Бланш и Сид

В редакции газеты «Вечерний Даллас» пахло дешевым табаком, типографской краской и отчаянием. Фил Циммерман, двадцатичетырехлетний репортер с вечно помятым воротничком, сидел за своим столом, глядя на пустой лист печатной машинки.
- Фил, тебя зовёт босс, - произнесла вдруг подошедшая к нему секретарша Лоис Лейн. – Беги быстрей. Он ждать не будет.
Циммерман тут же  вскочил и побежал. Через секунду он распахнул дверь кабинета главного редактора Чарльза Копперфильда - человека, чье лицо напоминало печеное яблоко, а голос - скрежет металла по стеклу. Копперфильд, дымя огромной кубинской сигарой, что-то достал из ящика и швырнул на стол увесистую пачку глянцевых снимков.
- Это завтрашний номер, Циммерман, - прорычал Копперфильд. - Сид Паркер и Бланш Кент. Полиция упустила их в округе Даллас, но эти идиоты бросили в машине сумку с пленками. Проявляй, печатай и делай из них легенд. Мне плевать, что они всего лишь обчистили пару касс в деревенских лавках. Сделай так, чтобы читатели давились кофе от восторга.
Фил взял фотографии. На них были Сид и Бланш. Они позировали с револьверами, картинно выставив ноги, словно актеры в дешевом вестерне. На одном снимке Сид, сдвинув на затылок шляпу, целился в объектив, а Бланш, прижавшись к нему, смеялась, держа в руках обрез. Это были постановочные кадры - игра в «Робин Гудов» на фоне пыльных техасских дорог. Фил вздохнул. Обычные грабители. Мелкие сошки, которые, скорее всего, просто хотели казаться крутыми, но Копперфильд требовал тиража.
- Они же просто придурки, Чарльз, - пробормотал Фил. - Они грабят заправки, чтобы купить бензин для своей колымаги.
- А ты напиши, что они грабят банки, чтобы купить свободу! - отрезал редактор. - Сделай их королями хайвеев. Если завтра газета не разойдется до полудня, можешь искать работу на лесопилке.
Делать было нечего. Он взял пузатую папку и пошёл сочинять историю. У себя за столом Циммерман стал перебирать снимки, пока не наткнулся на одну фотографию. На ней Сид и Бланш стояли в обнимку на фоне угнанного «Форда». Солнце садилось, заливая прерию золотым светом. Бланш смотрела на Сида с такой нежностью, будто он был единственным человеком на земле, а Сид прижимал её к себе так, словно она была его единственным сокровищем. Они выглядели счастливыми. По-настоящему, отчаянно счастливыми. Фил почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Он вставил лист в машинку. Пальцы сами собой начали выбивать ритм. «Они молоды. Они влюблены. И они убивают людей». Циммерман начал писать. Он превратил их мелкие кражи в дерзкие налёты на государственные учреждения. Он наделил их философией «живи быстро, умри молодым». Он превратил их бегство от полиции в романтическую одиссею двух изгоев, бросивших вызов всему миру, который их презирал. Он писал о том, как Бланш поправляет волосы перед зеркалом, прежде чем нажать на курок. О том, как Сид целует её в лоб, когда они слышат вой полицейских сирен. Он создал миф. К утру статья была готова. Фил перечитал её и сам поверил в каждое слово. Он создал историю, в которой не было места скучной реальности - только пыль, бензин, любовь и свинец.

Когда на рассвете первые пачки газет выгружали из типографии, Фил стоял у окна, наблюдая, как первые покупатели - сонные рабочие и клерки - выхватывают свежие номера. Заголовок кричал на всю полосу: «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА С ПРИВКУСОМ ПОРОХА: ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ СИДА И БЛАНШ». Копперфильд, появившийся за спиной Фила, довольно хмыкнул, выдыхая облако едкого дыма.
- Ты продал душу дьяволу, Циммерман, - пробормотал он, довольно потирая руки. - Но, черт возьми, это лучший текст, который я читал за десять лет. Посмотри на них.
Он указал на улицу. Люди останавливались, читали, их глаза расширялись. Кто-то вслух зачитывал абзац о том, как Сид и Бланш делят последний кусок хлеба под звездным небом Техаса, прежде чем отправиться на «дело». В глазах читателей страх перед преступниками сменялся странным, болезненным восхищением. Фил видел, как молодая женщина в ситцевом платье прижала газету к груди, словно это был любовный роман, а не криминальная хроника. Циммерману это польстило. Он почувствовал себя гением пера и достойным Пулитцеровской премии. Теперь его гонорар был просто обязан увеличиться в геометрической прогрессии. Оставалось лишь немного подождать, когда у Копперфильда проснётся совесть. Между тем, к полудню тираж был распродан полностью. В редакцию начали звонить из других штатов, требуя перепечатки. Фил радовался и принимал поздравления от коллег.
- Дуракам везёт, - улыбаясь, сказал Тед Чвански. – Если бы Чарли отдал эту папочку мне, я бы написал не хуже, Фил. А может быть даже и лучше. Но будь я проклят, как ты умудрился впихнуть туда ещё и любовную романтику?! Это сильный ход.
- Просто Фил, - сказала Лоис Лейн, - в отличие от некоторых, имеет чуткое сердце, Тед.
- Подумаешь, - хмыкнул Чвански и ушёл.
- Ты молодец, Фил, - сказала Лоис. – Так держать.
- Спасибо, - ответил Циммерман и для приличия покраснел.
Он знал, что где-то там, в пыльных зарослях мескита, эти двое невзрачных отбросов, которые, возможно, даже не умели толком стрелять, теперь стали мишенью для всей страны. К вечеру в редакцию прилетел телеграфный запрос от шерифа соседнего округа. Он требовал подробностей: «Где они? Вы знаете их маршрут?». Фил смотрел на этот запрос и не знал, что ответить. Он выдумал их маршрут, их привычки, их страхи. Но теперь, когда миф обрел плоть и кровь, реальность начала подстраиваться под него. В этот момент он понял страшную истину: он не просто написал статью. Он вынес им смертный приговор. Теперь, когда вся Америка ждала от них подвигов, Сид и Бланш не могли просто сдаться или вернуться к нормальной жизни. Они были обязаны соответствовать образу, который он для них создал. Они были обязаны стать легендами, даже если для этого им придется по-настоящему пролить кровь.
- Это их проблемы, - сказал он себе. – Они просто преступники.
Он закурил, глядя в окно. Где-то там, вдали, за пределами штата, он услышал далекий, едва уловимый вой полицейской сирены. Или, может быть, это был просто ветер, играющий с его совестью. Он знал, что завтра ему придется писать продолжение. И он знал, что в этом продолжении кто-то из них обязательно должен умереть, а лучше оба - красиво, трагично и под вспышки фотокамер, которые он сам же и зарядил. Оставалось только дождаться, когда их наконец-то пристрелят.

Где-то через месяц после того, к уже знаменитому журналисту Филу Циммерману пришёл некий охотник за головами по имени  Хьюго Томпсон.
- Ну и кашу вы заварили с этими отщепенцами, мистер Циммерман, - сказал он вместо приветствия.
Он выглядел как оживший персонаж второсортного вестерна: на нем был строгий деловой костюм, который нелепо сочетался с широкополой шляпой «Стетсон», узорчатыми сапогами и пышными усами, свисающими до самой челюсти.
Циммерман напрягся.
- Что вам на самом деле известно о Сиде Паркере и его шлюшке Бланш? - прищурился Томпсон.
Циммерман внутренне содрогнулся. На самом деле он не знал о них ровным счетом ничего, да и желания копаться в их грязном белье не испытывал.
- Они преступники, - сухо отрезал журналист.
Томпсон разразился хриплым, издевательским смехом.
- Ты мне нравишься, парень! Честное слово, даже судья Дредд не вынес бы приговор короче.
Томпсон небрежно закурил, выпустив облако дыма в сторону Фила.
- Благодаря вашим стараниям, Сид и Бланш превратились в глазах публики в несчастных жертв обстоятельств, эдаких бунтарей, бросивших вызов прогнившей системе. А ведь на деле - это просто кучка наглых налётчиков, ничем не лучше сотен других банд, о которых никто никогда не слышал. Они должны были сгинуть в безвестности, если бы не те фотографии. Вы подали их не как разыскиваемых преступников, а как живых людей. Добавили романтики, щепотку «великой любви» - и вот уже обыватели сочувствуют тем, кого должны были проклинать. Поразительно, Фил: вы сами считаете их преступниками, но при этом сделали всё, чтобы их полюбили. У вас, должно быть, напрочь отсутствует совесть, раз вы берете на себя смелость судить правительство Соединенных Штатов.
Циммерман почувствовал, как по спине пополз холодный пот.
- Я не брал на себя никакой ответственности! - воскликнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я ни слова не писал о правительстве!
Томпсон подался вперед, его глаза, скрытые тенью полей шляпы, впились в журналиста.
- Вы создали иллюзию, что эти двое - жертвы системы. Великая депрессия, голод, безработица - вы мастерски вплели это в их историю. Скажите прямо, Циммерман: вы коммунист? Вам так ненавистна Америка?
Циммерман кожей почувствовал, как воротник рубашки внезапно стал тесным, словно удавка. Вокруг стало невыносимо душно, и он медленно отодвинул стул, стараясь не смотреть в глаза гостю.
- Я журналист, мистер Томпсон, - и голос Фила прозвучал хрипло, неуверенно. - Моя работа - продавать тиражи. Люди хотят читать истории. Если я напишу, что Сид - просто подонок с револьвером, а Бланш - истеричная девица, ищущая острых ощущений, газету никто не купит. Читателю нужен романтизм. Им нужно верить, что за каждым выстрелом стоит драма, а не просто жадность.
Томпсон выпустил густое облако дыма, которое медленно поплыло к потолку, превращаясь в причудливые серые кольца. Он не сводил с Циммермана тяжелого, пронзительного взгляда.
- Романтизм, значит? - протянул охотник за головами. - А вы не думали, что этот ваш «романтизм» стоит жизней? Вчера в Оклахоме двое пацанов, начитавшись ваших пасквилей, ограбили заправку. Убили старика-кассира. Они думали, что они - Сид и Бланш, что они бросают вызов «системе». Они не понимали, что они просто куски мяса, которые скоро окажутся в канаве.
Томпсон подался вперед, уперевшись ладонями в заваленный бумагами стол. Его узорчатые сапоги глухо стукнули по полу.
- Вы спросили, коммунист ли я, - Циммерман наконец-то нашёл в себе силы выпрямиться. - Нет. Я люблю эту страну. Но я вижу, как она гниёт. Люди голодают, Томпсон. Они стоят в очередях за похлебкой, пока банкиры в Нью-Йорке пьют шампанское. Сид и Бланш - это не герои. Это симптом болезни. Я просто описываю симптомы. Если вам не нравится диагноз, не вините врача.
Томпсон внезапно расхохотался - сухо, без тени веселья. Он выпрямился и поправил свою белую шляпу.
- Врач, значит? - он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги и небрежно бросил его на стол. - Вы не врач, Циммерман. Вы - поджигатель, который делает вид, что просто продает спички.
Фил развернул листок. Это была вырезка из его собственной статьи, где красным карандашом были подчеркнуты фразы о «неизбежности бунта» и «жестокости властей».
- Совсем скоро, - сказал Томпсон, направляясь к выходу, - я привезу их. Либо в наручниках, либо в мешках. И когда это случится, я хочу, чтобы вы написали правду. Не про «любовь на фоне дерьма», а про то, как пахнет порох и кровь, когда пуля входит в грудь. Напишите о том, как они скулили, когда поняли, что за всё в жизни приходиться платить. А им есть за что, мистер Циммерман. За ними должок. Они убивают без разбора. Простых рабочих, бакалейщиков, а не только полицейских. Ещё их смелости хватает на одиноких путников, встреченных на пустых дорогах. Это жалкие трусы, которые боясь вооружённых охранников и полицейских, выбирают захудалые лавчонки и заправки, где им никто не станет сопротивляться. Вся их грязная шайка, с ног до головы увешенная оружием, может убить всего лишь за пару-тройку баксов. Какая уж тут любовь и отвага, и уж тем более «борьба против системы»!
Он остановился у двери, взявшись за ручку.
- А если напишете очередную сказку, мистер Циммерман… - Томпсон обернулся, и в его глазах Фил увидел нечто такое, от чего кровь в жилах застыла. - Тогда я приду к вам. И поверьте, в моем списке «мерзавцев» для вас найдется отдельная строчка.
Дверь захлопнулась. Циммерман остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Он посмотрел на печатную машинку, стоявшую на столе, и впервые за много лет почувствовал, что не знает, какое слово напечатать первым. Совесть, о которой говорил этот странный человек, вдруг заёрзала, и перевернулась на другой бок.

Хьюго Томпсон просто захотел посмотреть в глаза этому еврею. Убедиться, что он подонок и немного припугнуть. Именно из-за таких, по его мнению, сволочей, страны и государства всегда катятся в пропасть. Его буквально выводило из себя, что газеты и журналы создали образ совершенно безбашенной парочки, способной вступить в перестрелку с вооружёнными полицейскими. И в банки они якобы врывались так, чтобы весь город запомнил их имена и грабёж. Уж кто-кто, а Хьюго отлично знал, что самые свои известные налёты и другие преступления они совершили в компании банды, где, в разное время, доходило до девяти человек. Вдвоём эта «сладкая» парочка ограбила всего-то несколько сельских магазинов, и это были не банки, а кассы в маленьких городах. Где самой крупной их добычей было всего восемьдесят долларов. Смех, да и только. Но вот так, чтобы раздуть из кучки дерьма невесть что принципиальное, это для Хьюго было за гранью. Он ещё мог понять, когда врут бизнесмены и политики, но чтобы так усерались газетчики, ему было дико не по себе.
- Они же мозги всем засерают, - говорил он жене. – Люди и без того безмозглые ублюдки, а с такими разказчиками они совсем с катушек съедут!
- Это манипуляция, дорогой, - отвечала благоразумная супруга. - Кинематограф и газеты неспроста насаждают нам образ эдакой девицы, наравне с мужчинами палящей из пистолета, а потом лихо запрыгивающей в машину, чтобы увезти своих «мальчиков» с места преступления. Они меняют наше сознание.
- Но зачем? – справедливо удивлялся мистер Томпсон. – И как его можно поменять, если горбатого только могила исправит?
- О, дорогой, - снисходительно улыбалась она. – Им не горбатые нужны, а нищие духом. Полагаю, что Ротшильды и Рокфеллеры в очередной раз что-то задумали. Как с феминизмом.
- С феминизмом? Причём тут феминизм?
- Ну, как же, милый?! Ты видел этих феминисток? Они теперь носят брюки, отвергли корсеты, не признают брак и вообще перевернули с ног на голову всю христианскую мораль. И кто за этим стоит?
- Кто?
- Условные Ротшильды и Рокфеллеры. Они взяли всё под контроль. Всё, что ты читаешь в газетах и видишь в кино, всё это придумано ими. до феминизма они не могли обложить налогами половину населения, то есть женщин. А теперь пожалуйста. Каждая последняя дура в стране получила право голосовать и тратить заработанные собственным трудом деньги. Эти проклятые феминистки своим поведением разрушили традиционные представления о женственности: они ярко красятся, коротко стригутся, водят автомобили и ходят на эти безобразные вечеринки. Теперь все юные леди мечтают заниматься беспорядочными половыми связями наравне с мужчинами. Ослабло влияние старшего поколения на младшее, потому что сегодня мы имеем детей в школах с самого раннего возраста. А чему их там учат?
- Чему?
- Тому, что надо переезжать туда, где они могут найти работу. Раньше американки занимались исключительно женским трудом, а теперь они все пошли в секретарши. У моего папеньки никогда не было женщин-секретарш, а теперь они повсюду. Это какой-то кошмар, милый!
- И не говори, - согласился Хьюго. – Просто ужас.
- Наши дети думают, что государство, школа, чиновники – это и есть родная семья, и что они должны учить их, а не их родные родители. То есть «новые женщины» порвали с традиционными американскими ценностями. Они напрочь отказываются от устаревшей, как они считают, морали, хороших манер, сдержанности и религиозности. Той самой, которой испокон веков придерживались наши матери и соблюдали мы. Эти негодницы стали первым поколением, чья жизнь попала под влияние культуры потребления, и которое выросло не столько на религии, сколько на рекламе. Наступил расцвет этой джазовой музыки негров и радикально изменился стиль одежды. Теперь все носят эти ужасные туфли на высоком каблуке, а старые добрые корсеты променяли на бюстгальтеры, и вульгарное нижнее белье. Куда подевались ночные горшки и сорочки?
- Вот поэтому, дорогая Эмма, я всё ещё в ку-клукс-клане, - поддержал жену мистер Томпсон.
- И это замечательно, дорогой. Ты читал, что пишет Гитлер?
- Увы. С этой проклятой работой мне совершенно некогда читать Гитлера. А что он пишет?
- Мне, кажется, что он свистнул все наши американские идеи из «Христианского вестника». Ты же помнишь те несколько великолепных статей в поддержку евгеники?
- О, да. Замечательные статьи. Я до сих пор их бережно храню в своём офисе. В них задавались таким вопросом: «Должны ли мы использовать наследственность, чтобы выводить более качественные породы скота, собак и лошадей - и ничего не делать для того, чтобы получать более качественные типы людей?». Прекрасный и многозначительный вопрос. И ответ был не менее восхитительным, чёрт меня побери! Человеческие существа имеют точно такое же право на преимущества грамотного разведения, как и животные. Несомненно, что на церкви, и на нас в том числе, лежит ответственность за улучшение человеческого фонда. Слава богу, нам удалось протолкнуть законы о стерилизации дегенератов всех мастей. Скоро мы навсегда избавимся от мусора.
- Да, милый. Вот эти мысли и перенял немецкий лидер.
- Да? Если так, то они далеко пойдут с этим Гитлером.
- Я просто уверенна в этом. Он развил и углубил теорию о расах и недочеловеках. Думаю, Господь услышал мои молитвы и поможет этому праведнику.
- Ты молилась за Гитлера, дорогая?
- Я молюсь за всех нас, дорогой.
- Ах, как же мне повезло с тобой, милая.
- А мне с тобой.

Тот год в Техасе был похож на выжженную сковородку, над которой дрожало марево отчаяния. Великая депрессия превратила пыльные дороги в артерии, по которым бежали люди без будущего, с карманами, набитыми дорожной пылью и дешевыми патронами. Тогда ещё двадцатилетняя Бланш с копной выбеленных перекисью волос, работала официанткой в придорожной закусочной, где кофе был похож на деготь, а клиенты на бродячих псов. В своих дневниках, которые она прятала под матрасом, она называла себя «маленьким блондинистым комочком», но в зеркале видела лишь скуку и тоску по чему-то острому, как лезвие бритвы. Ее муж, Фрэнк, гнил в тюрьме за глупое ограбление кинотеатра, оставив ее одну в этом мире, где единственным развлечением были сплетни и дешевые романы. Но всё изменилось в один вторник, когда в кафе зашел Сид Паркер. Он не был похож на местных фермеров или работяг. В его походке чувствовалась опасная грация хищника, а в глазах - холодное безразличие человека, который уже давно переступил черту. Бланш сразу заметила тяжелую рукоять револьвера, выглядывающую из-под его пиджака. Она знала этот взгляд, знала этот жест. Ее муж был таким же, пока его не поймали.
- Откуда у тебя такой красивый пистолет? - спросила она, ставя перед ним чашку с дымящимся пойлом.
Сид поднял на нее глаза. Он не удивился ее дерзости. Он вообще редко удивлялся, его, по сути, интересовали только деньги, риск и мужчины, к которым он испытывал влечение, никогда не скрывая своей природы.
- Хочешь посмотреть? - небрежно бросил он.
- Очень, - ответила она, соблазнительно улыбаясь.
Они встретились после её смены на пустыре за городом, где ржавели остовы старых машин. Сид вытащил револьвер, и Бланш почувствовала, как внутри нее что-то сладко сжалось. Оружие возбуждало её даже больше, чем мужчины. Не зная почему, но когда пьяный Фрэнк приставил ей дуло к виску и изнасиловал, она получила такой силы оргазм, что чуть не сошла с ума. Такого она никогда не испытывала, и это перевернуло в ней всё понимание о чувственности и сексе. В любой момент тогда Фрэнк мог нажать случайно на курок, и эта опасность близости смерти, её приводила в невероятное исступление. Она искала того же с разными мужчинами, экспериментировала и прославилась на весь этот задрипанный городишко шлюхой, но былого эффекта не нашла. Какой-то очкарик назвал её даже нимфоманкой, но слово ей показалось тогда странным и непонятным.
- Что это? – спросила она.
- Это болезнь, - ответил очкарик. – Ты не шлюха, Бланш, как все в этом городе, ты больная. Люди продают себя за деньги и за еду, а ты ищешь какого-то дикого кайфа. Нет его, да и не было никогда. Поэтому просто забудь.
- Есть, - не согласилась она. – Я знаю.
- Тебе показалось.
Но она точно знала, что такой кайф есть. Просто мало, кто его испытывал по-настоящему. И вот пришёл Сид. Он расставил на заборе пустые консервные банки и бутылки. Бланш взяла тяжелый металл в руки, и её пальцы легли на рукоять так, будто она родилась с этим оружием. Первый выстрел - банка подпрыгнула. Второй - разлетелась вдребезги бутылка. Сид присвистнул.
- Неплохо для официантки.
- Муж научил, - ответила она, сдувая прядь волос с лица. - Когда был в хорошем настроении.
Сиду понравилась эта девчонка без комплексов. Муж где-то на нарах, а она спокойно стреляет с незнакомым мужчиной по банкам. В ней была та же ярость, что и у него, та же жажда разрушения. Поэтому нисколько не опасаясь, он рассказал ей о своих делах: о налётах на заправки, о том, как они с братом уходили от погони по просёлочным дорогам, о драках в салунах, где кровь смешивалась с опилками на полу. Бланш слушала, затаив дыхание. Её сердце колотилось в такт его словам, и она смотрела на Сида - на его тонкие черты лица, на его уверенные движения - и чувствовала, как в ней разгорается пламя. Она захотела его тут же и прямо здесь. Но на её страстный поцелуй он всего лишь вежливо улыбнулся.
- Бланш, - сказал он. – Я слоняюсь по тюрьмам с четырнадцати лет…
- Меня это не пугает, - ответила она, не понимая намёка.
- Меня не интересуют женщины.
«Педераст!», - молниеносно врезалось ей в голову. Это значит, что он никогда не посмотрит на неё как на женщину, что его сердце всегда будет принадлежать другим, но почему?
- Бланш, - сказал он. – Я…
- Я понимаю, - сказала она. – Так бывает.
Он не стал её разубеждать, а только снова улыбнулся.
- Завтра мы берём бензоколонку в соседнем округе, - сказал Сид, убирая револьвер в кобуру. - Поедешь с нами?
Но это не имело значения. Она влюбилась в него с первого взгляда - в его опасность, в его свободу, в его презрение к закону. Она будет для него боевой подругой, «своим парнем» в юбке, и эта близость была для нее дороже всего. В тот вечер, под небом, окрашенным в цвет запекшейся крови, Бланш поняла, что её жизнь в закусочной закончилась. Она была готова стать частью его мира, даже если это означало идти по краю пропасти, держась за руку человека, который никогда не сможет ответить ей взаимностью. Бланш улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала себя живой.
- Поеду, - ответила она. - Куда угодно.

Он был третьим ребенком в многодетной шахтерской семье, обитавшей где-то на просторах Техаса. Вместе со старшим братом Баком они вступили на путь криминала уже в юном возрасте. За мелкие кражи братьев сослали в исправительную школу, которая еще больше испортила их характеры. Сид стал воровать в мелких закусочных и заправочных станциях, стараясь не привлекать внимания копов. Но Бак, из-за своей наглой бравурности, скорым временем сел за решетку за неудачное ограбление вагона-ресторана, и Сид отправился в свободное плаванье. Чего только не было в его жизни, но чего именно он хотел, пожалуй, не знал. Его вполне устраивала жизнь дорожных грабителей, колесивших по пыльным трассам южных штатов, и завтрашний день нисколько не беспокоил. Заправок и магазинчиков было полно, а в остальном всё зависело от удачи. Кто-то уходил, кто-то приходил, и они снова грабили все магазины, которые попадались им на пути. Их дерзость с лихвой компенсировала отсутствие мозгов и криминального таланта. Конечно, счастье неуловимости продолжалось недолго, и время от времени Сид, как и все остальные, оказывался в тюрьме. Там он и почувствовал весь вкус тюремной жизни. Как-то Сид захотел добиться отправки на более легкие работы, и отрубил себе полтора пальца на левой ноге, после чего оказался в лазарете. Где соседом оказался Рэй Гамильтон, который с теми же мыслями о лёгкой работе, выпил мочу больного желтухой сокамерника. После его еле откачали, но про работу забыл на долгие месяцы, слёгши с тяжёлыми осложнениями. Завязалась крепкая мужская дружба, плавно перетекшая в половые отношения. Сид ревновал, и однажды на этой почве убил очередную пассию Рэя. Дело, конечно, оказалось нераскрытым, но до Рэя дошло, что Сид в порыве страсти может ненароком зарезать и его. Это убийство разожгло в нём новую страсть, Сид уже жаждал крови, когда происходили даже малозначимые стычки с заключёнными. Благо вскоре его освободили. Как-то у матери Сида получилось вымолить прощенья для сына, и местный прокурор отпустил молодого негодяя на поруки. Именно в этот период он и встретил в кафе Бланш Кент. Она не была похожа на тех девиц, с которыми Сид привык иметь дело в притонах. В её взгляде, уставшем, но всё ещё цепком, читалась та же обреченность, что и в его собственной жизни. Бланш была из тех женщин, которые умеют ждать, даже если ждать нечего. Её волосы, выгоревшие на техасском солнце, были небрежно уложены, а фартук - заляпан пятнами от кофе.
Сид сел за стойку, положив на неё руку. Бланш заметила, что он иногда слегка прихрамывал, и эта походка придавала ему вид человека, который знает цену боли.
- Кофе, - бросил он, не глядя на неё.
Бланш подошла, поставила чашку. Её пальцы на мгновение задержались на столе, и Сид поднял глаза. В этот момент в кафе стало тихо, словно время остановилось, как заглохший мотор старого «Форда».
- Ты не местный, - сказала она. Это был не вопрос, а констатация факта.
- Угу, - ответил Сид, и в его голосе проскользнула та самая нотка опасности, которая обычно заставляла людей отступать. Но Бланш не отступила. Она лишь чуть прищурилась, словно разглядывая в нем что-то знакомое, что-то родственное.
- Откуда у тебя такой красивый пистолет? - спросила она.




Дом стоял на отшибе, в стороне от дороги, будто сам хотел спрятаться от чужих глаз. Стены потемнели от времени, крыльцо скрипело под каждым шагом, а окна были такими мутными, что сквозь них мир казался чуть размытым, как в дешёвом кино. Бланш крутилась перед зеркалом, примеряя позы, будто репетировала роль. В руках у неё был обрез, и она держала его не как оружие, а как реквизит.
- Заткнись, и доставай деньги, - сказала она зеркалу.
В зеркале отразилась опасная грабительница банков. Но вдруг в нём появилась миссис Макензи, которая неожиданно заговорила голосом Бланш:
- Бланш, у тебя прирождённый талант актрисы. Если будешь его развивать, то возможно когда-нибудь ты сможешь стать не хуже самой Греты Гарбо. А может быть и лучше.
- Это кого ты сейчас изобразила? – услышала она за спиной Сида.
- Это моя школьная учительница, миссис Макензи, - улыбнулась Бланш. – Она верила, что я талант.
- А ты? – сказал он. – Ты в это веришь?
- Не знаю. Иногда верю, а иногда нет. Когда-то я чуть не собралась в Голливуд, но вышла замуж за Фрэнка. Мне шестнадцать тогда было.
- Голливуд плохое место для маленьких девочек, Бланш, - сказал Сид.
- Не хуже Техаса, - тут же нашлась Бланш. – А может и лучше.
- И там жрут дерьмо. Это в кино они такие наряженные, а в жизни они такие же несчастные люди.
- Ты-то откуда знаешь? – не поверила она.
- В тюрьме не только грабители и убийцы сидят, а есть и эти… кинодеятели.
- Ну, и чёрт с ними! Желаю сделать пару снимков на натуре. Не хочешь ли прогуляться?
- Куда?
- На природу. Поехали, Сид. Когда ты в последний раз фотографировался?
- В полиции. Года три назад.
- Это не считается. Фотографии должны рассказывать историю, а в полиции шлёпают печать, что ты ничтожество. Поехали.
- Ха-ха, ну, поехали.
Они оставили всех и выехали на природу. По дороге остановились в закусочной и взяли немного еды для пикника. А когда добрались до заветной «натуры», то Бланш тут же принялась наряжаться. После нескольких фотографий и поз она принялась за него.
 - Ну, давай, - шептала Бланш, прижимая к себе обрез, как будто это был реквизит на сцене. - Просто поставь ногу вот так. И сдвинь шляпу на затылок.
Сид стоял, ссутулившись, и смотрел на неё так, будто она сошла с ума.
- Зачем? - буркнул он. - Мы же не какие-то там актёры.
- Именно что актёры, - настаивала Бланш. - Если мы будем выглядеть, как будто нам всё равно, они поверят, что нам действительно всё равно. Это и есть свобода - делать вид, что тебе не страшно, пока страх не станет твоим костюмом.
Он фыркнул, но всё же сдвинул шляпу, чуть наклонил голову.
- Так? - спросил с насмешливой покорностью.
- Почти, - кивнула Бланш, чувствуя, как внутри поднимается знакомый сладкий холод. - А теперь посмотри в объектив так, будто ты видишь там не фотографа, а судью, который уже вынес тебе приговор.
И он посмотрел. В этом взгляде не было бравады - была усталость и вызов, который рождается там, где терять уже нечего. Щёлкнул затвор. Бланш рассмеялась, и смех её звучал как выстрел - резко, звонко, без сожаления.
- Вот теперь мы настоящие грабители банков, - сказала она. - Теперь нас запомнят.
- Мы не грабим банков, - сказал он.
- А пора бы, Сид. Знаешь, нам нужен следующий уровень. Все эти лавки да заправки, конечно, хорошо, но сколько с них мы имеем? Максимум, что мы заработали за последний месяц – это тринадцать долларов. Не густо.
- Так ведь кризис кругом. Инфляция.
- У буржуев нет инфляции, - резко ответила она. – Это у нас инфляция, а у них прибыль.
Сид ничего не ответил, но почесал затылок. Банки? Вопрос, конечно, не праздный. Сколько сейчас дают за банк? Впрочем, им терять уже нечего. В прошлый раз, в Хилсборо, из-за десяти баксов выручки они пристрелили хозяина-ювелира. А в апреле они убили двух полицейских, когда те просто хотели проверить их документы. Так что на электрический стул они уже заработали.
- Надо подумать, - сказал он.
- Надо, - согласилась она. – И знаешь, что?
- Что?
- Сфотографируй меня голой.
- Зачем?
- Хочу сохранить себя молодой.
Он улыбнулся. Идея ему понравилась.

Когда они вернулись, из дома доносились весёлые крики. Оказалось, что Фредди Курц вместе с Томом Джонсоном выследили где-то в окрестностях лачугу самогонщиков, и поэтому прихватили у них пару ящиков бухла. Началась попойка. Сухой закон только добавлял этому пойлу остроты - как будто каждый глоток был маленьким бунтом. Они сидели за длинным, грубо сколоченным столом, передавая друг другу жестяные кружки. Кто-то хохотал, кто-то рассказывал байки, кто-то щёлкал затвором, проверяя патроны. Бланш по обыкновению сидела рядом с Сидом, чувствуя, как тепло от выпитого разливается по венам, делая мир чуть ярче и чуть менее реальным. Она смеялась над шутками, которые не были смешными, и чувствовала себя на сцене - в главной роли, где декорации были убогими, но свет софитов горел только для неё. За тонкими стенами, сквозь щели в рассохшихся досках, на улицу доносился шум, и этот шум казался подозрительным. Соседи прислушивались. Сизый Пью, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог, покачал головой и пошёл к телефону.
 - Опять эти, - пробормотал он. - Опять шумят. Пора бы их приструнить.
Через час раздался выстрел. Он прозвучал не как часть веселья, а как сигнал - резкий, оглушающий, разрывающий пьяную болтовню. Кто-то вскочил, кто-то закричал, кто-то потянулся к оружию.
- Копы! - крикнул кто-то у окна.
Сид мгновенно протрезвел. Его лицо стало жёстким, как камень.
- Уходим, - бросил он коротко. - Через чёрный ход.
Они выбегали в темноту, спотыкаясь о доски, скользя по мокрой траве. За спиной гремели выстрелы, и пули свистели над головами, как злые осы. Ещё два выстрела и два тела в форме осели на землю. Бланш на мгновение замерла, глядя на них, и мир вдруг стал слишком тихим, слишком отчётливым. Она поняла: это уже не игра. Это не постановочные сцены. Это реальность, которая теперь будет диктовать свои правила. Сид схватил её за руку.
- Не стой! - рявкнул он. - Они не остановятся.
И они побежали к машине, оставляя за собой запах пороха, самогона и двух мёртвых полицейских. Это была та самая машина, на которой они ездили на природу, и которую Сид предусмотрительно припарковал за два дома до их логова. Он всегда так делал, опасаясь засады. В этот раз его осторожность была весьма кстати. Они уже неслись пыльной дороге, где ветер гнал по асфальту перекати-поле и заставлял скрипеть рессоры. Они торопились не только из-за сегодняшней перестрелки, а потому что за ними уже тянулся хвост из подозрений: в трёх городках их запомнили, а в двух – кто-то узнал. Бланш зассмеялась, и сказала, что это и есть настоящая свобода, когда ты бежишь и знаешь, что за тобой охотятся. Теперь они были вдвоём. Действовали по плану и разбежались в разные стороны.
-Брось сумку на заднее сиденье, - бросила она, закидывая ногу на панель. - Там всё: плёнки, патроны, пара револьверов.
Сид швырнул сумку, не глядя. Он думал о дороге, о том, сколько миль ещё можно проехать, прежде чем бензин закончится, но удача закончилась ещё раньше. Они остановились у заправки, и вместе пошли к кассе. Копы появились слишком быстро, слишком точно, будто кто-то шепнул им маршрут. Повезло то, что на них не обратили внимания, когда они расплачивались за бензин и покупали сигареты, но пришлось бросить машину, оставив в ней всё, что у них было, в том числе и сумку с плёнками. Спустя время ночевать пришлось на открытом воздухе.
- Теперь у них есть наши фото, - пробормотал он, скорее себе, чем Бланш.
Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на ужас, но она тут же спрятала его за привычной усмешкой.
- Значит, теперь мы играем по их правилам, - сказала она спокойно. - Или делаем свои.
Но Сид знал, что своих правил больше нет.

Ветер гонял по доскам сухую шелуху и обрывки старых объявлений. Бланш держала в руках свежий номер «Вечернего Далласа» - бумага была ещё чуть влажной от типографской краски, и запах этот смешивался с пылью и бензином.
- Смотри, - сказала она тихо, почти благоговейно, и провела пальцем по фотографии. - Это мы. На первой полосе.
Сид хмыкнул, повертел газету, будто это была какая-то странная деталь от машины, которую он не мог опознать.
- Я не умею читать, - буркнул он. - Что там написано?
Бланш чуть прищурилась, вспоминая уроки в школе, где учительница, глядя на неё поверх очков, говорила: «У тебя, Бланш, не просто память, а актёрский талант. Ты читаешь так, будто сама проживаешь каждую строчку». Сейчас она проживала эти буквы, как роль. Она читала медленно, но уверенно, и с каждым словом её голос становился твёрже, будто она примеряла на себя новую маску:
- «Ромео и Джульетта с привкусом пороха… бросают вызов прогнившей системе… живут на пределе, где каждый вдох может стать последним…»
Сид слушал, не перебивая, и в какой-то момент его лицо, обычно равнодушное, дрогнуло.
- Это он про нас? - спросил он, ткнув пальцем в фотографию. - Про эти дурацкие позы?
Бланш улыбнулась, и улыбка вышла не радостной, а острой, почти хищной. Ей понравилось, как она выглядит на первой полосе «Вечернего Далласа». Как на афише кинотеатра, романтично и впечатляюще.
- Да. Это про нас. Только теперь мы не просто парочка, которая грабит заправки. Теперь мы - легенда.
- Мне легенды не нужны, - отрезал Сид. - Мне нужно, чтобы копы не стояли у каждого угла.
Но Бланш уже не слушала. Она смотрела на фото, и в её глазах отражался тот самый момент съёмки: она уговаривала его, он упирался, а потом вдруг втянулся в игру. Так же вышло и в этот раз. Они стояли у входа в маленькую лавку на окраине городка, где даже вывеска давно облезла. Сид держал руку на рукояти, высматривая, нет ли патруля.
- Я пойду первым, - сказал он.
- Нет, - тихо, но твёрдо ответила Бланш.
Сид нахмурился.
- Чего?
- В газете написали, что я не прячусь. Что я первая вхожу.
- В газете пишут, чтобы люди покупали, - процедил Сид. - Это не план.
- А я сделаю это планом, - улыбнулась Бланш, и в этой улыбке было столько азарта, что Сиду стало не по себе.
И прежде чем он успел схватить её за рукав, она распахнула дверь и шагнула внутрь. Колокольчик над дверью звякнул, как выстрел. Внутри было тихо. Продавец замер с поднятыми руками. Бланш подняла револьвер, но не для выстрела - для позы. Ей хотелось, чтобы этот момент совпал с тем, что она читала: «она не боится, она знает свою цену». А потом она услышала, как за её спиной Сид тихо выругался. И поняла: в статье это звучало как свобода. В жизни это было просто глупо. Но через два дня Фил сидел за своей машинкой, перечитывая черновик. В нём было много красивых слов про «бесстрашие Бланш» и «холодный расчёт Сида». Он уже почти верил, что это правда. Лоис Лейн подошла и положила перед ним свежий выпуск другой газеты.
- Смотри, что в «Оклахома Таймс», - сказала она. - Они пишут про ограбление лавки в Гринвилле. Говорят, что женщина вошла первой. Прямо как у тебя в статье.
Фил замер.
- И что?
- И то, что лавка в Гринвилле - это как раз их район. А в описании женщины - всё один в один: выгоревшие волосы, револьвер, эта её усмешка.
Фил медленно отложил газету. Он вдруг понял: он не просто описывал легенду. Он давал им сценарий. И они его играли.
«Они делают то, что я пишу», - подумал он, и от этой мысли у него на секунду пересохло в горле.
А потом он улыбнулся.
- Значит, надо сделать легенду ещё громче, - пробормотал он и снова застучал по клавишам. - Пусть они станут героями, которых все запомнят.
И роман стал писаться. После череды статей и ограблений всё пошло, как по сценарию. В придорожном мотеле, где пахло плесенью и старым табаком, Бланш сидела на краю продавленной кровати, держа в руках свежий номер «Вечернего Далласа». Она читала не глазами, а телом: на фразе «они не боятся смотреть в лицо опасности» она расправила плечи, на «она смеётся, когда свистят пули» - коротко хохотнула, будто проверяя, как это звучит. Сид стоял у окна, прислушиваясь к каждому шороху на парковке.
- Опять эту муру читаешь? - буркнул он. - Там про нас ни слова правды.
Бланш провела пальцем по фотографии.
- Правда там, где я чувствую, - сказала она спокойно. - Смотри: тут написано, что я не боюсь. Значит, я не боюсь.
Она встала, подошла к столу, взяла револьвер и щёлкнула барабаном. Не для угрозы, а чтобы почувствовать вес.
- Тут написано, что мы бросаем вызов системе. Значит, мы бросаем.
Сид сжал кулаки.
- Мы бросаем вызов копам, которые нас ищут. Это не кино, это люди с пистолетами.
Но Бланш его уже не слушала. Она смотрела на себя в мутное зеркало над комодом, пытаясь поймать тот самый взгляд, который описал Фил: «спокойный, будто смерть - это просто ещё один попутчик».

В ту ночь Фил не спал. Не потому что мучился, а потому что идея пришла и не отпускала. Он сидел за машинкой, куря одну сигарету за другой, и стучал по клавишам так, будто выстукивал гениальный роман. Заголовок он придумал ещё до первого абзаца: «РОБИН ГУДЫ ПЫЛЬНЫХ ТРАСС: СИД И БЛАНШ ГРАБЯТ БОГАТЫХ, ЧТОБЫ КОРМИТЬ БЕДНЫХ». Копперфильд точно прочитает и захрипит от восторга. И тираж уйдёт до обеда. Фил писал быстро. Он описывал, как Сид и Бланш входят в банк - не крадутся, не жмутся, а входят прямо, как хозяева. Как Бланш улыбается кассиру, а Сид держит револьвер у бедра, не поднимая его, потому что не нужно - все и так понимают. Он написал, как Бланш берёт деньги из кассы и кладёт часть в карман, а часть оставляет на стойке - «для тех, кто стоит в очереди за хлебом». Он написал, как Сид на выходе бросает старушке пачку купюр и говорит: «Купи внукам обед, бабуля». Старушка плачет от благодарности. Фил остановился, перечитал. Получалось так, будто он описывает святых. Двух убийц, которые пристрелили ювелира за десять баксов, - и вот они раздают деньги старушкам. Он усмехнулся. Копперфильд бы сейчас сказал: «Гениально. Читатель будет рыдать». Фил вытащил лист из машинки, разгладил и положил поверх стопки. «Срочно  в номер», - написал он на полях красным карандашом. Потом закурил, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Там, в темноте, где-то в пыльных техасских зарослях, двое людей, которых он никогда не видел, ещё не ведают, чтои им предстоит. Ему это нравилось. Не власть - нет, он не думал о власти. Он думал о том, что где-то его текст становится плотью. Что Бланш, прочитав о своём подвиге, наверняка подумает: «Так вот зачем мы это делаем». А Сид, может быть, нахмурится и проворчит: «Чушь собачья». И оба - оба - всё равно будут делать то, что он написал. Потому что миф сильнее реальности. Миф даёт смысл, а реальность только отнимает. Фил с улыбкой режиссёра затушил сигарету о край пепельницы, и нарисовал на ней свою улыбку. И с чувством невероятного самодовольства пошёл спать.

На следующий день газету ей принёс какой-то бродяга на заправке - обменял её на недокуренную сигарету. Бланш развернула её прямо у капота «Форда», и первые секунды просто смотрела на фотографию. Та самая, постановочная, где они с Сидом стоят в обнимку на фоне заката. Только теперь под ней был другой заголовок: «РОБИН ГУДЫ ПЫЛЬНЫХ ТРАСС». Бланш начала читать. Всю дорогу, пока они ехали к дому, она читала медленно, губы шевелились, будто она проговаривала каждое слово, чтобы почувствовать его вкус. «Грабят богатых, чтобы кормить бедных». «Бланш улыбается кассиру». «Сид бросает старушке пачку купюр». «Для тех, кто стоит в очереди за хлебом». Она почувствовала, как внутри что-то горячее поднимается от живота к груди. Не возбуждение - нет, сильнее. Смысл. Вот зачем. Не ради тринадцати долларов и не ради бегства. Ради вот этого: они входят в банк, берут у тех, у кого слишком много, и оставляют тем, у кого ничего нет. Это же красиво. Это же правда.
Когда они приехали, Сид встал чуть поодаль, и начал мочиться на колесо «Форда». Бланш не терпелось, и она подбежала к нему с газетой, а он даже не посмотрел на неё. Стоял и ссал.
- Сид, смотри! - она ткнула ему газету в лицо.
- Опять этот ублюдок, - буркнул он, застёгивая ширинку.
- Слушай. «Сид и Бланш грабят богатых, чтобы кормить бедных». «Бланш берёт деньги из кассы и оставляет часть для тех, кто стоит в очереди». «Сид бросает старушке пачку купюр и говорит: купи внукам обед, бабуля». Сид! Ты понимаешь? Мы - Робин Гуды!
Сид посмотрел на неё. Не злобно, а скорее устало. Как смотрят на ребёнка, который не понимает, что огонь жжётся.
- Мы не Робин Гуды, Бланш. Мы - обычные грабители.
- Нет! - она почти кричала. - Нет! Теперь - да! Теперь мы не обычные! Теперь мы входим в банк и забираем у тех, кто жрёт за наш счёт! И оставляем тем, кому нечего есть! Это же то, что надо! Это то, что Фил написал!
- Фил, - повторил Сид, и в его голосе было столько презрения, что слово стало почти плевком. - Фил – педофил. Этот мудак просто сидит в своей редакции и строчит всякое дерьмо, чтобы другие идиоты подавились на досуге кофе. Этот засранец никогда не грабил банк, но сочиняет, как это сделать. Он никогда не стоял перед копом с револьвером, но знает, как красиво уходить. Этот гондон не знает, как пахнет порох, кровь и мокрые штаны, когда кто-то умирает, но пишет, как весело убивать. А ты хочешь жить по его сраным статьям.
- Я хочу, чтобы нас запомнили! - крикнула Бланш. – Чтобы мы стали героями!
- Нас запомнят, детка, - тихо сказал Сид. - По электрическому стулу. Когда ты героически обосрёшься перед казнью.
- Нас всё равно повесят! Какая теперь разница?!
- Банк не заправка, милая.
- Один хрен! Хватит побираться по мелочёвке, пора взять что-нибудь покрупнее, Сид!
- Знаешь, мне что-то не хочется быть героем.
Бланш швырнула газету на землю.
- Ты просто трус, - обиделась она.
Слово повисло в воздухе, как выстрел. Сид замер. Лицо его медленно окаменело. Бланш видела, как напряглась шея, как дрогнула челюсть. Она знала, что это значит. Видела это у Фрэнка, когда тот был пьян и она говорила что-то не то. Но Фрэнк бил её открыто, в гневе, и потом плакал. Сид не плакал. Сид просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах не было ни гнева, ни злости — ничего. Пустота. Как у человека, который решает, что делать с собакой, которая кусает руку.
- Что ты сказала? - спросил он тихо.
Бланш попятилась. Газета под ногами захрустела.
- Ты трус, - повторила она, но уже тише, и в голосе звучал не вызов, а страх. - Ты боишься банка. Ты боишься быть кем-то. Ты хочешь грабить свои вонючие заправки до конца дней и сдохнуть в канаве.
Кулак Сида пришёл сбоку, снизу, как таран. Он ударил её в глаз,  не кулаком, а костяшками, как бьют в драке, чтобы раскроить. Голова Бланш дёрнулась, она отшатнулась, ударилась спиной о дверцу «Форда» и осела на землю. В ушах зазвенело, глаз сразу налился тьмой и жаром. Она лежала в пыли, прижав ладонь к лицу, и слышала собственное дыхание - частое, хриплое. Сид стоял над ней, тяжело дыша. Кулак всё ещё был сжат.
- Не смей, - сказал он. - Не смей называть меня трусом. Я не трус, сука!
Бланш поднялась. Ноги дрожали, колени подгибались. Она стояла, прижавшись спиной к машине, и смотрела на Сида снизу вверх. Из-под ладони текло что-то тёплое - не кровь, слёзы. Глаз распухал, наливался синевой, и боль пульсировала в нём, как второе сердце.
- Тогда я найду себе супермена получше тебя, - сказала она сквозь зубы, и голос её был гнусавый, разбитый. - Настоящего. А не вот это…
Сид не сказал ничего. Он схватил её за волосы, развернул и ударил лицом о капот «Форда». Раз. Два. Бланш закричала - коротко, задушенно. Он прижал её лицом к металлу, одной рукой держа за волосы, другой за шею. Она чувствовала, как его пальцы сжимаются, как ногти впиваются в кожу. Металл капота был горячий от солнца, и её щека горела - от удара, от железа, от стыда.
- Супермена? - повторил он, и голос его был ровный, почти спокойный. – Получше?
Он рванул её платье. Ткань треснула - коротко, сухо, как хворост. Бланш попыталась вырваться, но его рука держала её за шею, прижимая к капоту. Она била его по руке, царапала, но он не чувствовал, или не обращал внимания. Он вонзился в задний проход, молча, без слов, без осторожности, как делают это маньяки. Как в тюрьме, где нет женщин и нет нежности, а есть только сила и подчинение. Бланш перестала сопротивляться. Она замерла, раскинув руки по капоту, и смотрела в пыль под машиной. Там полз муравей, маленький, чёрный, целеустремлённый. Он тащил крошку, которая была больше его самого. Бланш смотрела на муравья и думала: «Хотя бы он знает, куда идёт». Когда Сид закончил, он отпустил её, застегнул штаны и отошёл. Бланш сползла с капота на землю и осталась лежать в пыли. Платье задрано до пояса, лицо разбито, глаз заплыл. Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в небо - голубое, пустое, безразличное. Сид зашёл в дом. Оттуда послышался звук наливаемой жидкости, потом - глоток. Он вышел с жестяной кружкой самогона, сел на крыльцо и молча выпил. Вытер рот рукавом, посмотрел на Бланш, которая всё ещё лежала в пыли.
- Чёрт с тобой, - сказал он. - Пойдем, сделаем твоё кино.
Бланш не двинулась. Он допил, бросил кружку в траву и пошёл к машине. Через минуту Бланш поднялась, поправила платье, провела ладонью по лицу. Кожа под глазом была горячая, натянутая, и синева уже расползалась до скулы. Она подошла к «Форду», села на переднее сиденье, прижала сумку к груди. Сид сел за руль. Оба молчали. Машина завелась, и они поехали.

Банк в Грэнд-Прэри стоял на углу главной улицы, между аптекой и лавкой, где продавали корм для скота. Одноэтажное, из красного кирпича, с белыми колоннами у входа — вроде как солидное, а на деле маленькое, как всё в этом городе. Над дверью висела вывеска: «Первый Национальный Банк Грэнд-Прэри». Ниже, мелче: «Ваш надёжный партнёр с 1903 года». День выдался душным. Солнце уже поднялось высоко, и жара стояла густая, липкая, какая бывает в Техасе в конце лета. По тротуару бродили несколько человек, но у банка было пусто. Сид припарковал «Форд» за углом, не у входа, а через два дома, как всегда. Он заглушил мотор и посмотрел на Бланш. Она сидела рядом, прямая как палка, и смотрелась в зеркало заднего вида. Фингал разросся: синева расплылась от брови до скулы, и глаз почти заплыл. Бланш достала из сумки крем, который стащила из аптеки неделю назад, и начала замазывать синяк. Крем был белёсый, густой, и наложенный слоем в палец он выглядел как тесто на лице. Синева проступала сквозь него, грязно-серая, как тень под глазами у мертвеца. Бланш старалась - мазала, приглаживала, снова мазала. Но синяк был слишком большой, и крем только подчёркивал его: белое поверх синего, как штукатурка на трещине.
- Готова? - спросил Сид.
Бланш посмотрела на себя в зеркало. Крем лежал неровно, у виска уже начинал подтаивать и стекать вниз, к челюсти. Она провела пальцем по краю, загладила. Потом посмотрела на Сида. Глаза были сухие и блестящие, как у человека, который решился.
- Готова, - сказала она.
Сид достал из-под сиденья револьвер, проверил барабан. Потом ещё один, протянул Бланш. Она взяла его, щёлкнула барабаном, как он учил. Металл был тяжёлый и тёплый. Бланш сунула револьвер в карман платья и посмотрелась в зеркало в последний раз. Крем держался. Синяк почти не виден. Почти.
- Идём, - сказала она.
В банке была очередь. Не длинная - человек семь, может, восемь. Женщины в ситцевых платьях, мужчины в рабочих комбинезонах, один старик в пенсне и с тростью. Все стояли к стойке спиной к двери, и никто не обернулся, когда вошли Сид и Бланш. Пахло древесным лаком и старой бумагой. На стене висел портрет президента Гувера - мрачный, серый, как само время. Под ним - календарь с девушкой в купальнике, октябрь 1932 года. Часы над стойкой показывали одиннадцать тридцать две. Бланш шла первой. Как в статье. Она помнила: «Бланш входит в банк не крадучись - она входит прямо, как хозяйка». Она расправила плечи, подняла подбородок, и пошла к стойке, раздвигая очередь, как нож режет масло. Люди расступались - не от страха, а от удивления. Женщина в выцветшем платье с какой-то белой мазью на лице шла так, будто это её банк. Бланш встала у стойки. Кассир, молодой парень в накрахмаленной рубашке, поднял на неё глаза и замер. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде было то, что она вычитала в статье: «спокойный, будто смерть - это просто ещё один попутчик». Только под слоем крема пульсировал синяк, и каждый удар сердца отзывался в нём тупой болью.
- Это ограбление, - сказала Бланш. - Доставайте деньги.
Кассир моргнул. Потом ещё раз. Рука его дёрнулась к тревожной кнопке под стойкой, но Бланш вытащила револьвер из кармана и положила его на стойку, стволом к кассиру. Не подняла - положила. Как в статье. «Она не угрожает. Она ставит факт». Кассир побледнел. Руки задрожали. Он открыл ящик и начал доставать пачки купюр - мелкие, перетянутые резинкой. Бланш смотрела на него и думала: «Вот оно. Вот то, о чём Фил написал. Я стою в банке, и человек дрожит передо мной. Не потому что я бандитка. Потому что я - легенда». Сид стоял у двери. Револьвер в руке, у бедра, не поднятый. Как в статье. Он не смотрел на кассира, он смотрел в стеклянную дверь, на улицу. Там, через дорогу, стояла патрульная машина. Один коп сидел за рулём, другой курил на тротуаре, привалившись к капоту. Оба смотрели в сторону заправки на углу. Не сюда. Пока не сюда. Сид чувствовал, как ладонь потеет на рукояти. Он не боялся - он давно перестал бояться чего-либо. Но он чувствовал, как время уплотняется. Каждая секунда становилась тягучей, как патока, и в этой гуще он тонул. Кассир копался с деньгами. Бланш стояла спиной к двери. Женщина в очереди, толстая, в цветастом платье, начала медленно отступать к стене. Старик в пенсне застыл с поднятой тростью, будто забыл, зачем она ему.

И тут заплакал ребёнок.

Не заплакал - закричал. Грудной, на руках у молодой женщины в очереди, где-то в середине. Он кричал так, как кричат только младенцы: без слов, без пауз, на одной ноте, пронзительно и отчаянно, как будто его режут. Может, он был голоден. Может, ему было жарко. Может, он почувствовал то, что взрослые не успели ещё осознать: что-то не так. Что в этом тихом помещении с запахом древесного лака и портретом Гувера на стене произошло что-то неправильное, и воздух стал другим - плотным, кислым, как перед грозой. Крик заполнил банк. Он отражался от стен, от потолка, от стеклянной стойки. Бланш обернулась на крик, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то - не страх, а раздражение. Актрисы не любят, когда им мешают. Сид не обернулся. Он смотрел на улицу. Коп, который курил у капота, повернул голову. Не к банку - к звуку. Но звук шёл оттуда, из банка, и коп двинулся в эту сторону. Медленно, не спеша. Ещё не зная, что именно он услышал. Сид почувствовал, как внутри всё сжалось. Чувство, которое он знал по тюрьме, по дракам, по перестрелкам: конец. Тот момент, когда удача кончается и начинается работа. Только здесь работать было нечем: один выход, одна дверь, одна улица и два копа, которые шли к нему. Ребёнок кричал громче. Женщина прижала его к груди, пыталась укачать, шептала что-то. Но он не унимался - кричал и кричал, и звук был как сирена, как сигнал, как зов, который слышен за три квартала. Сид сделал шаг от двери, к Бланш. Потом ещё шаг. Потом остановился. Кассир всё ещё доставал деньги - медленно, неловко, роняя пачки на стойку. Бланш собирала их, сгребала в сумку. Пальцы её дрожали, и она злилась на эту дрожь, потому что героиня не дрожит. В статье - не дрожит. Коп подошёл к двери. Не вошёл, но остановился у стекла, прижал лицо к стеклу, заглядывая внутрь. Сид видел его лицо: молодое, загорелое, с усиками, как у персонажа из комикса. Коп разглядывал, но не увидел револьвер в руке Сида. Зато увидел Бланш у стойки с сумкой. Сид отпрыгнул от двери, назад, вглубь банка. Сердце колотилось от напряжения и ярости. Он быстро посмотрел на Бланш, которая тянула деньги, на кассира, который копался, и снова на копа, который стоял за стеклом. Потом остановился на ребёнке, который кричал и кричал и не мог заткнуться. И в отражении стекла взглянул на себя - За каким хреном он вообще сюда пришёл? - промелькнуло в голове. Ребёнок кричал. Коп потянулся за револьвером. Бланш собирала деньги. Женщины в очереди прижались к стене. Старик уронил трость. Время снова стало густым, и Сид тонул в нём, и ему некуда было идти, и он не мог ждать, и ребёнок кричал, и коп стоял за стеклом, и всё рушилось, и сценарий, который Фил написал, летел к чёрту. А Бланш выучила, и он сам - против воли - согласился сыграть, этот грёбанный сценарий, который теперь трещал по швам, как дешёвый костюм. И из его трещин лезла настоящая, голая, вонючая реальность. Сид схватил ребёнка. Он не думал. Он не решал. Тело сделало это за него - так же, как в тюрьме, когда кто-то шёл на тебя с заточкой и ты бил первым, не думая, не планируя, просто - бил. Он выхватил младенца из рук женщины, и она, ахнув, вздрогнула - хрипло, как человек, которому перерезали горло. Сид держал ребёнка одной рукой, за тельце, как держат мешок с мукой, и в его руке этот крошечный, орущий, горячий комок жизни был ничем - не человек, не младенец, не чей-то сын, а просто предмет, который мешал, который кричал, который привлекал копов, который всё портил. Угол стойки был деревянный, острый, оббитый латунью по краю. Сид замахнулся и ударил, со всей силы, со всего размаха, как бьют бутылку о край стола, чтобы отколоть горлышко. Головой. Угол вошёл в мягкое - мягкое поддалось, и что-то хрустнуло, не громко, а влажно, как когда давишь спелый персик. Крик оборвался. Не затих - оборвался, как обрывается нить, на которой держится всё. Мгновение тишины, абсолютной, оглушающей, как удар по ушам. Мать неистово закричала. Она закричала так, как не кричат в кино - без красоты, без драмы. Она рванулась к Сиду, но он оттолкнул её свободной рукой, и она упала на колени, и кричала, и тянула руки к ребёнку, который висел в его руке, обмякший, маленький, с головой, повёрнутой под углом, который не бывает у живых. Сид бросил ребёнка на пол. Не положил, а бросил. Тело стукнулось о деревянный пол с глухим, влажным звуком. Мать метнулась к нему, упала, подняла, прижала к себе, и из горла её шёл звук, который не был криком, не был плачем, а был чем-то, чему нет названия - звук, который издаёт живое существо, когда мир внутри него ломается. Бланш стояла у стойки. Руки с деньгами застыли в воздухе. Сумка открытая, пачки купюр на стойке, пачки на полу - она не двигалась. Она смотрела на ребёнка. На мать. На Сида. На его руку, которой он только что убил младенца. Она видела, как он сделал это - видела каждую секунду, каждый миллиметр, каждый звук. И в этой секунде она поняла: это не кино. Это не статья. Это не сценарий Фила. Это - Сид. Настоящий. Тот, который убил в тюрьме. Тот, который ударил её кулаком в глаз. Тот, который изнасиловал её на капоте «Форда». Тот, для которого ребёнок - не невинность, а помеха. Предмет, который нужно убрать, чтобы пройти к двери. И никакой крем, никакая газета, никакая статья не закроет это. Кассир стоял за стойкой с поднятыми руками. Лицо его было белым, как бумага, на которой Фил печатал свои легенды. Рот открыт, глаза огромные, застывшие. Женщины в очереди прижались к стене. Одна закрывала лицо руками, другую рвало. Старик в пенсне сидел на полу, привалившись к стене, и трость его валялась в стороне, как сломанная ветка. За стеклянной дверью коп наконец всё понял. Он рванул револьвер из кобуры, но Сид уже был у двери. Коп с усиками не выходил, а вламывался в дверь. Сид выстрелил не целясь, и коп упал простреленный в грудь. Стекло двери разлетелось, и осколки посыпались на тротуар и копа, как град. Другой коп выскочил из машины и присел за капотом.
- Бланш! - рявкнул Сид, не оборачиваясь. - Бежим!
Бланш не двинулась. Она стояла у стойки, и руки её всё ещё держали пачку купюр - сжатую, скомканную, мокрую от пота. Она смотрела на пол, где мать прижимала к себе обмякшее тельце, и звук, который издавала мать, заполнял всё - стены, потолок, пол, воздух, - заполнял так, что нечем было дышать.
- Бланш! - крикнул Сид снова, и в его голосе была не злость, а страх. Настоящий. Животный. Тот, который он никогда не показывал, но который жил в нём, как червь, и теперь вылез наружу. Бланш выпустила пачку. Купюры упали на пол - медленно, кружась, как осенние листья. Она побежала к двери, переступив через старика, который сидел на полу и закрывал голову руками. Она бежала мимо матери с ребёнком, мимо кассира, мимо женщин, и не смотрела ни на кого, и слёзы текли по лицу, размывая крем, и под кремом проступал синяк - большой, тёмный, уродливый, как сама эта секунда, которая уже никогда не уйдёт. Перепрыгнув через мёртвого копа, они выбежали на улицу. Другой коп стрелял - два выстрела, мимо, в стену, в кирпичную крошку. Сид схватил Бланш за руку и потащил за угол, к «Форду». Она спотыкалась, хромала, платье разорвано по шву, лицо в размазанном креме и слезах, синяк открыт, как рана. Сид распахнул дверь, швырнул её на сиденье, завёл мотор. Машина рванула с места, визжа шинами по асфальту. Сумка с деньгами осталась на стойке в банке. Пачки купюр лежали на полу, растоптанные, разметанные ногами. Всё, что Фил написал, всё, что Бланш выучила, весь сценарий «Робин Гудов пыльных трасс» - всё осталось там, в маленьком банке Грэнд-Прэри, где на стене висел портрет Гувера, где часы показывали одиннадцать тридцать девять, и где молодая женщина сидела на полу, прижимая к груди тело, которое уже не кричало.


Машина летела по проселку, глотая пыль и тряску. Сид вцепился в руль так, будто хотел его сломать. Его нога не просто давила на педаль — она в неё вросла. Стрелка спидометра дрожала у красной черты, рессоры скрипели, как старые кости. Бланш сидела, вжавшись в спинку сиденья, и смотрела прямо перед собой. Не в окно, не на дорогу - в никуда. Её пальцы были сжаты в кулаки, и костяшки побелели, но она этого не замечала. Синяк потемнел и почти весь просочился наружу. Раньше она бы его снова замазала, спрятала, сделала вид, что ничего не было. Но сейчас ей было всё равно. В салоне пахло бензином, пылью и чем-то кислым - так пахнет, когда страх становится плотным, почти осязаемым. Сид косился на неё, но ничего не говорил. Он знал: если сейчас она заговорит, то либо закричит, либо скажет что-то такое, после чего дело опять может плохо кончиться. А бить ему сейчас её не хотелось. Ему хотелось просто ехать. Всё дальше, всё быстрее, пока дорога не кончится. Поэтому ехали молча, а через сорок минут они свернули на грунтовку, где кусты росли так густо, что почти смыкались над дорогой, и через пять минут оказались у старого сарая. Сид резко затормозил, подняв облако пыли, которое медленно осело на капот и крышу, как серый пепел. Он выскочил первым, хлопнув дверью так, что машина вздрогнула. Обошёл её, открыл дверь Бланш, но она не двигалась.
- Вылезай, - бросил он.
Она подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни слёз, а только пустота, в которой ещё догорали отголоски того, что она видела в банке.
- Мы не Робин Гуды, - сказала она. Просто так, без интонации, как будто перечисляла вещи в сумке.
Сид замер. Его лицо стало жёстким, как будто кто-то натянул кожу на череп.
- Не надо.
- Мы не герои, Сид.
- Бланш…
- Мы вообще никто.
Сид шагнул к ней, схватил за локоть, рывком вытащил из машины. Она не сопротивлялась. Просто встала на землю, покачнулась, но удержалась на ногах.
- Это был банк, - процедил он. - Там бывает всякое.
- Это был ребёнок.
- Заткнись! - рявкнул он, и его голос эхом ударил по пустым полям вокруг. Он отпустил её, будто её кожа вдруг стала горячей. - Просто заткнись и иди в сарай.
Она пошла. Медленно, не глядя на него. Каждый шаг давался тяжело, как будто земля стала вязкой. В сарае пахло старым деревом, мышами и прошлогодней соломой. Она села на перевёрнутый ящик, опустила голову и наконец-то закрыла лицо руками. И только тогда, когда Сид вышел, чтобы проверить, нет ли за ними хвоста, она тихо, почти беззвучно заплакала. Не рыдала, не кричала - просто слёзы катились по щекам, смешиваясь с пылью и оставляя на коже светлые дорожки. Появилось знакомое до тошноты чувство, будто она снова потеряла ребёнка. Не того, мёртвого на полу банка, а своего - того, которого у неё когда-то не стало. Тот выкидыш был тихим, без криков, без выстрелов - просто однажды утром она проснулась, и внутри стало пусто. Сид вернулся через десять минут. Он стоял в дверях, смотрел на неё и не знал, что сказать. Ему хотелось снова рявкнуть, заставить её собраться, но он видел: сейчас это не поможет. Она сломалась. И самое страшное - он знал, что она права. Он подошёл, сел на другой ящик, чуть поодаль, и положил револьвер на колено. Барабан щёлкнул, когда он его провернул - привычный, успокаивающий звук.
- Мы здесь посидим, - сказал он, глядя не на неё, а на стену. - Пока не стемнеет. А потом поедем дальше.
Бланш подняла голову. Её глаза были красными, но сухими.
- Куда? - спросила она. - Куда мы поедем, Сид? Нас теперь ищут все. Копы, охотники, газетчики. Они хотят, чтобы мы были легендой. А легенды не прячутся в сарае. Легенды должны стрелять.
- Слушай, если бы не ты, со своим Филом, ничего бы этого не было. Но дело сделано, и надо жить дальше.
- Дальше? – удивилась Бланш.
- Да.
- Мы хотели быть героями, Сид. А потом мы пошли и убили ребёнка.
- Это ты! – закричал он. – Ты, а не я захотела быть героем! Его кровь не на мне, Бланш!
- Что ты хочешь этим сказать? – испуганно спросила она.
- Ты знаешь что.
- Я не била его об угол, - её руки задрожали.
- Если бы не твоя придурь…
- Пошёл ты к чёрту, педик! – закричала она. – Это ты! Зачем ты убил его?!
- Ах, ты шлюха! – И Сид снова ударил её в незаживший синяк.
Бланш упала с ящика, и он, подойдя ближе, ударил её ногой в живот. Она закричала от боли и скрючилась. Сид метался по сараю, как бешеная собака, сшибая ногами всё, что попало и колошматя кулаком ветхие стены. Где-то даже пробил деревяшку насквозь. Когда в следующий раз он повернулся к Бланш, она воткнула ему вилы в живот. Сид удивился, но вместе с тем его ярость тут же и закончилась. Он упал на колени. Бланш смотрела на него без жалости и понимания. Наоборот, в эту минуту он олицетворял всё то, что не давало быть ей счастливой.
- Неудачник, - сказала она. – Ты только и умеешь, что грабить вонючие заправки, бить женщин и убивать детей.
- А ты кто? – улыбнулся Сид, пуская кровавые слюни. – Грета Гарбо что ли? Не смеши. Ты такая же дешёвка, как и я.
Бланш вытащила револьвер, взвела, подошла вплотную к Сиду, приставила дуло к его голове и выстрелила. Кровь брызнула ей на лицо и грудь. Сид так и упал с колен вместе с вилами в животе.

Бланш вышла из сарая и остановилась, будто налетела на невидимую стену. Перед ней стоял мужчина в широкополой шляпе. Его лицо было в тени, но голос звучал спокойно, почти буднично.
- Я видел всё, мисс. И я знаю, кто вы. Но мне не нужны ваши слёзы и не нужны ваши оправдания. Мне нужен конец этой истории. И вы её закончите. Ребята!
Из-за углов и кустов вышло несколько мужчин, которые тут же схватили её и накинули петлю на шею.
- Не мешкайте, - сказал Томпсон.
Её поволокли к дереву. Перекинули другой конец через сук и повесили. Бланш даже сказать ничего не успела, всё произошло настолько неожиданно, что мозг не успевал переварить происходящее. Когда её ноги перестали дрыгаться, её опустили.
- Так, - сказал Томпсон. – Упаковываем и везём обоих в город.
- Да, сэр, - ответил кто-то.
Томпсон закурил сигару.


Эпилог

Лоис Лейн подошла к Филу, остановилась рядом, будто хотела что-то сказать, но вместо этого просто спросила:
- Ты доволен?
Фил не поднял глаз от бумаг, только чуть улыбнулся краем рта — так, как улыбаются, когда всё идёт по плану.
- Да.
Лоис помолчала. В редакции привычно пахло табаком и типографской краской, где-то хлопнула дверь, кто-то крикнул что-то про верстку. Всё было как всегда. Только теперь это «как всегда» вдруг показалось ей чужим. Она кивнула, будто принимая ответ, и пошла прочь, не зная, что ещё тут можно сказать.