Феноменология химеры. Глава 41

Глава 41. Природа фиктивной конвертации. Феноменология оккультного христианства. Шельт как тело договора. Гилетический синтаксис наименованности шельта как метемпсихическая последовательность. Метемпсихическое основание химеры антропогенного сознания. Типология жертв. Инквизиционный маркер феноменологии посредственности.

Субквазихимерический обмен, конвертация дегенерированных ликов, начинает происходить вне метаморфологического претворения. Система антинагуаля начинает обмениваться информацией на уровне псевдоединого квазисимбиоза, то есть без трансмутации, без подлинного синтеза. Но как бы ни была искалечена антропологическая половина нагуаля, её изначальная природа не может органически слиться с антизверем в единый комплекс. В инферно всегда остаётся непреодолимая буферная зона. И сквозь этот люфт, в этот «зазор», будет веять ветер кошмаров подлинной аннигиляции. В этой маргинальной топологии – суть несопоставимости и бескомпромиссной разницы между эйдетической и инфернальной химерой. Понятно, что фундаментальный поведенческий выбор осуществляется через модусы антропогенного сознания. Зверь нагуаля в этом контексте несвободен. Дионисийский лик в своей оформленности уже сложился, он онтологически фатален в той мере, в которой фатальна состоявшаяся память. Со своей стороны антропогенный лик является фактором свободного самополагания по противоположной причине отсутствия какого – либо общечеловеческого канона. Естественно, подобный канон существует в своих наднациональных и надэтнических составляющих. Этнические традиции расы являются уникальным и обязательным культурным инструментом, они работают в режиме инструментальной фундирующей настройки на этот основополагающий антропогенный архетип спасения. Но этническая установка сознания работает только во времени; точнее, она заточена под интенциональное субъективное состояние самого времени как хранителя своего осевого эпохального детерминизма. В пустыне скучания, в метафизике своего абсолютного одиночества раса как феномен теряет свой субъективный смысл, она объективируется, отступая на второй план, при этом оставаясь фундаментально значимой по причине сохранности самого времени с его собственными архетипами цензурирования. Однако в пустыне своей суггестии, в маргиналиях её монотонности, антропогенный геном выживает в своей исконности, в апелляции к своей идамической субъектности. В субъектности времени, в его сводящей с ума скуке, равнозначно приводящей к себе самой тем, что монотонно и безжалостно стирает любую спекулятивность и конъюнктуру, куда – куда приводит апекс скучания, - выживают только общевидовые парадигмы, к которым относится христианская метафизика двусыновности Господа. Здесь, во избежание недоразумений, необходимо подчеркнуть: говоря о христианстве, речь идёт не только о крещении Духом, речь идёт о его анафематствованном по недоразумению неведения оккультном аспекте. Всё великое «соцветие» благих мироутверждающих религиозных традиций существует как инструмент осуществления этнических эсхатологических чаяний; они уникальны и своеобразны точно в той степени, в которой это функционально необходимо, учитывая крайнее своеобразие расогенетического уклада каждого отдельно взятого этноса. Оккультный эсхатологический аспект заключается в признании того, что Господь является специалистом ещё и в области предоставления вторых шансов. Именно это понимали и великая зороастрийская, и напрямую связанная с ней своими малоазийскими корнями античность - традиции, свидетельствовавшие о том, что было в качестве инжиниринговой истины отброшено христианством (как ребёнка, которого вместе с водой выкинули из купели). Речь идёт о метемпсихозе, о круге сансары, который является механизмом вторых и вообще бесконечных по сути шансов, данных Господом своему творению. Эта историческая составляющая позволяет понять, почему люди рождаются разными. Потому что, исходя из положения об одной единственной жизни (кстати, полностью лишённого какой – либо логики и являющегося перестраховкой, затемняющей сознание, то есть абсолютно произвольным, алогичным и случайным концептом отрицания бесконечности беспричинной милости Господа), люди должны рождаться идеальными, не имеющими никакой протопричины и оснований для следования путями зла. Оправдание этого выбора случайностью как причины подобного выбора в ситуации времени, в очевидной колоссальной разнице при рождении, разнице в исходном геноме, является профаническим бегством от логики в суггестивную общезначимость инквизиционной усреднённости. Частичное объяснение позиции отрицания метемпсихоза может быть только одно: церковь в своём понимании единственности жизни исходила из парадигмы святости, потому что только святые уровня пр. Серафима Саровского приходили совершить свой подвиг веры за один раз, точно так же, рискуя оступившись, попасть в это колесо. В этом аналитическом оправдании имманентного выбора зверя нагуаля не проходит логика его возможной случайной имплицитности. Естественной, но ещё более алогичной альтернативой этой модели божественного произвола, единственно данной жизни, точнее, именно реакцией на ужас перед этой концепцией и попыткой, хотя бы как - то объяснить отмену античного понимания безупречной логики механики метемпсихоза, явилась ещё более одиозная концепция тотального отрицания случайности как интеллигентного синтаксиса; речь здесь идёт об августинианской концепции божественной предопределённости, по сути, аутентично повторявшей анафематствованный ранним христианством античный логос с его фатальной неотменимостью человеческих судеб.  Повторимся, случайная имплицитность является проявлением абсолютно иной, апофатической природы интеллигентного синтаксиса, явленного как экзистенция - как носитель смыслов, которые за технической ненадобностью отрицает сама апофатическая природа абсолюта. Общие фразы о неисповедимости воли Божией ничего в этой теме не объясняют, а только псевдоканонически запутывают. Учитывая фактор метемпсихоза, то есть то, что косвенным образом здесь неоднократно упоминалось как геном шельта, как список последовательности технических и корпоративных личных имён, можно единственным логическим образом понять механизм избирательности зверя нагуаля. Шельт не является хаосом свободно избираемых имён, которые по принципу лотереи выпадают монаде, - это жесточайший, регламентированный конкордат между Творцом и монадой. Это договор именно о метемпсихическом инжиниринге как способе реализации воплощения монады во времени или вне времени, если это условие прописано в самом тексте договора. Поэтому шельт является не множеством хаосийских возможностей случайности (случайность, повторимся, относится к синтаксису Господа), а последовательностью, обладающей собственной инжиниринговой логикой технических протоколов, которая гарантирована именно механикой метемпсихоза. Это положение является фундаментальным оправданием милости Господа, Его определением возможностей возвращения к Себе не через квазитеологический аберратив данности одной единственной жизни (кстати, этот вариант существует, но только для святых и для тех, кто смог за одну жизнь подняться из ада собственного невежества до подлинной праведности), а через дополнительные бесконечные шансы для тех, - кого абсолютное подавляющее большинство, для тех, кто потерял этот свой первый шанс. Иначе вопрос о том, откуда избирается нагуаль и на каких основаниях это происходит, из логики какого источника, остаётся неразрешённым. Здесь не существует никакого произвола; напротив, в выборе нагуаля антропогенное сознание основывает свой выбор на своём же имманентном праве обладания метемпсихической памятью. Это право жесточайшим образом регламентировано и ограничено функциональными рамками собственной метемпсихической последовательности того, что здесь ранее определялось как шельт монады, как её, по сути, метемпсихический список наименованных видовых образов.
Подобный образ можно рассматривать как единый общечеловеческий архетип утраченного ветхозаветного богоподобия, как то, к чему вид должен эсхатологически прийти, при всём своём сохраняющемся субъективном своеобразии, без которого вообще в этом направлении двигаться невозможно. Естественно, любое богоподобие приводит к автоматической отмене расы, которая будет преодолена: она просто потеряет свой функциональный смысл, о ней будут помнить, как о бесценной части своей истории.
Именно из того, что было исторически анафематствовано и определено как оккультное знание, из концепции множественности эйдетических шансов на акщение, возможное исключительно во времени, шансов множественных, но не бесконечных, дарованных Господом, проистекает логика самой возможности существования химеры антропогенного сознания. И только исходя из логики метемпсихоза можно понять, почему Господь сказал о том, что спасение возможно только через Него: «Я есть путь, и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» [62], то есть через христианскую этическую парадигму прощения своих врагов, через правило, которого нет больше ни в одной благой мировой религии. Проблема состоит в том, что прийти к этой парадигме за одну стандартную жизнь очень проблематично, а, по сути, практически невозможно, хотя прецеденты подобного подвига существуют, не могут не существовать. Это «почти» включает в себя святых, добровольно сошедших в ад времени, и те исчезающе малые по своей статистике единичные случаи, когда сознание смогло достичь полной святости за одну - единственную жизнь. Исходя из этого положения, можно понять, что Господь ничего не говорил о конфессиональности, нет ничего, что подтверждало бы даже контекстуально какую - либо традицию, но, тем не менее, рассматривая античную идею множественности шансов, любая благая конфессиональная принадлежность может рассматриваться как локальный паттерн на путях конечного спасения во Христе.
Альтернатива спасению возникает при ситуации, когда антропогенное сознание, избирая паразитарный нагуаль, начинает по собственному выбору существовать в условиях своей искусственно подпитываемой квазигибридной шизоидности. Ранее уже упоминалось, что любое заболевание, связанное с нарушением региональной целостности, можно определять как различные по последствиям и тяжести формы шизоидного расщепления сознания. Даже самая банальная физическая боль, локализованная, например, в виде классической мигрени, является аспектом не просто страданий — это страдание в форме болевого симбиотического присутствия, которое волей – неволей влияет и на психологическую целостность состояния сознания, стремясь подавить его. Конечно, невозможно сравнивать психологические последствия от мигрени или ушиба с тяжелейшими формами, например, паранойи, любыми иными состояниями того же реактивного психоза. Но, с другой стороны, есть чисто физические страдания хронического порядка, когда боль вообще носит неочевидный невралгический характер, делая существование буквально невыносимым. Так что и так называемые чисто соматические муки, без видимых признаков психиатрии, тем не менее могут довести реципиента до полного отчаяния и, по сути, до пограничных состояний. То есть любое заболевание стремится не только к своей фиксации, оно субстантно заинтересовано в развитии сферы своего пищевого потребления, в расширении своего «меню», стараясь сделать его разнообразным, включить в него эмоциональный максимум всех возможных видов переживаний. Поэтому, хотя в простейших случаях тех же ушибов или переломов говорить о наличии шизоидности нелепо, определяя чисто физическую боль как симбиотическое «прободение», как очевидное нарушение гомеостаза, необходимо понимать, что и в этих бытовых излечимых трюизмах сама боль является ксеноморфологической записью, «автографом», симбиотической «подписью» в гибридном синтаксисе нагуаля, тем, с помощью чего ксеноморф будет стремиться к захвату эмоциональной мотивации бытия, то есть, в итоге, к контролю психики. В любом прецеденте вроде бы «только» соматической муки всё равно присутствует чисто психологический элемент соприсутствующего страдания от самого факта, в данном случае, физического насилия над телом больного. Любой человек суггестивно совершенно правильно оценивает любую форму боли не просто как страдание, а как причинённое страдание. Атрибутируется это, конечно, с совершенно различной степенью отчётливости: от вовлечения в полностью эмоциональную обиду до высоких попыток метафизического понимания каузальности боли. И значит, любой тип заболеваемости связан, конечно, с различной и нередко вообще несопоставимой мерой соприсутствия двух форм сознаний, симбиотического и гибридного. Следовательно, речь может идти о диссоциативном расстройстве личности, артикулированном от минимальных до максимальных степеней выражения своей патологии. Существует качественная разница между соматическим анамнезом с его условно более выгодным положением и теми же психиатрическими или даже психологическими, например, акцентуациями, которые вообще не являются заболеванием, а только аспектом характерологического субъективного своеобразия, если вообще позволительно говорить о заболевании, что оно может быть «выгодным». Эта качественная разница положений чисто психиатрических анамнезов и соматических заболеваний заключается в существенном преимуществе соматики, паразитарная дихотомия которой, то есть соприсутствие с болевым паразитом, является симптоматически очевидным и достаточно локализованным фактором. В клинической картине чисто душевных заболеваний распознавание ксеноморфологии как истинной причины самого заболевания крайне затруднительно и для врачей, в силу их профессиональных суггестивных конвенций с инквизиционным эгрегориальным бессознательным, и тем более это оказывается затруднительным для самих потерпевших.
С одной стороны, сознание генерализированного «вьючного» продолжает находиться в состоянии истины понимания своей ситуации, что вызывает у него хронический и патогенный ужас; с другой стороны, наведённый симбиотический морок анестезии, квазигармония поэзиса паразитарно модифицированного нагуаля дарит реципиентному паттерну наркотическое ощущение ничем не ограниченной свободы, защищённого будущего. Симбионт создаёт фикцию уже достигнутого Эдема. Это квазиэдем элементарных императивов, которые достигаются в течение стандартного периода, прописанного в представлениях одержимого сознания. Но главное не в этом, а в том, что модифицированная химерическая антропогенность, в соответствии с рецессией к своей пещерной архаической природе, определяет себя как естественного суггестивного каннибала. Каннибализм определяется как практика поедания своих; поэтому модификант (не мутант, потому что мутации означают перемены одного и того же сущего, а модификант химерически не мутирует, не трансформирует себя из одного в другое, а механически всегда меняет что-то одно, по сути, остающееся для себя неприкосновенным, но уже не актуальным, на другое, точно так же остающееся субстратно идентичным себе во всех своих региональных аннексиях). Ксеноморф заставляет антропогенный лик химеры сознания (с его предварительного согласия) начинать охоту на свой вид, здесь - на людей, при условии, в котором квазихимера ему гарантирует относительную безопасность. Эта охота не обязательно идёт с буквальным пролитием крови. Квазигибрид старается оградить паразитарный паттерн от любых возможностей акщения, покаяния, а реальные последствия содеянного могут эту мотивацию вызвать.
Если рассматривать в этом контексте более частную проблему социальных стратегий, то любая профессия может подпитывать патогенность паттерна сознания, но по своим последствиям ничто не сравнится с властью закона и с властью тех, кто его пишет. Законы — это оружие массового поражения и массовой подпитки квазигибрида химерного типа. При достижении хотя бы минимума власти симбиотический реципиент становится латентным или, если обстоятельства ему позволяют, явным садистом; горе и страдания других становятся для него питательной средой. Но он, естественно, не понимает, что, в свою очередь, сам является едой, что пищевая цепочка, в которой он участвует, делает его самого едой в негативной трансценденции колонии. Эта последовательность простирается далеко за пределы ограниченного реципиентного представления и, соответственно, жёстко сворачивающегося за ненадобностью интеллекта.
«Завьюченные», иначе говоря, так или иначе заболевшие, являются элементарными медиаторами. Они являются жертвами, создающими других жертв, - то есть теми, кто избирает, как им представляется (но на самом деле это не их представления, на которые они, будучи одержимы номинальной успешностью, больше не имеют права), подлинный образ иллюзии, являющейся содержательным модусом представления самого симбионта, формирующего свою подложенную стратегию в виде императива пути наибольшей непосредственной выгоды; это те, кто становится либо представителем дегенерированных регионов сознания, либо жертвой, не создающей и не видящей своего следа резонансной последовательности из других жертв. Но всегда находятся те, кто в подобной ситуации выбирает иной путь, те, кто оказывается способен замкнуть симбионта на себе и выживать в пустыни скучания исключительно на своих ресурсах, тем самым, не позволяя ему развернуться, блокируя его в своих региональных пределах, в своей пустыни скучания. Это алгоритм, используемый четвёртой генерацией. В своих высших парадигмальных аспектах эта доминация исповедует практику литургического претерпевания вослед Господу. Подобная стратагема является способом излечивания, то есть разворотом ловушки обратно на себя или, говоря иначе, методом изгнания паразита, для которого возникновение рефлексии понимания происходящего аберративным, проскользнувшим мимо смысла сознанием является аспектом его (симбионта), второй смерти, так как, будучи паразитом, он в свой первый раз уже мёртв по прибытии в регион. Подобное является болевой кшатрианской нормой обучаемости пониманию природы зла и, соответственно, субъективной природы носителя боли. Это кшатрианский канон излечивания, где энергемный канат, болевая верфь, начинает «перетягиваться» обратно в сторону эйдоса, возвращая всё утраченное с процентами в виде самого возникающего прецедента знания и понимания происходящего, что является страховкой и условной гарантией профилактики своих тематических страданий. Всё, что откачивается им в виде материальных ресурсов, энергии страданий, вызванных невыносимыми или просто тяжёлыми условиями социальной жизни, которые он должен постоянно провоцировать, — всё это незаметно проскальзывает уже через него дальше, в закрома самой химеры. Он только присоска, лярва, через которую гаввах (у иудеев - страдания истечения крови), муки на энергетическом уровне засасываются квазигибридом для собственного распространения и экспансии, для расширения ареала своего влияния. Он никогда не бывает сыт, поэтому такой паттерн всегда голоден и, как следствие, всегда проявляет инфернальные инициативы. Он должен постоянно создавать и воссоздавать новые цепочки питания для квазихимеры; он вынужден либо свободно избирать путь поставщика питания, что формирует его уже безусловное обязательство непрерывно удобрять, возделывать поле страданий, поддерживая постоянный стандарт человеческих мук, либо, что ещё лучше, наращивать страдания по экспоненте.
Антропогенный аспект нагуаля не просто деградирует до реликтового, зоопсихологического доминирования в сознании; «пикантность» ситуации заключается в том, что квазихимера должна одновременно поддерживать у регионального паттерна сознания спекулятивный минимум его понятийного интеллекта, и делать она это должна с учётом постоянно меняющейся необходимой конъюнктуры. Если в случае частного заболевания симбионт легко идёт на полное разрушение рассудка, то с палачами дело обстоит иначе: они нужны для расширения ареала окормления колонии. И для этого, повторимся, безумие генерализированных «вьючных», присутствуя в полном патогенном формате, модифицируется паразитом таким образом, чтобы оно присутствовало неочевидным, скрытым образом. Понятно, что причина подобной декоративной коррекции не в милосердии паразита, а в необходимости создания для него фиктивной легитимности своего генерализированного образа. Но, повторимся, состояние подлинного формата сознания, генерализированного завьюченного до поры до времени их частной жизни, если таковая вообще приходит, скрыто. Идеальным средством сокрытия дегенеративной шизоидности генерализованного «вьючного» становится уже упоминавшийся ранее метод стирания антропоморфной личностной характерологии. Она стирается не внешне, не в противоречии с сохранностью уникального фонематического строя региона. Дело обстоит гораздо серьёзнее: стирается как раз память о своей антропогенной идентичности, и этот процесс запускает автоматический резонанс с собственным фенотипом как формой самого «вьючного», уничтожая его личностность вслед за его же идентичностью. По сути, само завьюченное уже не может, не способно идентифицировать себя со своим видом, его связи со своей популяцией обрезаются во избежание рисков возникновения рецессии милосердия, неуместной в данном контексте, исключающем любые возможности редуцирования эмпатии и сострадания. Рождается патогенная форма эмпатии садиста, талант распознавания слабых, уязвимых аспектов, свойственных как частному антропогенному сознанию, так и популяции в целом, что позволяет ломать человеческое сознание миллионам. Стирание видовой идентичности происходит через использование принципа абсолютной усреднённости, доведённой до полностью унифицированной обезличенности фенотипа, до его «обмылочного» состояния, создаёт искомый симбионтом результат: несчитываемость, а значит, незаметность самой дегенерированной программы. Наведённый эффект «всадника без головы» решает проблему возможных рисков распознающей диагностики любых параноидально - шизоидных проявлений, сопровождаемых перверсиями, через тотальное сокрытие вообще каких - либо особенностей внешности. Понятно, что поведенческий профиль полностью таким образом скрыть невозможно, но существует особый, обслуживающий именно эти задачи создания образной фикции, инжиниринг сокрытия, в том числе и поведенческих генерализованных аффектаций. В этом причина полной сокрытости как частной жизни любого генерализованного «вьючного», и это является приоритетной задачей. Прежде всего, блокируется информация о состоянии психического здоровья, об истинном положении рассудка, которое является тщательно скрываемой государственной тайной. Это понятная и по - своему глубоко мотивированная ситуация, потому что здесь всегда есть что скрывать. Здесь можно наблюдать по - своему уникальную ситуацию адаптации и приспосабливаемости. Говоря иначе, паразит вынуждается к инфернальной редакции самого себя, к практике вынужденного адаптивного самоограничения. Искусство сокрытия безумия палачей народов может быть атрибутировано как нечто аналогичное гениальности. Поэтому гений и злодейство вполне совместны, они совместимы и взаимно коррелируемы. В случае с генерализированными палачами ксеноморф не может допустить частной ситуации их полного неконтролируемого безумия. До поры, до времени симбионт хранит необходимый для него инструмент страданий. Сознание «куколя», пока он полезен и, соответственно, нужен, не должно дегенерировать полностью, иначе он будет нефункционален, а значит, неэффективен, и его образ успешности не сможет создавать инфернальную иконологию.
Для подготовки своих будущих «кадров», для превентивного стирания всей необходимой широты интеллектуальных интересов эйдетической химеры, симбионт пролонгирует проекты создания принципов узкой специализации, которые начинают внедряться уже на уровне среднего образования. Паттерн сознания ребёнка должен быть не просто лишён интеллектуальных горизонтов - он сам, добровольно, должен испытывать неприятие смежных областей знаний и, тем более, гуманитарных дисциплин этической, духовной направленности. Мы говорили ранее, что рефлексия сама по себе не является фактом этического характера, как и интеллект; они являются просто инструментами, которые можно использовать амбивалентным образом. Когда химера перекоммутирует эти реверсивные процессы рефлексии, направляя их на горизонты памяти пещерного, реликтового уровня, интеллект остаётся сохранным, но, конечно, сохранным специфически, как мы выяснили, - узконаправленным образом. Принцип узкой специализации, закладываемый уже на уровне профилизации школ, — это идеальный для химеры вариант разделения синтетического единого образа мира, его соборного восприятия как того типа видения, в котором первоочередным для себя образом нуждается ребёнок. Преждевременное стратифицирование определённых дисциплинарных профилей на партикулярные, никак не связанные друг с другом компоненты — это тот взгляд на бытие, который нужен квазигибриду и который инициировал саму профилизацию среднего образования как способ профилактики своих возможностей либо гибридизации, либо уничтожения рассудка. Цель подобных концептуальных формирований субъектности состоит в том, чтобы создать «рваный», шизоидный, диссоциативный тип сознания, где мир будет изначально расколот на отдельные компоненты, лишён целостности, а значит (и для симбионта это первоочередным образом важно), лишён тотального эсхатологического смысла и, соответственно, надежд и чаяний спасения. А в бессмысленном мире, где части важнее целого, квазихимера может царить долго и беспроблемно.
При этом религиозные аспекты бытия, если и используются, то только как декор, как ширма для создания собственного легитимного образа в глазах большинства. Это происходит потому, что синапсы контактной сети, по которой идут запросы, проходят через семантические цепочки рефлективных сигнатур, перенаправляются на уровни истории, на уровни реликтовой памяти, где эти понятия просто не существовали. Запрос на понятие совести как проблематический вопрос, сама проблема сострадания, эмпатии, не поддерживаются эмоционально и, следовательно, интуитивно. Более того, деградант, испытывая состояние вакуума при традиционной реверсии, начинает впадать в состояние амока, полубреда, полуагрессии. Культура должна разрушать, тогда она приемлема. Но здесь беспокоиться не о чем: квазихимера умеет работать с «еретиками». Гении, если только они не работают на ВПК, вызывают у деграданта истероидную реакцию. Истерика как эмоциональный аффект заменяет генерализованному «вьючному» чувство. В ксеноморфологическом контексте истеричность является своего рода имплантатом, позволяющим гибридному паттерну чувствовать себя живым человеком. У истероидности есть оборотная сторона: слёзный дар сентиментальной жестокости, выдаваемой за эйдетическую эмпатию. Здесь видно, что эмоциональная сфера самой мотивации чувств «завьюченного» полностью патологизирована, потому что сами чувства не соответствуют их собственной фонематической программе, то есть природе. Генерализированное «вьючное» мыслит инвалидизированными, асимметричными понятиями, у которых логос не совпадает с атрибутирующей фонематической программой самого чувства.
Естественно, что оригинальность и своеобразие вызывают подобные реакции только у паттерна квазигибридного типа. Ведь подлинный ум, талант, гениальность — это прямое отрицание самого состояния квазимаргинальности. Находясь, по сути, на уровне реликтовых эмоций, подпитанных зооморфным кошмаром, квазимаргинальное состояние поэзиса обладает естественной для своей фиктивной топологии хрупкостью, и поэтому оно принципиально неустойчиво и, испытывая постоянные комплексы фрустрированной неполноценности, может быть оборвано в любой момент. Гибридная квазихимера выстраивает на свой манер уникальную систему, напоминающую улей. Она является «маткой», обладающей всей полнотой власти своего специфического сознания, объединяющего коллективный разум своих реципиентов. Сознание реципиентных паттернов становится полностью унифицированным, индивидуальные особенности вместе с их носителями - именами отменяются. «Вьючные» региональные паттерны достигают своего эквивалента фиктивного Эдема, они обретают колониальный разум термитника.