах чувства как такового. Поэтому переживание своей исходной виртуальности является аспектом признания своей автохтонной подлинности, создающей предпосылки понимания своей природы во времени как подлинно иллюзорной. Подлинная иллюзорность определяется временем как рецепция своей апофатической виртуальности. Апофатическая субъектная виртуальность, в свою очередь, в сокрытой форме своего поэзиса является основой самого субъектного оправдания, раскрывающегося только в подлинности своей субъективной иллюзорности. Симбиотическая форма в своей собственной документальной основе полностью лишена какой – либо поэтической формы своего синтаксиса. Если определять ксеноморфологему как таковую, то есть то, что она из себя представляет в своём исконном партикулированном виде клона особи, в своём конечном статусе завершённого инфернального партеногенеза, то это ненависть в своём абсолютном значении. Акцидентально абсолютное значение этой ненависти симметрично абсолютной любви Господа к своим творениям. Оба эти чувства не имеют свободы выбора, они на фундаментальном уровне своего генетического расположения безальтернативны. Господь не свободен единственно возможным для себя образом: Он не свободен в Своём отношении к Своим детям, в то время как дети вполне свободны относительно Его самого. И эта свобода сознания относительно признания или отрицания своего Отца также является аспектом Его отношения к Им созданному. Особь так же не свободна в своих чувствах абсолютной ненависти ко всему, включая в это значение и свою собственную приватную ненависть к себе, психопатологически замаскированную под нарциссистический солипсизм своей мотивации. Отсюда можно сделать вывод о диссоциативном расстройстве особи, своим сознанием пребывающей сразу во всех своих отпочковавшихся паттернах. Они отпочковываются и, в отличие от дионисийской нормы процессов партеногенеза эйдоса, никогда не получают собственного сознания. Их автохтонность – ложная иллюзия свободы, на самом деле полностью находящаяся под контролем колониальной единичности. Понятие инициативы здесь полностью исключено. Но в этой ситуации необходимо оговориться. Есть клишированные клоны особи, стерильные симбионты, мулы, то есть буквально аутентичные особи паразиты, и есть те, кого можно определить как агентов влияния. Это те, кого Д. Андреев в своей пророческой «Розе мира» [34] определил как дьявольское человечество. Их природа, конечно, была модифицирована, связь с Идамом полностью пресечена и заменена каррохом, суррогатной плацентарной коннектацией с Ариманом, но им, тем не менее, оставили определённую свободу инициативы, извращённый дар Господа. Поэтому, следуя логике «Розы мира» можно сказать, что существуют два паразитарных типа инфернального сознания: есть те, кто здесь определяется как плод номинального мультиплицирования сознания особи, как стерильное, исходно генетическое зло, и есть Иуды, Фаусты, которых не отмолили ангелы, которым оставлен жёстко лимитированный и контролируемый «творческий» простор для их бывших компетенций. Здесь само понятие иллюзорности связано не с основой, в том числе и своей апофатически виртуальной субъективности, а именно и исключительно с химерическим контекстом своей безусловной ограниченности цензурируемых временем возможностей смыслового полагания экзистенции. Достижение всей полноты экзистенции возвращает субъективность из её положения обусловленной зависимости от времени в подлинное состояние апофатической виртуальности, потому что апофатическая подлинность является акциденцией Св. Троицы, то есть тем, что технически представляется либо ипостасно, то есть с учётом подлинной иллюзорности положения рассудка во времени, либо внеипостасно, то есть в форме единственного исторического прецедента в акте боговоплощения Слова. Таким образом, подлинная иллюзорность, как форма химерической функциональной ограниченности во времени, является технологической тавтологией, вторичным аспектом виртуально – апофатической подлинности Идама. Или иначе: феноменология подлинной иллюзорности является тавтологической рецепцией исходной идамической подлинности как подлинности виртуально – апофатической. Соответственно, феноменология фиктивной иллюзорной подлинности, или ложной иллюзорности, опирается на суггестивное, то есть перешедшее из состояния своей аберративной имплицитности в положение диссоциативной имманентности, понимание своей апофатической подлинности. Состояние антропогенно – апофатической идентичности вызывается ксеноморфологической стратегией сокрытия диссоциативного положения сознания «вьючного». Говоря иначе, принцип антропогенно – апофатической подлинности является однозначной акциденцией симбиотического присутствия, то есть симптомом одержимости; он является основой всей концепции романтизма, в свою очередь имеющего очевидный ренессансный генезис в идеях антропогенной богоравности. Виртуальность создаёт эффект «связывания» временем, потому что сама топология виртуальности ограничена субъектностью самого времени. За его терминалами виртуальность перестаёт иметь смысл, потому что она создаётся самим смыслом, точнее возможностями форм его числовых верификаций. Смысл может быть придан любому чувству в качестве его легитимно истолковываемого логоса; поэтому эта свобода понимания смысла красоты, исключающая одновременное понимание того, что красота сама по себе является смыслом и не нуждается в какой – либо экзегезе, создаёт сам виртуальный эффект. Таким образом, именно экзистенция является инициатором виртуального положения сознания во времени, а само время всего – лишь обеспечивает инструментальные возможности виртуального бытия, опять же по причине невозможности этой континуальности вне времени. Число обеспечивает то, что можно определить как допущения формы. Допущение форм позволяет существовать числовым аналогам и красоты, и уродства, причём не в спонтанном пристрастии субъективного истолковывания, а в абсолютных математических значениях номинала пропорциональности эйдоса, в его «золотых» сечениях или в допуске математики уродства, позволяющей существовать в максимальных от этих сечений отклонениях. Виртуальность расположена в этих числовых допущениях форм, выход из которых с любой стороны уже несовместим с возможностью функциональности своего бытия во времени. Очевидно, что существует числовая амплитуда значений, говоря иначе, артикулированная детерминация форм, несовместимых со временем. Подобная несовместимость рождается либо в силу наличия красоты, выходящей за возможности времени удерживать её в себе, либо в уродстве, которое выносится из своей мимикрии в свою непосредственность, в стерильный симбиотический аспект своего аутентичного присутствия. Виртуальность полностью коррелирована со временем, его субстанциальность полностью гарантируется техническими протоколами времени, его числовым ресурсом. Институт химеры обеспечивает коннекцию цифровой топологии хаоса с его фазой латентного залегания экзистенции в массиве чувств и числового аспекта меры, обеспечивающего топологию открытой фазы экзистенции в бытии рассудка. Таким образом, вне времени виртуальность существовать не может по причине абсолютной понятийной «прозрачности» эйдетического присутствия разума, не нуждающегося в числовой артикуляции своих значений или, иначе, сущностей. Мир Предстояния находится в ситуации абсолютного всеведующего связывания, исключающего присутствие экзистенции со всеми её допускаемыми смыслами. Это бытие, где поэзис присутствует непосредственно, то есть вне какой – либо своей потребности в пустыне своей суггестии и вне наличия соответствующих служб технического сопровождения в виде единственно возможных способов бытия в ней, таких как синтаксическая гибридность. Поэтому вне времени свободы не существует, но там нет и симбиотического рабства. Виртуальность не существует в фазе своей фиктивности или ложности; она не иллюзорна, а вполне реальна. Это единственная подлинная реальность, данная сознанию во времени; собственно, виртуальный канон бытия и есть то, что определяется как реальность. Она принципиально внеметафизична в своём топологическом региональном единстве, но при этом создаёт метафизические предпосылки своего континуального преодоления. Именно на признании реальности как виртуальной топологии основано понятие легитимной истинности иллюзорности. Потому что для антропогенного сознания виртуальность в аспекте её онтологической креационистской субстанциональности можно видеть исключительно субъективно, и видеть её можно только как в любом случае легитимизированную именно этой истинной виртуальностью иллюзорность. Понимание виртуальности как фикции, то есть отрицание её подлинности, является основой любой гностической концепции, потому что подобное дефинирование создаёт прецедент мироотрицания.
Договор о бытии и есть, по сути, договор о виртуальных технологических протоколах и, соответственно, о нормативных, гарантированных временем допусках, определяющих субъективное следование топологии иллюзорности как того, что устанавливает конечную атрибуцию либо понимания подлинности реальности как безусловной виртуальности, как подлинной иллюзорности, либо утверждения принципа виртуальной фиктивности как оправдания своей субъективной атрибуции бытия в гностическом качестве ложной иллюзорности. Гнозис исключает понимание ложной иллюзорности в старинном классическом аспекте диалектики понимания утверждения как двойного отрицания. По отношению к понятию ложной иллюзорности гнозис создаёт ситуацию истинно «дурной» монотонной числовой экстенсивности. Он рассматривает субъективный эффект иллюзорности как ложь, а виртуальный аспект субъектности как фикцию, то есть как иллюзорную ложь восприятия.
Соответствие числовой норме является основой виртуальности. Отклонение от канона времени, выход за пределы софиологических допусков от их базового протокола формы приводит к потерям как соматического, так и психосоматического характера. Возможная аберрация этого числового кода является неизбежным следствием накопленных (начиная с Адама) искажений первичного, исходного временного норматива, или, иначе, мифа наименованной самореализации. Конечно, эти причинно-следственные связи не обладают однозначной постоянностью; они не обязаны оставаться в константно зафиксированном состоянии. Технически прошлое можно изменить, но, конечно, не аутентичным образом, чего для себя требует фрустрированное сознание, а только по его последствиям. Настоящее является последствием прошлого, оно способно к демпфированию и обладает определёнными границами сценарной пластичности. Время можно растягивать, можно испытывать долготерпение Господа, ведь это любимое занятие антропогенности. Время можно сделать петлевым, автохронно самозамкнутым, его можно вообще завязать в узел, но всё это в конечном итоге не бесконечно, всё имеет свой предел, опять же, прописанный в конвенциях многовариантности как вариативного аспекта, альтернативного фатуму.