Феноменология химеры. Глава 38

Глава 38. Феноменология представлений и иллюзий. Пустынь скучания как источник демиургии эльфийского домена субъектной региональности. Видовым образом субъектно беспрецедентное как исихиально - супраментальный аспект разума. Богоподобие разума. Двойное зеркало рассудка. Триадичность представления. Представление как функция в своих производных значениях воображения и фантазии. Понятие прибавочной стоимости как абсолютного беспрецедентного времени.

Необходимо понять, какова роль представлений в этой проблеме нагуаля, где проходит функциональная граница между представлениями и фантазиями. Предварительно мы выяснили, что представление имеет фундаментальное значение при внутренней рефлексии самого разума и его отражении в умном логосе. По сути, воображение — это качество трансформации представления как феномена на уровне работы рассудка. Сам рассудок лишён аспекта фантазии, но, являясь основой интеллекта, он неизбежным образом свидетельствует о феномене фантазии и принимает его как неизбежное следствие рефлективной деятельности прогностического характера. Представление является функцией удержания. Что именно удерживается здесь не важно, значимо только то, что то, что удерживается обладает тем смыслом, который заставляет себя удерживать. Форма самого удержания артикулируется во всех возможных аспектах смысловой фиксации. Это может быть такое фундаментальное представление, как собственное присутствие во всеобщности, представление своей сопричастности хаосу. И без функции удержания здесь не обойтись, потому что альтернативой может быть только бессознательное существование. Представление всегда осознанно, в его осознанности - смысл самой этой функции сознания. В каком-то смысле само сознание феноменологически удерживается в представлении. Потеря представления в сознании означает потерю самого сознания. Понимание своей осознанности уже определяет фундаментальную основу необходимости представления, даже если оно в ситуации времени не способно удерживать идентичный, полноценный образ имени топологии представленного, что правовым образом технически возможно только в цензурируемом временем пропорционировании допущенного в качестве представленного к интерферентно номинальному, то есть абсолютному значению. Но для этого существуют функции воображения, моделирующие компенсаторным способом осознаваемую недостаточность образа удержания. Воображение выполняет функцию дополненной реальности. Эта компенсация начинает задействовать интеллектуальный резерв знаний, поэтому понимание всегда окружено маргиналиями возможностей своей образной пролонгации в форме знания. Вопрос состоит в том, какие смысловые формы удерживаются первоначально? Прежде всего, это, как уже упоминалось, исходный генезис самого сознания, его якорь привязки ко времени, хаосийский цифровой единичный контент своего субъектного присутствия, присутствующего в своей фонематической топологии одновременной памяти всего иктического синтеза. Далее представление работает с сигнатурами логоса, но воображать себе, например, концепцию невозможно, её можно только представить. Воображение логоса обладает субстанциальным противоречием, потому что логос всегда выстраивается и выстраивается последовательно. Но что значит, отстраивается? Отстраивать воображение бессмысленно, оно всегда ищет опору, апеллирует к готовым паттернам. Существует, конечно, феноменология эйдетического воображения, способного вообразить сложнейшие логические компиляции, но опять же подобное воображение функционально лишено смысла, потому что логос в области воображения может существовать лишь аберративно, то есть в своих фиктивных значениях. Истинный логос уже расположен в своей понятной наименованности аутентичным себе образом. По сути, он не нуждается в воображении себя, так как может полноценным и завершённым образом быть представлен. Воображаемый логос — это логос в незавершённой и нуждающейся в завершении фазе своего строительства или, что бывает чаще, в фазе своей невозможности наименованного понятийного завершения. То, что создано, уже не нуждается в воображении, не нуждается в компенсации воображением. Завершённое, если оно действительно завершено, хотя бы дискретным для себя образом, испытывает потребность в полноценном операционном представлении, в способности функционально быть полезным, то есть стать состоявшимся. Представленное модифицируется интенциональным восхождением тестового эмоционального паттерна имени, так или иначе оказавшегося принудительно или добровольно избранным из всей нейтральной топологии общей статистики раздражаемого, то есть переживаемого как присутствующее. Мера этой интенциональности регулируется правовым образом.
Если для монады представления являются формой визуализации своей судьбы, договора о намерениях, то для интеллекта — это среда моделирования понятий рефлексивного характера. Понятия, в отличие от массивных семантических ядер с высокой степенью смысловой интенсификации, могут быть представлены. Но, повторимся, существуют экстраординарные аспекты представления, когда подобный массив данных так же, как и спекулятивный реестр повседневности, может стать единораздельно видимым в феноменальной памяти представления. Подобные возможности представления, например, факсимильных текстов целой книги или возможность изучения языка за две недели, можно определять как эйдетические представления памяти или просто как эйдетическую память.
Представления слишком фундаментальны и значимы для пентады разума, чтобы стать основой творчества; точнее, творчество, конечно, происходит в представлениях, оно ими технически сопровождается, но сама институциональность представлений в любом прорыве из пустыни, а именно метафизической пустыни скучания, является не только местом передержки спекулятивного создания или дисциплинарной садханы кшатрианского домена. Для эльфийского домена, отвечающего за хварн раскрытия потенциала художественной демиургии поэзиса, она является техническим источником метафизического прорыва на уровне ретроградной рефлексии, которая тоже может иметь игровой характер поиска синоптического контакта с бессознательным трансцендентной вертикали собственной памяти. Художественный поэзис представления оказывается задействованным в субъективном «приватном» аспекте метафизики онтологического фундирования к закрытым ресурсам собственной памяти, вплоть до горизонта всеобщей памяти творения. Но эти игры и являются экзистенцией в чистом виде, потому что, повторимся, апелляция к сакральным горизонтам личной памяти возможна только при болевом экстремальном сопровождении суггестивной пустыни, играющей роль некоего «перекрёстка» миров, закладного камня, исполняющего роль точки отсчёта бесконечного множества топологических возможностей антропогенного сознания в его тестовых имяузнающих интерференциях. В контексте этих технических возможностей нагуаль оказывается во всех смыслах срединной точкой, замковым камнем пересечения реверсивных экзистенциальных усилий рефлексии и ответной реакции разума как феномена, проявляющего трансцендентную реакцию на результат интроверсии. По сути, это бинарные процессы, существующие во взаимном неразрывном протоколе синхронизации, то есть в одновременном синтезе своего формирования. Достижение трансцендентной гармонии происходит только при использовании реверсивной программы экзистенциального смыслового поиска.
Прорыв в нагуаль может произойти только при правильном синтезе этих двух фундаментальных движений, при сложении усилий интеллектуальной рефлексии и встречной реакции интуитивного конгломерата, то есть при ключевом запуске процесса трансценденции через первичную селективную экспликацию понятий разума на уровне интеллекта. И здесь горизонт представлений работает эффективно, являясь средством перманентного подбора аналогий тому, что предоставляет зверь нагуаля, естественно, при условии отсутствия возможности мгновенного понятийного оперативного синтеза в различающей функции ума и его гиперфункции конечного метафизического прорыва к беспрецедентному как к тому, что технически может выходить за пределы фонематического горизонта историчности, то есть всецелого опыта своего вида. Этот гиперразум можно отнести к исихиальной категории супраментального прорыва к откровению пророческого горизонта абсолютного неизвестного. Это субъектно, а не частным образом субъективно беспрецедентное, а значит, выходящее за маркеры общевидовых императивов. Подобный эффект можно определить как богоподобие представлений разума. Только зверь нагуаля, химера, позволяет паттерну сознания полностью увидеть, представить себе всю полноту этих аверсивных процессов восхождения к исихиальным понятиям разума, являющимися одновременно и реверсивными процессами обращения к экзистенции.
Но потенциал экзистенции, которая, по сути, является аспектом смысловой формы самоцитирования интеллигенции во времени, таков, что позволяет из самого времени, из его собственной субъективной, технически тавтологической процессуальности найти выход из экклезиологической предопределённости. Потому что синтаксис поэзиса не имеет системной, логико - операционной зависимости от времени, иначе поэзия как жанр не смогла бы обретать форму молитвы, а молитва, в свою очередь, не смогла бы найти свою поэтическую форму. Поэтическая форма является вершиной антропогенных возможностей математической, инжиниринговой и тем более художественной демиургической процессуальности. Любое антропогенное творчество приобретает в своих высших трансцендентных горизонтах поэтическую, а значит, неизбежно, по самой логике поэзиса, молитвенную форму своего обращения как заклинания Престола, данную в яви или суггестивно скрытую от самого творца. Поэтический апекс демиургии в любом профиле антропогенной деятельности всегда является одним и тем же: «заочным», если сознание демиурга не готово принять свой итог, или «очным», если оно прорицаемым образом подготовлено поэзисом как имманентно данное переживание своего права на свободу. Это свобода в форме смыслового определения ситуации сознания в пустыне экзистенцией, свидетельствующей этот процесс обращения к себе. Это обращение происходит либо в молитве, либо в истинном ужасе и страхе, но это стандартное техническое условие любой суггестивной апелляции к экзистенции, исполненной в условиях отсутствия или недостаточности любви. Страдание в пустыне скучания, в муках ненависти и отрицания самих методов увещевания, в страдании болезней безумия и соматического полубезумия, в крайних пограничных с суицидальностью формах эмоционального тестирования – это всё не более чем следствия «проскальзывания» мимо экзистенции, точнее, мимо её эйдетических интеллигентных оснований. Проскальзывание в экзистенции происходит при условии обращения из пустыни собственного места суггестии в поисках фрустрированного или эльфийским, художественным образом запрашиваемого смысла. Этот смысл взыскуется в суггестии свидетельствования себя экзистенцией либо в страданиях болезни, то есть при одновременном игнорировании ею интеллигентного генезиса, либо в метафизическом аспекте демиургии. Поэтому суггестия как область присутствия лично отграниченного хаоса проявляет себя как истинное онтологическое основание собственной региональной хаосийности. Её глубочайшее фонематическое фундирование в дионисийскую субстанциональность бытия единичной субъектности само диктует ту инструментальную форму доступа к смысловому контенту, к потенциалу, которым регион имеет право воспользоваться.
Если ключевая геральдическая форма становится дегенеративной, то есть если она утрачивает свой институт иконологичности, то экзистенция оставляет последний или предпоследний шанс на ужас как на состояние пересмотра своей суррогатной симбиотической формы доступа.
Это обусловлено тем, что он, нагуаль, находится, как мы уже упоминали, в уникальной срединной точке, медиативно равноудалённой и от тематического горизонта пребывания чистого феномена разума как шельта, и от интеллектуального проблематического поля рефлексии рассудка. Нагуаль располагается не в пространстве, а в месте, которое, по сути, является формой отрицания самой идеи пространственности. И располагается он, что естественно для сфинксов, в месте суггестии, в сосредоточении личного поэзиса пустыни. Для паттерна сознания в состоянии своей условной «нормы» нагуаль — это точка сборки всех компонентов пентады, итог прорыва этих двух потоков друг к другу. Иными словами, это точечное присутствие в ином себе, но при этом сопричастном по своей природе точечном присутствии скучания. Скучание отрицает числовую номинальность пространства, потому что скука определяется ситуацией буквального «скукоживания» числовой функции пространственности вплоть до цифровой точечной единичности скучания. Переживание метафизического ужаса сознание испытывает по причине своего положения куколя, «куклы», как и положено любой кукле, потерявшей свою свободу вследствие протокольной передачи её, этой операционной свободы действий, свидетельствованию престидижитатора. Это приводит к необходимости проявления пограничных режимов феномена нагуаля, остающегося в «сердце» своей пустыни, в сосредоточении её функций, потому что свидетельствование экзистенцией можно пережить, только используя резервы, дополнительные ресурсы своего дионисийского проводника в хаосе, тем самым создавая для себя условия экстремальной компенсации поисковой функции необходимого смысла. В каком - то смысле сам смысл определяется как заказчик этой ситуации, продиктованной его же насущной необходимостью в реверсивном извлечении из состояния фрустрации. Или смысл использует суггестию как место силы, то есть для нахождения себя в столь же необходимой для этого пустыне. Эта поисковая форма необходима для осуществления ситуации прорыва сквозь императивы, то есть сквозь свои региональные границы в условиях беспрецедентности ожидаемого опыта. Это всегда болезненная компенсация; в случае обращения к ресурсам зверя нагуаля она позволяет сознанию достигнуть динамического равновесия на границе сфер своих влияний. Этот химерический гомеостаз, баланс интересов самих ликов химеры, позволяет сознанию покинуть свой личный ад, то есть на время до очередного экзистенциального кризиса покинуть область эксклюзивного давления в пользу «уюта» спекулятивной рутины. Вне нагуаля эти процессы невозможны, они лишены смысла - по крайней мере, если не для себя, то для сознания. Нагуаль — это момент, в котором экзистенция и трансценденция снимают свою независимую природу, снимают себя, находят себя в третьей нейтральной точке тотемического мифа самой иконологии. Поэзис «овеществляет» миф, создавая компилятивное эмоциональное присутствие общего чувства. Но вне возможностей зверя антропогенный лик останется вне эмоциональности, а значит, вне своего ключевого доступа к массиву хаоса. Подобное пресечение оставляет рассудок вне тестовой возможности этического категориального различения, в состоянии машинного сознания терминатора.
Мифологемное пространство создаёт первый постшельтовый прецедент обретения своих олицетворений, образности как таковой. Лики химеры нагуаля определяются через свои орнаментальные геометрические прототипы, через цифро - числовую химеру генезиса своего имени. По сути, они являются в качестве поэзиса, как компилятивный синтез двух сознаний без признаков их шизоидности. Это сознание существует в проективной тени своего поэтического «промелька». На мгновение два геометрических лика становятся единой, наложенной друг на друга тенью, потому что не существует иных способов наложения орнамента без потери его сущности. Эта сумеречная механика объединяется естественно возможным образом, общим чувством своей и для себя красоты, сотворённой исходно иероглифически, иначе говоря, в форме специализированной записи генома имени, то есть самого имени. Теневая компиляция определяет себя как слитно - раздельный оксюморон сущности самого нагуаля. Это мгновение разделённого теневого единства определяет природу синтаксиса самой пустыни, безальтернативный сумеречный стиль самой возможности какого - либо в ней записывания.
Сущность антропогенного пребывания во времени заключается в его причастности субъектному аспекту времени, точнее - к пустыне интенционального разрыва субъективной непрерывности времени, к самой возможности прободения его субъектной региональной топологии. Метафизическое пресечение непрерывности сознания определяется безвременностью (субъектной монотонностью) времени для себя самого, то есть свободой времени от самого себя, но не от своего долженствования всему реестру содержащегося в нём и, соответственно, зависимого от него творения. В медийном пространстве мифа они впервые покидают свою чисто энергемную, абстрактно - гилетическую форму и делают первый шаг в нисходящую инверсию соматического горизонта своей временности. Через своих носителей, нагуалей, через сфинксов как героев мифа они становятся доступны для интуиции, для рассудочной рефлексии паттерна сознания человека. Мифологема является первой формой явленности, олицетворяющей фундаментальные законы разума для самого сознания. А значит, здесь можно говорить о том феномене, без которого мифы как носители знаний бесполезны, - о воображении.
Если прослеживать представление и фантазию как явления, то очевидна зависимость фантазии от представления. Представление проявляется как «вмещающий» ландшафт для фантазии, как её основа. Рассудок отражает в себе, с одной стороны, теневое присутствие поэзиса, с другой стороны он учитывает, «помнит» о своей высшей эйдетической функции различающего ума, и он должен учитывать свои запороговые супраментальные возможности откровения. Так что, по сути, он определяет себя как двуликого Януса, развёрнутого одновременно в своё звериное пошлое и в будущее антропогенной иконологии даймонического богоподобия. Это двустороннее зеркало хранит представляющую способность, расположенную относительно себя самой как бы в зеркальном отражении. Фантазия — это форма дальнейшего развития функций рассудка в рефлексии, когда сам рассудок уже не может опираться на фактологию в силу накапливаемых аберраций, информационных разрывов. Таким образом, представление формирует поле для фантазии в ситуации своей логической неизвестности, когда функции рассудка исчерпываются. Рассудок всегда отдаёт себе отчёт в том, что его рутинная операционная логика не имеет никакого отношения к логике построения образов воображения. Логика воображения близка логике хаоса, где отдельные образы могут быть детерминированы, в то время как общего логического контекста всей картины может вообще не существовать. Логика воображения — это логика произвола, она предоставляет интеллекту свободу его проявлений. Сама по себе рефлексия в любом её качестве непосредственного отношения к фантазии не имеет; логика рефлексии является её (фантазии) инструментом локального построения. Но интеллект, имеющий свою бинарную субъект - объектную систему, использует фантазию как гипотетическую модель своего вероятного или невероятного будущего. Фантазия позволяет интеллекту формировать или менять прогностические модели, идеалы любого масштаба и любой направленности. Собственно, фантазия как чисто технический феномен сама по себе не является частью различающей функции ума, она феноменологически лишена морали, она может позволить представлять себе что угодно. Представления разума шельта носят последовательный стратегический характер, так как, как правило, они являются конвенциями. Фантазия — это отражение в ментальной сфере тактики и стратегии, конъюнктурных установок интеллекта. Фантазия слишком спекулятивна, сиюминутна, чтобы сохранять и поддерживать стратагемы далёкого будущего. Её тематическое поле — это, в лучшем случае, тактические верификации. Конечно, есть длительные фантазии концептуального характера, обладающие для сознания стабильной императивной ценностью, но тогда это уже не фантазии, а идеальные представления. Представления практичны; даже в самом своём идеальном аспекте они нацелены на адаптацию и конкретное выживание. Можно сказать, что они обладают аналитическим потенциалом. Представления являются мотивационными точками отсчёта, создающими вместе с воображением и фантазией свою триаду. Представления запускают процесс развития понятийной структуры разума: они начинают его с самоидентификации понятий разума на уровне рефлексии и, в итоге, обогащают понятийную структуру бинарного ума – логоса новым интеллектуальным содержанием того, что было уже идентифицировано, или просто, на уровне оперативного поиска, узнают о наличии принципиально новых понятий, новых горизонтов познания. Масштабы и способности воображения каждого отдельного паттерна сознания уникальны. Потенциал воображения напрямую связан со способностью представления. Воображение является развёрткой потенциальных возможностей представлений, а фантазия, в свою очередь, — это дальнейшая экспликация воображения. Воображение — это возможность использовать силу представления для создания фантазий. Воображение определяет степень силы фантазии, её интенсификативные возможности. Интереснейшим вопросом был бы аспект выяснения наличия представлений у зверей, в какой форме они могут работать в сознании, например, высших млекопитающих. Ведь представление — это основа восприятия, оно создаёт автохтонный образ, отрывающийся в своей собственной интенциональности от своего имени, от своей сущности. Представление всегда расположено в состоянии легитимной прогрессии юридической возможности своего прочтения. Это и есть процесс «прочитывания» имени как сути в доступной форме его явленности во всех возможных формах его аберративности, искажений, налагаемых фильтром восприятия во времени, фильтром химеры. Подлинное представление исчерпывает себя само; оно и необходимо лишь в условиях времени как технический компромисс сознания, вырабатывающего свою способность представить, что – либо по мере своей недостаточности. Альтернативой представлению является буквальная интерференция имени, полное эйдетическое понимание, не нуждающееся в представлении, а значит, и в помощи времени. За терминалом времени представление теряет смысл, потому что оно в любом своём случае является плодом конвертации синтаксиса сфинкса нагуаля - той мерой идентичности, которая способна быть сохранена в прочтении текстов бытия в его инфинитезимальном присутствии феноменов имени. Феноменология — это искусство «чтения» имён в их максимально возможном приближении к идеалу протовременной аутентичности шельта, в максимальном приближении к первоисточнику и, в конечном итоге, к Идаму как сущности любого феномена. Слабая сила воображения свидетельствует о небольшом потенциале фантазии, что не касается самого усреднённого значения функции представления, данной повсеместным образом. Не существует слабого или сильного представления, потому что подобное определение технически некорректно. Представление как имманентная функция сознания просто существует в своих технически неограниченных возможностях, идентичных самому сознанию. Мера представления закладывается воображением, а граница воображения определяется фантазией. Именно эта мера создаёт психопатов, то есть генерализованных «вьючных» палачей и поэтов. В своих усреднённых значениях она же свидетельствует о преобладающем мотивационном присутствии спекулятивного домена сознания, о наличии, конечно, условной и, по сути, несуществующей в каждом отдельном случае (точнее, существующей, но чисто академически) «нормы» среднего интеллекта. Сильное воображение говорит, напротив, о мощной склонности к фантазированию и больших интеллектуальных возможностях эксплицирования, хотя последнее и не обязательно.
Триада представления отражает триаду логоса; иначе говоря, представление как отдельный феномен также имеет тринитарную структуру, связанную с его функционалом. 
Можно сказать, что представление в своей основе принадлежит природе шельта, орнаментальному пределу понимания генетической карты мифа имени, то есть эйдетическому разуму. Оно играет роль отцовской ипостаси. Воображение принадлежит массиву чувств, интуитивной экспликативной сфере духа познания, и, наконец, фантазия принадлежит логосу, функции рефлексии воображения, то есть сыновному аспекту как самой подвижной системе триады представления.
Представление как отдельный феномен также имеет тринитарную структуру, связанную с его функционалом. Представление в своей основе принадлежит природе шельта, разуму; воображение принадлежит массиву чувств, интуитивной сфере, и, наконец, фантазия принадлежит логосу как самой подвижной системе триады.
Представлению необходимо нести в себе свою форму рефлексии – воображение как инструмент формирования прогноза для монады. Воображение должно создавать для рефлексии логоса основу для идентификации базовых понятий и обеспечивать сами понятия смысловой «прозрачностью» для самих себя, если считать ментальные понятийные сущности носителями специализированной субъективности, то есть если полагать их живыми. Определение Л.Н. Гумилёвым «идеала как далёкого прогноза» [49] как нельзя лучше определяет сущность представления, характерного для шельта разума. 
Договор о будущем является базовой, основополагающей конвенцией при контакте рефлексии с бинарным умом, с принципом софиологической дихотомии логоса. Этот договор, как суггестивная преамбула, скрыто присутствующая в фонематической онтологии договора об именах, становится содержательной силой воображения, стимулирующей, в свою очередь, работу фантазии на уровне интеллекта. Эта работа производится в режиме создания императива своего будущего. Понятно, что воображение здесь необходимо не в спекулятивном тактильном формате, где достаточно элементарного минимума функции прецедентного представления; речь идёт о необходимости создания беспрецедентной формы представленного, причём истинная беспрецедентность покидает масштаб региональной беспрецедентности и становится своим собственным абсолютным аспектом прорицания. Парадокс абсолютной беспрецедентности заключается в том, что, покидая региональный масштаб или даже масштаб целого вида, она всё равно располагается в своих абсолютных значениях лишь континуально. Речь идёт о том, что существуют архибеспрецедентные формы, не имеющие не только тактильных, осязаемых, но и метафизических аналогов. Прорицание относится к тому, что так или иначе уже ему доступно, то есть метафизически прецедентно. Оно уже существует как имя, как субъектный паттерн в своей фонематической статистике. Пророк видит не то, чего технически не существует - подобные архибеспрецедентные вещи недоступны, - он видит то, что метафизически уже существует. Любое прорицание существует исключительно на прецедентной, но, конечно, метафизически прецедентной основе. Проблема представления заключается в его «всеядности»; оно не квалифицирует этические нормы, это не различающая эйдетическая функция ума, оно просто технически представляет поисковый материал зверя нагуаля, являясь имплицитной службой инжинирингового сопровождения сознания. Поэтому представление — это именно то, что предоставляет материал для предварительной рассудочной компиляции, иначе говоря, для аналитической селекции. Эта понятийная калибровка является основной функцией интеллекта как сущности, полностью представляющей собой топологию прецедентности иносубъектных знаний. Архибеспрецедентные вещи, если они вообще инжиниринговым образом могут быть представлены, строго технически не могут являться прорицанием. Это уже нечто, что расположено за метафизической прецедентностью и, следовательно, за возможностями классического прорицания. Поэтому данная феноменология может быть отнесена к категории метафизически беспрецедентного, то есть, по сути, невозможного. В этом контексте невозможного возникает проблема представления того, что вынесено за личный опыт своей исторической метафизики памяти, то есть за возможности сфинкса нагуаля, опирающегося на существующий опыт метемпсихоза. Вопрос о том, являются ли фантазии аспектами представления подобного оксюморона, остаётся открытым. Очевидно то, что из метафизики беспрецедентного можно исключить классические представления и область воображения, потому что воображение даже в самых экстремальных фантазиях опирается на метод ассоциирования с образами представления. Здесь работает логика подобия, пусть и отдалённого, но подобия. Нельзя себе представить то, что лежит вне исторического опыта, вне фонематического синтеза памяти региона.
Подлинное понимание собственного идеала или идеалов подводится к осознанию в момент резонанса всех трёх аспектов представления, когда происходит конвертация в единый образ базового архетипа через представление его в воображении, в интуитивном приятии паттерном сознания этого шаблона как своего и подтверждения этого синтеза на уровне объективации интеллекта. Таким образом, идеал начинает формироваться в интеллектуальной сфере и к ней же возвращается, но не на безличном уровне первичных абстракций интеллекта – иначе говоря, знаний, имеющих чисто поисковый гипотетический характер обучения, - а на уровне предметного, глубоко субъективного переживания различных аспектов своего будущего. Это переживание является присутствием будущего в своей сакральной форме. Подобный эффект сокрытости может быть определён как метафизическое беспрецедентное любого региона. Абсолютное беспрецедентное может носить частный региональный характер принципиальной новизны будущего в его феноменологической явленности. И в этой форме будущее всегда приватным образом беспрецедентно, потому что при всей постоянной апелляции к своему имени, к гилетическим аспектам эйдетической геометрии собственного наименованного генома или генома своей наименованности, в антропогенном контексте возникает то, что можно определить как аспект возникновения безличного метафизического эффекта прибавочной стоимости времени. Этот паттерн абсолютной прибавочной стоимости времени является фактором, который не учитывается никакой субъективной формой времени. Его нет вообще нигде, и, прежде всего, его нет во всей полноте Идама и, тем более, он отсутствует в протоколах его технической производной - шельта. Это фактор, который возникает из чистой пустынной экстраполяции страданий. Его можно определить как невольную симбиотическую «компенсацию», возникающую вопреки колониальному присутствию в изгнании. Это алгоритм абсолютной уникальности запуска любого процесса изгнания паразита, потому что кошмар самого присутствия ксеноморфа заключается именно в эффекте удваивания сознания, в самой дихотомии присутствия иного сознания, использующего поэзис нагуаля для маскировки своего присутствия. Подобная мимикрия создаётся с помощью аберративного истолковывания красоты своей свободы. Симбионт прячется в поэзисе, создавая именно из него компиляторную механику своей перистальтики. В этой ситуации поэзис работает как анестетик, воспринимаясь сознанием как часть себя, потому что номинально это и остаётся частью сознания, фундаментальным аспектом его идентичности. Но избавление от трюизмов, замаскированных под нечто уникальное, возможно только в реверсе к месту фрустрационного залегания паразита, к возникновению обратного диагностического прецедента атрибутирующей последовательности, где трюизм как элементарное решение создаёт обратную методологическую композицию своего беспрецедентного инерционного шлейфа. Таким образом, декумбитура мотивации заболевания всегда элементарна, как и соответствующая ей природа паразита; избавление, напротив, беспрецедентно сложно по своему механизму. Сосредоточение этого маркера определяется местом его привязки, а место его «привязки» метафизически развязано с самой непрерывностью фонем региона, от самой его иероглифичности, обладающей своей формой приватной неповторимости присутствия. Но эта форма беспрецедентности носит характер стасиса, определяемый генетическим фатумом технического реестра наименованности шельта. Поэтому его можно отнести к категории личной абсолютности положения в беспрецедентности самой субстанциональной характерологии. Это то, что выше было упомянуто как абсолютное беспрецедентное, которое может носить частный региональный характер принципиальной новизны будущего в его феноменологической явленности. Это абсолютная новизна прибавочной стоимости своего всесожжения, того эффекта Феникса, который единственно возможным образом вносит свой вклад в общую картину обновления всего фонематического синтеза памяти региона и даже способен менять его иероглифический «отпечаток». Следовательно, здесь нет линейных путей исихии, идущих от света к свету, как в топологии идамического Предстояния. Во времени существует только один алгоритм возвращения – это возвращение украденного через своё вольное или невольное соучастие. Возвращение всеобщей целостности невозможно без ренессанса своей собственной гомеостатичности, а это и есть путь, создающий то, что было определено как прибавочная стоимость абсолютной беспрецедентности избавления. В каком - то смысле — это можно определить как частный «пасхальный» аспект событийно мерцающей динамики возрождения. Подобное алгоритмически беспрецедентно - нетривиальное страдание избавления всегда создаёт косвенный, обратный реверс, эффект обратной тяги в возникшую от симбионта пустоту вакуума, возвращающего себе акциденции эйдетической пустоты, несущей в себе именно тот нелинейный потенциал, который обеспечивает выживание в «скучании» собственной суггестии. И самое главное, подобные «накопления» создают технические условия запуска протокола интеллигентной смысловой генерации того, что определяется как личный допуск к тотальной прибавочной беспрецедентности. Смысл этого допуска состоит в возникновении прецедента самой процессуальности понимания общих феноменологических принципов своей личной эсхатологической методологии.
Он формирует нечто действительно уникальное, являющееся эйдетическим бонусом, плодом обладания выстраданным накоплением метафизической статистики абсолютной беспрецедентности в её оперативной прибавочной стоимости. Это приватный дисциплинарный аспект технического прорыва в нечто, что для самой субъектности, переживающей себя в монотонной форме уникальной имперсональности бытия в пустыни, то есть скучания в субъектной топологии времени, является аспектом расположенности в собственной вневременной «изнанке» и времени как такового, и, соответственно, самого региона. При этом дисциплинарная статистика «бусидо» позволяет создавать постоянное смещение из абсолютного слепого пятна самой сердцевины пустыни в её маргиналию. Но здесь необходимо строжайшим образом понимать, что это маргиналии не самой пустыни, а только её номинального сосредоточения, то есть самого «сердца» скучания. Вот в этой серой, эмоционально ахроматической зоне минимального смещения, то есть артикулятивного минимума флюксий, формируется вся феноменология монотонной эмоциональной ахроматичности обитаемой зоны самого скучания. Говоря иначе — это то, что происходит вне постоянной спекулятивной зависимости, то есть в положении мерцающей апелляции к субъективной событийности, создающей эффект линейной пересекаемости монотонного бытия. Претворение пустоты, являющееся неизбежным следствием избавления, является тем, что поддерживает суггестивный выбор, неизбежно приводящий к положению мгновенной потери сознания. В состоянии гибридного апекса теневого «промелька» возникает эффект постфактичности результата, то есть классическая ситуация постановки вернувшегося рассудка перед фактом его состоявшегося в подсознании выбора.
Элементарность знакового указания на примитивность императивного логоса вируса приводит к появлению эффекта абсолютной новизны, к тотальной беспрецедентности самой процессуальности петлевой динамики избавления как возвращения к своему эйдетическому гомеостазу единства, не омрачаемого диссоциативным присутствием иного сознания, и является всегда самым сложным актом внятия дефинитивно элементарным истинам понимания природы зла как именно феномена паразитарной природы. Для самого понимания нет ничего сложнее очевидного. Таким образом, то, что определяется как развитие, должно исключать любые процессы смысловой фрустрации, если рассматривать этот процесс номинально как поступательное движение. Но антропогенное сознание не развивается линейно; точнее, оно развивается линейно в прерывистом «мерцающем» алгоритме возвращения к своей или, в случае аннексии региона, к иносубстрактной онтологии. Если не происходит диссоциативного «падения» региона и не выбирается паразитарный нагуаль, то антропогенный вид создаёт чисто математическое качество того, что может быть определено как математический числовой номинал восстановления линейной последовательности развития или, иначе, как ренессанс прибавочной смысловой стоимости.