2 часть 6 гл Отвёртка в Берилле

Часть вторая Глава шестая

Отвёртка в "Берилле" — пьяные драки

Дожив до весны и так и не зачисленный в штат точки, я уже подумал обратиться напрямую к командиру полка, чтобы он решил мою судьбу: ну, не век же мне ходить по нарядам. Написав соответствующее письмо, я отправил его в полк с верным человеком, так как все письма проверялись лично майором Маслоедовым. Командир полка Гайворонский прочитал письмо и приказал Маслоедову найти мне занятие. И вот, после моего длительного болтания по войсковой части майор определил меня радиомехаником в штат к сержанту Казбеку Магомедову — все его звали ласково Магой. Это был небольшого роста симпатичный крепыш с усами. Он показал мне моё рабочее место и сказал своим ребятам: «Ша», что означало: «моего ученика не трогать». После многочисленных очередных нарядов «куда пошлют» новое дело мне понравилось, и я включился в работу — «принеси-подай и, что скажут, то паяй».

Особо в радиомеханики я не стремился, так как у меня не было ни образования, ни абсолютного понимания, что это такое — быть радиомехаником; эта сфера для меня была полным туманом. Тем более что я в радиостанциях ничего не смыслил, только припаивал радиодетали к платам, куда укажут. Что касается Магомедова, он меня ничему не учил: мол, присматривайся и мотай на ус. Да и кто бы меня стал чему-то учить, кому я там был нужен? И вообще, какой из меня был работник, если ночью я катаю бочки с водой для Ремешкова, а днём сплю над платами? Офигенный радиомеханик!

Но когда меня заставали спящим и спрашивали, спал ли я, что мне было им сказать? Всё равно, что бы я ни сказал — «льдину в руки и пошёл на замывку техздания». Я, конечно, всё отрицал, но на лбу горело предательски красное пятно от лежания головы на парте, и это отрицать казалось невозможным. Но я, как вьетнамский партизан, всё отрицал и, естественно, получал по шее.

А однажды случилось такое, что меня выгнали из радиомехаников, хотя я был совершенно ни при чём — просто меня назначили крайним. В общем, паял я как-то плату в радиоприёмнике Р-674 «Берилл» (я с ним вторично познакомился на СЗРа — радиозаводе у себя в городе, где работал после армии), как вдруг Царёву в голову пришла блестящая мысль, что надо устроить замывку пола. Меня отрывают от пайки и бросают на это «ответственное» дело. Ну, для меня это дело знакомое: гоняй льдину, пока не скиснет.

Тем временем кто-то из телеграфистов задвигает открытый блок ремонтируемого «Берилла» обратно на место и включает радиоприёмник. Тут же происходит замыкание, и техздание погружается во тьму — выбило пакетник. Его перезаряжают — и снова замыкание. Потом кто-то догадывается, в чём дело, отключает «Берилл» и зовёт Магу; тот, проверяя ремонтируемый блок, находит в нём отвёртку и устраивает мне допрос: откуда в блоке отвёртка?

Но тут начинается самое интересное. Я отвечаю, зачем мне отвёртка и что мне ею там крутить, если я работаю паяльником. Вывод напрашивается сам собой: кто-то её под общий шумок туда подложил, а вот кто? Опрос не дал ответа — ну, может, кто-то это сделал по случайности, а не по злому умыслу. Но если бы и так, то при таком шухере кто бы вообще сознался в такой подлости?
У меня, конечно, были свои подозрения, что это сделал Царёв, которого я ударил в колено, когда он на меня «заедался». Сержант Гена «Козлодуев» ещё ухмылялся: какой из меня, типа, каратист, если мне, повару-толстяку, сложно было подтянуться? Ну, если меня в «учебке» разбарабанило на булочках за время учёбы до ста двадцати килограммов, тут поневоле ручки опустятся. И это при том, что я ещё не похудел на тот момент.
Ну, может, я каратист только начинающий, только все, кто был помешан на Брюсе Ли в то время, занимались чем-то запрещённым, в том числе и в спорте. Я занимался в подвале: карате — с такими же ребятами, как и я, по книжкам, ну и с продвинутыми, кто в этом «шарил» больше, чем мы все вместе взятые. Несмотря на то что я был толстяком, я уже кое-что умел и знал, куда бить больнее. Потом я перешёл в спортивную секцию, где мне внушили, чтобы я не использовал полученные знания против слабых, и даже заставили подписать соответствующие бумажки.
А вот кто мог устроить мне подлянку с отвёрткой, как не обиженный на меня Царёв? Гена «Козлодуев» выдвигал свою версию: мол, я просто уснул и оставил отвёртку. А как я мог уснуть, если я работал с паяльником? Сначала мне было вообще непонятно, зачем подогревали версию с отвёрткой, а потом я понял: это был некий круговой заговор, чтобы меня подставить.


В общем, Магу лишили отпуска в четвёртый раз, и всё из-за какой-то случайности, а последней случайностью оказался я — меня и назначили крайним, стрелочником. Лейтенант Сырокопчёнов поначалу занялся темой подкинутой отвёртки, но потом всё бросил и свалил. Так я и остался виноватым и объектом для многочисленных шуток. Мне стали мешать в работе: то провод паяльника перекусят, то припой сопрут, то что-то ещё придумают.
Потом Мага, как мне сказали, каким-то образом всё узнал — кто был настоящий виновник, — но мне почему-то ничего не сказал. Может быть, решил, что дело прошлое, и не стал поднимать шум. Но ведь подставили не его, а меня, а он молчит!
Спустя какое-то время, через десятый «шёпоток на ушко», я узнал, что это сделал один из телеграфистов, который задвинул неисправный блок в «Берилл». Да было уже поздно мстить: как сказал Мага, меня приказом командира точки от ремонта радиотехники отстранили и выгнали из техздания. Конечно, Маге что до всего этого, как до лампочки — он скоро уедет домой, а мне с этим стукачом ещё жить. И я стал вынашивать план мести тому проклятому телеграфисту.
Старослужащие («деды»), постоянно оставаясь одни без офицеров, только и знали, что издеваться над молодыми: «льдина в тряпку» — и пошёл замывать бетонный пол. Кроме того, меня постоянно насильно подпаивали, чтобы заставить дать кому-нибудь в грызло ради весёлого спектакля. Делалось это просто: двое стариков «потихоньку» подходили ко мне сзади, хватали за руки и заводили их за спину, другие насильно заливали в рот водку, пока я не пьянел и не начинал «борогозить», иначе говоря — буйствовать.
Потом мне на глаза намеренно подводили ничего не подозревающую жертву и говорили, что она, типа, нехорошо обо мне отзывалась, и я начинал осыпать её градом ударов. Естественно, мне тоже доставалось, и оттого, что мне не было больно в результате «водочной анестезии», я продолжал биться, пока меня не уносили в кровать. На этом спектакль заканчивался.

Однажды меня науськали на нашего ничего не подозревающего водителя Васю; он был шире меня в плечах и выше на голову, и, как только он зашёл в бытовку, я начал его избивать. Вася отбивался от такого нахала, как я, как мог, пока не встал в боевую стойку. После чего врезал мне так, что я поплыл со звоном в ушах в искрящуюся мглу. Потом я встретил у гаража одного продвинутого в боксе сослуживца, более опытного, чем я, и попросил его побоксировать со мной за кочегаркой. Чем мы потом и занимались: конечно, без нокаутов и без битья в лицо, а только по корпусу, намотав на кулаки тряпки, чтобы не разбить пальцы.

К тому времени я сильно похудел, избавившись от лишних килограммов, и мог прилично биться. Но всё время помнил, что быть разумным трусом — значит сохранить свободу, лицо и порядочность. А в армии за неуставные отношения можно запросто угодить на «дизель» (дисбат), а мне оно надо? Ну и пришлось косить под слабака. Тем более что я уже был на карандаше в особом отделе по прошлым боям в полку. А как биться с «котлом» стариков, у которых на уме только одно — задавить молодого бойца? И формула «один на один» у них не пройдёт: сначала избиение по очереди с каждым, ну а последнему достанутся «сливки» победителя — это мы уже проходили.

Этот факт был проверен собственным лицом, и, как доказательство, мне, выросшему среди дворовой шпаны, ничего после этого не требовалось. Конечно, это всё грязь и подлость. Сейчас, когда мне пишут «мои» старики и утверждают, что они не издевались над молодыми и ничего не помнят, кроме «разумной трусости», — не дай бог, кто из их родных узнает, чем они на самом деле занимались в армии. Вторая формула, «все против одного», для них — как некое геройство, а подраться один на один за углом — у большинства жилка трясётся. И у них нет сомнений, что друзья в случае чего им помогут; это я уже усвоил и всякий раз трезво оценивал обстановку.

Как-то майор Маслоедов спросил Славку Паршукова из нашего призыва.
— Меня гоняли, и я буду! — ответил почему-то радостно Паршуков.
Вот она, подлая установка дедовщины, заимствованная от старослужащих: бить того, кто слабее и хуже «в котле».
После праздника Советской Армии и Флота 23 февраля один парень, призывом старше, стал вдруг меня подначивать: мол, вот уйдут дембеля, и он устроит мне «райскую жизнь на земле». С какого перепуга он на меня навалился, я тогда не понял. Оказывается, ему какая-то гнида стала докладывать, что я «о нём не очень хорошо отзывался», хотя я ничего такого не говорил, и он стал ко мне придираться, ну и я отвечал ему тем же. В общем, мы со временем стали непримиримыми врагами.
И так случилось, что дембеля уехали домой, и иерархическая лестница сдвинулась вверх. В итоге мой личный враг оказался надо мной, отслужив 12 месяцев. Ну а я стал полугодичником. Как только дембеля уехали, годовалые стали вести себя раскрепощённо, показывая, что сейчас они — хозяева казармы, хотя всё ещё были «в шестёрках» у тех, кто отслужил полтора года. Помню, как они, встав в ряд, стали прогуливаться по коридору казармы и громко петь популярную в армии песенку: «Маманя родная, нальёт стакан вина…». И вот однажды мы с моим врагом встретились в сушилке. Но перед этим один негодяй по сговору с моим врагом предложил мне украдкой немного выпить после тяжких хозработ, и я, сильно уставший, выпил полстакана водки, чего мне хватило, чтобы в голове зашумело.
В общем, стою я в сушилке и развешиваю на батарее влажные портянки, как вдруг забегает мой враг и, ни слова не говоря, начинает меня окучивать градом ударов. Я, естественно, в заторможенном состоянии ничего не могу ему сделать, и он уже идёт на добивание, но его оттаскивают, а меня уводят в умывальник смывать с лица кровь. Чуть позже мне донесли, что нашёлся тот, кто на меня стучал моему врагу. И что делать: спускать всё это на тормозах?

Прошло какое-то время, и я всё-таки отомстил стукачу, отмудохав его в тёмном туалете. Делалось это так: как только враг намыливал лицо, на него набрасывалось одеяло, выключался свет, и оставалась только узкая дверная щель со светом из казармы для лёгкого освещения. И ещё: чтобы кулаки были целы, в ход пускались сапоги, что было очень больно. Всё избиение занимало около минуты, и этого хватало, чтобы после этого вражина лежал, распластавшись на полу туалета. Оставался ещё телеграфист, подложивший в «Берилл» отвёртку.

Проклятый телеграфист после истории с отвёрткой всё время старался со мною не пересекаться и всячески избегал случайных встреч, словно чувствуя, чем может это всё для него кончиться. Ни косых от него на меня взглядов, ни кивков головы в знак приветствия при мимолётных встречах в казарме — ничто его, казалось, не волновало. Как говорят в таких случаях: «морда лопатой и вперёд по-бурому». Ну ладно, думаю, я тебе устрою Варфоломеевскую ночь, что сам будешь не рад своей подлянке, и продолжил вести себя так, словно всё давно забыл. И вот однажды, когда мы были в бане, я, незаметно для старшего по бане рыжего Ваньки, увёл из раздевалки форму телеграфиста и, пока в бане царила суматоха, закопал её в соседней теплице прямо в ящике для рассады.

Убедившись, что меня никто не выпас, я присоединился к общей компании, а потом злорадно наблюдал, как телеграфист рассекает в труселях в поисках пропавшей формы. На разводе был опрос, кто спрятал форму, да разве кто скажет, если виновник происшествия — я? Ну, делать нечего, подобрал старшина что-то из подменки для телеграфиста: мол, носи да не проеби снова. Но это уже была не форма, а некоторое подобие из тряпичной рухляди.

Не оставляя попыток как-нибудь ещё досадить своему заклятому врагу, я стал выбирать случай для следующего удара. И тоже, как и он, старался с ним не пересекаться, а один раз даже закосил, чтобы не попасть с ним в одну смену наряда, вызвав недовольство старлея Стрельского, который назначил вместо меня в наряд другого солдата. Потом я извинился перед сослуживцем, сказав, что мне так было надо, что я его должник и что это — между нами. Потом я ему долг отдал, сходив в самоход за бутылкой водки в Хурбу. Шаг был, конечно, рискованный, но безопасный: снег к тому времени уже в лесу сошёл, и отследить меня по следам вряд ли бы кто смог.

Однажды мне пришла на ум коварная идея отмудохать телеграфиста в уличном туалете, куда ходили солдаты попутно покурить, сидя на очке. Время было весеннее, можно сказать, тёплое, и голая задница с хозяйственной частью уже не мёрзла. И вот однажды вечером перед отбоем телеграфист, что-то мурлыкая себе под нос, отправился из казармы покурить в туалет в одиночку, а я, как тень отца Гамлета, вышел за ним, но через окно кухни и, опередив эту ползучую гниду, спрятался за кустами. Мне повезло, в туалете никого не было, и телеграфист мог какое-то время свободно гонять Нюрку Кулакову. Уже достаточно стемнело, и войти в туалет незамеченным было технически возможно. Главное — не разговаривать и не освещать лицо, чиркая спичкой и прикуривая сигарету. Мой обидчик сидел в самом дальнем углу и мирно покуривал. Я, подойдя к нему, ни слова не говоря, стал окучивать его ударами сапог сначала по бёдрам, после чего оппонент встать уже не мог.
Отделав его как следует сапогами, я вышел и забрался обратно через окно в кухню. Там я смыл кровь с голенищ и, протерев насухо сапоги, вышел в казарму, по пути получив хорошую плюху от нашего повара Саши, заподозрившего меня в воровстве жареных кусочков рыбы из духовки, откуда вечерами кормились его приятели.
— Да какая рыба! — деланно изумился я. — Ещё не ел я её с твоими сраными тараканами!

— А что ты там делал? — спросил стоявший тут же его приятель Царёв.
— Да вот с прошлого наряда часы на трубе оставил, когда перемывал посуду, — возмущённо ответил я, показывая на руке часы.
— А ну-ка дыхни, — это уже попросил Байсалов, тоже, как и я, интересующийся приёмами карате и ходивший всюду с потрёпанным учебником по этому виду спорта.
Я дыхнул ему в лицо, и он, не учуяв знакомого запаха жареного минтая, сказал, чтобы я убирался с глаз долой.
Саша тоже поверил мне и поддал под зад коленом.
Минут через тридцать в казарму занесли побитого мной телеграфиста. Из каптёрки вышел старшина посмотреть, что там случилось. Ему сказали, что телеграфиста застали, когда он гонял Дуньку Кулакову, ну и дали ****юлей.
— А откуда вы это взяли? — спросил старшина.
— А на двери туалета было написано, что он там себя в жопу дрочил!
Старшина посмеялся и ушёл к себе.
Самое странное в этой истории то, что я на двери туалета ничего такого не писал и кто это сделал, я не знал, хотя, возможно, кто-то что-то видел и слышал происходящее внутри туалета, но меня не сдал. А я потом всё ждал, что кто-то подойдёт и скажет, что записка — это его работа, но никто не подошёл, решив остаться неизвестным доброжелателем.
Телеграфист после того избиения сильно приболел и лечился в полковом госпитале, так как ходить какое-то время не мог. Оказалось, что я ему вследствие удара носком сапога порвал мышцу задней части бедра, отчего потребовалось хирургическое вмешательство. В общем, я практически ему отомстил, но мне и этого было мало, если учесть, как надо мной издевались старики после той подставы с отвёрткой.
Ещё я хотел подложить свинью Сиротину, Гене «Козлодуеву», Царёву и ещё нескольким козлам, да всё никак не получалось это сделать. Они всё время кучковались и в одиночку не ходили — может, что-то чувствовали перед дембелем.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 08.10.2026 г.