До первого слова

Она стоит на перекрёстке четырёх ветров и разводит руки так широко, что кончики пальцев уходят в землю по обе стороны тропы. Земля принимает их. Уже третью ночь подряд она разводит руки, и каждую ночь земля поднимается выше — по запястья, по локти, по плечи. К утру она будет по горло в земле, и тогда начнётся то, ради чего она сюда пришла.
Но пока — она разводит руки.
Первый раз она сделала это в полнолуние. Она легла спиной на холодную землю и раскинула руки, и почувствовала, как под лопатками что-то шевельнулось — земля узнала её. Земля сказала: да.
Теперь она стоит. Земля до плеч. Ветер дует с четырёх сторон одновременно, и волосы её висят горизонтально, как у утопленницы, всплывшей лицом вниз.
— Разойдись, — говорит она. Голос её хриплый, сорванный, будто она кричала всю ночь или молчала тридцать лет подряд. — Разойдись, разъединись, отпусти.
И небо послушно отходит от земли. Не сразу. С усилием, с хрустом, как расходятся сросшиеся кости. Она чувствует это в собственных рёбрах: каждое ребро тянется в свою сторону, и между ними образуется пространство, в которое тут же входит холодный воздух, и воздух этот пахнет первым утром мира, тем утром, которого никто не видел, но которое все помнят телом.
Она знает: сейчас нельзя останавливаться. Сейчас — та самая точка, где старое время кончилось, а новое ещё не началось, и всё висит на одном звуке, на одном выдохе, на одном её слове. Если она замолчит — всё рухнет обратно в ту слитную массу, где нет ни верха, ни низа, ни имени, ни лица. Где всё — одно, и это одно — ничто.
Поэтому она говорит. Говорит без остановки, без пауз, не дыша.
— Ты, — говорит она в небо, и небо вздрагивает. — Ты, — говорит в землю, и земля сжимает её плечи крепче. — Ты, — говорит она восточному ветру, и ветер касается её ладони, как тёплый зверь. — Ты, — говорит она западному ветру, и западный ветер отступает на шаг, кланяется.
Она называет. Каждую сторону. Каждую былинку в земле. Каждую тучку в небе. Она называет, и названное становится отдельным.
И вот уже — реки. Они текут из-под её ног, из-под земли, из-под того места, где её тело переходит в землю и перестаёт быть телом. Реки текут на восток и на запад, и каждая несёт в себе что-то от её крови, от её дыхания, от того гула, который стоит у неё в груди с самого начала.
Где-то далеко, за пределами видимого, поднимается горный хребет. Она чувствует его позвоночником — каждый позвонок отзывается, каждый изгиб. Горный хребет растёт из её собственного хребта, вытягивается, каменеет, покрывается травой и снегом. И она думает: вот, значит, как это было. Вот, значит, каково это — когда из тебя делают гору. Когда твоя плоть становится склоном, а твои жилы — корнями деревьев, которые ещё не выросли, но вырастут.
Она смеётся. Смех её летит над равниной и падает в реки, и реки от этого смеха становятся глубже.
— Ещё, — говорит она. — Ещё.
И тогда приходят они. Из-за хребта, из-за рек, из-за того места, где небо ещё не совсем отделилось от земли и висит лохмотьями. Они идут вереницей, молча, босиком по земле, и каждый несёт в руках что-то своё: один — пучок сухой травы, другой — горсть пепла, третий — пустые ладони, и кажется, что в них что-то бесконечно тяжёлое и лёгкое одновременно.
Они окружают её. Становятся кольцом. Земля уже по подбородок, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы видеть небо.
— Говорите, — приказывает она.
И они говорят. Каждый — своё. Каждый произносит одно слово, и слово это падает в землю, как семя, и прорастает. Из одного вырастает камень. Из другого — куст. Из третьего — птица, которая тут же взлетает и исчезает в небе, оставляя после себя тонкий свист.
Один из них, последний в круге, наклоняется к самому её лицу. Его губы почти касаются её губ. Он шепчет одно-единственное слово, и она чувствует, как от этого слова у неё внутри что-то разворачивается, расцветает. Больно. Сладко. Так больно и сладко, что она хочет закричать, но не может, потому что земля уже на губах, уже на языке, уже внутри.
Она глотает землю. Глотает слово. Глотает всё.
И тогда время останавливается.
По-настоящему останавливается. Не замедляется, не замирает на мгновение — останавливается совсем. Воздух неподвижен. Птица, которую выговорил третий, застыла на полувзмахе крыльев. Реки стоят. Всё стоит.
И в этой остановке она видит. Видит то, что было до всего сущего. До слов, до имён, до рек и хребтов. Видит ту массу, ту слитность, то горячее тёмное месиво, из которого всё вырезано, выломано, вырвано с мясом. Видит и понимает телом, не умом — телом, землёй, рёбрами, — что эта масса не ушла. Что она здесь. Что она всегда здесь, под каждым камнем, под каждым именем, под каждым словом. Что если перестать говорить, называть, разводить руки — и всё вернётся туда. В изначальное месиво. В безымянность. В ту жаркую тьму, где нет ни её, ни их, ни неба, ни глины.
И она начинает говорить снова.
Сначала — шёпотом. Потом — громче. Потом — криком. Она говорит и говорит, и с каждым словом что-то в мире становится всё плотнее, тяжелей, реальней. Деревья устремляются ввысь. Камни обрастают мхом. Небо простирается шире. Звёзд становится больше.
Стоящие вокруг неё, тоже говорят. Их голоса сливаются с её голосом, и получается гул, низкий, утробный, как гул земли перед землетрясением. Гул этот идёт снизу, из-под земли, из-под хребта, из-под рек, и он держит всё. Он — тот столб, та ось, тот корень, на котором всё висит.
Она чувствует, как земля отпускает. Медленно и неохотно. Сначала плечи. Потом локти. Потом запястья. Она вынимает руки из земли, и на месте рук остаются четыре глубокие ямы, из которых тут же начинает сочиться чистая вода.
Она делает шаг. Ещё один. Земля падает с неё корками. Под землей — кожа. Под кожей — жилы. Под жилами — тот самый гул, который держит мир.
Она идёт. Босиком, по мокрой земле, к тем четверым ямам, из которых течёт вода. Наклоняется. Опускает лицо в воду. Пьёт.
Она пьёт долго. Пьёт, пока не приходит ощущение, как внутри у неё что-то размывается, размягчается, теряет форму. Пьёт, пока не начинает забывать собственное имя. Пьёт, пока не становится — на одно мгновение — той самой массой, тем месивом, той тёмной жаркой слитностью.
Потом поднимает голову. Вода стекает с её лица. Она смотрит на тех, кто стоит вокруг, и они смотрят на неё, и никто не говорит ни слова.
Она поднимает руку. Медленно. Как в первый раз. Как в самую первую ночь. И разводит пальцы.
Земля под её ногами вздрагивает. Небо вздрагивает. Горный хребет за её спиной вздрагивает и оседает на один дюйм. Реки меняют направление на полградуса. Птица, та самая, застывшая на полувзмахе крыльев, наконец улетает.
Она разводит руки.
И всё начинается заново.