Застывшие страницы 1984 Доченьки мои

Застывшие страницы истории моего рода. 1984. Доченьки, доченьки, доченьки мои...

Фогельзанг…

По-немецки — «пение птицы», «песня птицы».

В нашей жизни этот городок промелькнул очень быстро. Казалось бы, несколько лет — небольшой срок. Но в хранилище памяти Фогельзанг занял не полку, а целый стеллаж. Стоит прикоснуться к одному воспоминанию, как следом оживают другие: почти пустая квартира, солдатские кровати, лес с бесконечными грибами, школьные коридоры, первые друзья и звуки пианино, которые однажды поселились в нашем доме.

Всё тогда было новым. Игорю предстояло отвечать за часть. Мне нужно было привыкать к положению жены командира. Этот статус обязывал — не только его, но и меня. Иногда я чувствовала, что для некоторых людей служебное положение мужа становилось главным мерилом отношения ко мне.

Мне это не нравилось. Я не стала другим человеком только потому, что Игорь получил новую должность. Не стала ни умнее, ни значительнее, ни достойнее. Я оставалась прежней — женой, матерью, женщиной, которой хотелось простых и честных отношений, не зависящих от должностей наших мужей.

Но постепенно новая жизнь входила в свою колею. И больше всего меня заботило, как устроятся в ней девочки.

Света очень хотела играть на пианино. В городке была музыкальная школа, и это желание вполне могло стать реальностью. Оставалась одна существенная трудность: у нас не было инструмента.

Пианино можно было купить у немцев. Если потуже затянуть поясок, мы, вероятно, смогли бы это сделать. Но покупать дорогую и тяжёлую вещь для ребёнка, который ещё не представлял, что музыкальные занятия — это не только волшебные клавиши и красивые мелодии, но и ежедневный труд, казалось мне неразумным.

Детские желания бывают стремительными. Сегодня ребёнок мечтает о музыке, завтра — о рисовании, послезавтра — о чём-то совершенно новом. А пианино — не игрушка, которую можно убрать в шкаф, когда она надоест.

Поэтому сначала мы отправились знакомиться с преподавателем. Я хотела узнать, есть ли у Светы слух, способности и стоит ли вообще начинать обучение.

Но едва дочь увидела пианино, все мои разумные доводы начали таять. Света смотрела на меня так умоляюще, что итог нашего посещения стал ясен ещё до того, как были проверены её музыкальные способности. В её взгляде было столько надежды, словно от моего решения зависело не просто поступление в музыкальную школу, а вся её дальнейшая жизнь.

Отказать я не смогла. Так в нашей судьбе появилась Лариса Олеговна Истомина — ещё один подарок, преподнесённый Фогельзангом.

Света её обожала. На уроки не шла, а летела. Возвращалась домой переполненная впечатлениями и вечером, дождавшись папу, начинала рассказывать ему обо всём, чему научилась.

Рассказывала подробно, горячо, захлёбываясь от нетерпения:
как нужно сидеть за инструментом;
как держать спину;
каким должно быть положение руки;
как правильно ставить пальцы.

Игорю отводилась роль ученика. Света усаживала его, выравнивала спину, поправляла руки и вкладывала в ладонь яблоко, показывая, какой округлой она должна быть при игре. Она становилась маленьким строгим преподавателем — требовательным, увлечённым и совершенно уверенным в важности того, что объясняет.

Мы с Ларисой Олеговной договорились, что, пока не купим пианино, Света будет заниматься в школе на свободных инструментах. На занятиях должна была присутствовать и я.

Тогда мне казалось, что это временно.
Но наше «пока» растянулось почти на год.

Музыкальная школа не имела отдельного здания. Пианино стояли в кабинетах начальных классов и в пионерской комнате обычной школы. Народники занимались в Доме офицеров. Музыкальные занятия начинались только после того, как заканчивались уроки у младшеклассников. Поэтому нам приходилось ловить свободные минуты и подстраиваться под школьное расписание.

По утрам мы приходили раньше всех — иногда даже раньше техничек, у которых были ключи. Школа ещё спала. В коридорах стояла особенная утренняя тишина. Не хлопали двери, не звенел звонок, не носились по лестницам дети. Мы ждали, когда появится техничка, откроется нужный кабинет и можно будет подойти к инструменту.

Утром удавалось позаниматься почти полчаса. Столько же — в обед. Наверное, кому-то эти полчаса показались бы слишком короткими и не заслуживающими ежедневных хлопот. Но именно из таких коротких занятий, из ранних подъёмов, ожидания у закрытой двери и настойчиво повторяемых упражнений постепенно складывалась Светина музыка.

Она занималась охотно. Мне не приходилось уговаривать её, напоминать или стоять рядом с часами. Желание принадлежало ей самой, а потому труд не казался тяжёлой обязанностью.

Пока одна дочь осваивала клавиши, рядом росла другая — совсем иная, со своим характером, своими трудностями и своим непростым внутренним миром. Оксане тоже была нужна моя помощь. Девочка моя была непростой.

Мы с ней всегда были вместе. Когда она была маленькой, я могла сойти с ума, даже ненадолго расставшись с ней. Мы вместе готовили, ремонтировали книжки, ходили в магазин и за водой, стирали, утюжили, играли в куклы.

И всё время разговаривали. Говорили обо всём, что видели, делали, чувствовали. Я объясняла ей мир, а она училась выражать свои мысли и постепенно начинала объяснять этот мир другим.

Даже с куклами Оксана играла без обычного детского сюсюканья. Она разговаривала с ними серьёзно: хвалила, делала замечания, чему-то учила, что-то терпеливо объясняла, рассказывала сказки.

В десять месяцев она уже начала произносить слова, а в полтора года говорила предложениями. Когда родилась Света, Оксане было всего четыре года, но мне она казалась уже взросленькой.

Старшей. Помощницей. Человеком, с которым можно разговаривать почти на равных.

Я руководила детским сектором женсовета, и Оксана росла в этом постоянно кипящем бульоне. Подготовка праздников, занятия с детьми, репетиции, бесконечные придумки, разговоры и общие дела окружали её с раннего детства и естественным образом влияли на характер.

К школе она уже хорошо читала, громко декламировала стихи — обязательно «с выражением» — и привыкла принимать участие во всём, что происходило вокруг.

Ольга Ивановна, её первая учительница, хвалила Оксану за точное выполнение заданий и полные ответы. Но своей заслуги я в этом не видела. Дочь внимательно слушала, как надо сделать, а затем старалась повторить именно так, как от неё требовали.

Очень рано у неё проявилось обострённое чувство справедливости. В первом классе вместе с Оксаной учился мальчик Саша. Он никак не мог запомнить буквы, не умел читать, но при этом прекрасно, без единой ошибки переписывал текст. Дети смеялись над ним, обзывали и даже били.

Однажды Оксана сама пересела за парту к Саше. Она не произносила громких речей, не спрашивала разрешения и не рассуждала о справедливости. Просто села рядом и взяла мальчика под защиту.

Этого оказалось достаточно.
Саша стал неприкосновенным.
Оксану слушали, с ней считались, и защитить его она смогла.

Позже похожая история повторилась в Ленинграде. В классе училась девочка в очках с толстой чёрной роговой оправой. Её лицо было покрыто ранками от диатеза, и она тоже отличалась от остальных детей — а дети, к сожалению, быстро замечают чужую непохожесть.

Теперь Оксана защищала эту девочку. Они сидели вместе в школе, гуляли, ходили друг к другу в гости.

Дочь не просто вставала на сторону слабого — она принимала человека в свою жизнь, чтобы тот больше не чувствовал себя одиноким. Справедливость у неё никогда не существовала только в словах.

Кроме того, Оксана умела быть организатором. К ней прислушивались. На родительских собраниях учителя говорили о её авторитете в классе и лидерских качествах.

Но теперь всё предстояло начинать заново. В Фогельзанге Оксана попала в очень большой класс. Там уже сложились свои компании, дружеские круги, симпатии и привязанности. У детей были общие воспоминания, привычные шутки и тайны, понятные только им. Каждый давно занимал своё место.

А она пришла позже.
Новенькая.
Никому ещё не понятная и ни с кем не связанная общей историей.

Классный руководитель тоже была новой — вольнонаёмная учительница, недавно приехавшая из Союза. Получалось, что и она, и Оксана одновременно пытались найти своё место в уже сложившемся коллективе.

Я понимала, что дочери будет нелегко, но старалась говорить с ней очень осторожно. Нельзя было требовать, чтобы она немедленно всем понравилась, или учить её завоёвывать друзей. Дружба, возникшая по материнской инструкции, вряд ли бывает настоящей.

Я выбрала тот довод, который, как мне казалось, Оксана сможет принять. Объяснила ей, что хорошие знания ещё никому не помешали. А вот «тройка» может автоматически отодвинуть новенькую в серую зону — сделать её для одноклассников незаметной, никакой, неинтересной. Хорошие же отметки помогут быстрее попасть в число тех, кого замечают, уважают и считают успешными.

Возможно, это была не самая совершенная педагогическая теория. Но нам требовалась понятная цель — первый шаг, с которого можно было начать.

Оксана училась хорошо. Прихрамывал только английский язык. Помочь ей по-настоящему я не могла: сама изучала немецкий. Поэтому мы придумали простой способ — переписывать словарь.

Английское слово.
Транскрипция.
Русский перевод.
Снова слово. Снова транскрипция. Снова перевод. Страница за страницей.

Память у Оксаны была хорошая. Постепенно словарный запас увеличивался, а оценки убеждали нас в том, что усилия не пропали напрасно. Но одних отметок было недостаточно. Нужно было, чтобы дочь перестала быть для класса чужой.

Благодаря Светиным музыкальным занятиям я каждый день бывала в школе. Пока ждали свободный инструмент или начало урока, мне случалось заходить в Оксанин класс.

Её одноклассники были ещё не подростками с их настороженностью, колючестью и демонстративным равнодушием, а доброжелательными, любопытными детьми. Разговор возник сам собой — без подготовки и особого замысла.

Мы помнили весёлые передачи «А ну-ка, девушки!» и КВН, в которых нужно было думать, фантазировать, находить неожиданные ответы, соревноваться и смеяться. И однажды я предложила ребятам устроить соревнование между мальчиками и девочками. Идея понравилась.

Появились вопросы, задания, споры, обсуждения. Нужно было что-то придумать, распределить роли, договориться между собой. Потом мы вместе подготовили и провели диспут «Кто такая — серая мышка?».

Дети рассуждали, спорили, пытались понять: кого и почему называют серой мышкой? Обязательно ли тихий и незаметный человек действительно неинтересен? Почему одни стремятся выделяться, а другие прячутся от чужого внимания? Можно ли судить о человеке только по тому, как он держится в классе?

Наверное, за этими вопросами незримо присутствовала и сама Оксана. Она тоже совсем недавно была в этом классе чужой и непонятной. Только ей предстояло не выйти из «серой зоны», а войти в новый круг людей так, чтобы её увидели настоящей.

Мы с ребятами незаметно сдружились. Оксана перестала быть непонятной новенькой. Появились друзья. Они приходили к нам домой — места в квартире было достаточно. Детям было весело, комнаты наполнялись голосами, смехом, разговорами. Дом оживал.

Правда, моя активность вызвала у педагогического коллектива некоторое беспокойство. Однажды Лариса Олеговна по секрету сообщила мне, что учителя нервничают. Они пытаются выяснить, какой предмет я преподаю и кого собираюсь подсиживать.

Я искренне удивилась. А вслед за удивлением пришло возмущение. Я никого не собиралась подсиживать. Мне не нужна была ни должность в школе, ни чужое место. Я просто хотела помочь дочери освоиться в новом классе и с удовольствием общалась с детьми.

Лариса Олеговна спокойно выслушала меня и пообещала:
— Дарья Николаевна, я скажу, что вы юрист.
На том вопрос, кажется, и был исчерпан.

Постепенно школьная жизнь вошла в привычную колею. У обеих девочек появились друзья, интересы и собственные занятия.

Наконец мы купили пианино. После почти целого года ожидания и занятий на чужих инструментах оно появилось в нашем доме — большое, настоящее, долгожданное. Теперь не нужно было приходить раньше техничек, ждать ключей и высчитывать свободные полчаса между школьными уроками.

Светлана особенно любила играть в темноте. Без нот. Наизусть. Комната растворялась в сумраке, исчезали привычные предметы, и оставалась только музыка. Наверное, в темноте она чувствовала себя свободнее. Не видела ни клавиш, ни нотных строчек, ни возможных ошибок — только слышала мелодию и доверяла собственным пальцам.

Она занималась сама, без моих напоминаний и контроля. Значит, тогда, в наш первый день в музыкальной школе, я всё поняла правильно. Умоляющий взгляд у пианино не был минутным капризом. Музыка действительно нашла в Светиной душе своё место.

Оксана тоже освоилась. Огромный чужой класс стал её классом. Незнакомые дети — друзьями. Она сохранила себя: своё чувство справедливости, серьёзность, желание быть полезной и способность объединять вокруг себя людей.

У меня тоже всё было хорошо. Я перезнакомилась с жёнами сослуживцев мужа. Мы вместе гуляли по улицам городка, обменивались рецептами, ходили друг к другу в гости — просто «на пирожки». За этой простой фразой скрывалось многое: тепло чужой кухни, чай на столе, женские разговоры, детские голоса из соседней комнаты и постепенно возникавшее чувство, что мы здесь уже не чужие.

Жизнь в Фогельзанге обретала свой ритм. Игорь служил. Девочки учились. Из нашей квартиры доносились музыка и смех. Приходили друзья. Я торопилась со Светой к школьным дверям, помогала Оксане с английскими словами, придумывала соревнования и диспуты, слушала рассказы о школьных происшествиях.

Наверное, со стороны всё это казалось самой обыкновенной жизнью. Но именно из таких обыкновенных дней и складывается семейная история.

Доченьки, доченьки, доченьки мои… Как мне хотелось помочь каждой из вас! Найти нужные слова, вовремя поддержать, защитить от одиночества и открыть дверь туда, куда вы стремились. Одной нужно было пианино и терпеливый учитель. Другой — возможность проявить себя и стать своей среди незнакомых детей.

Я не могла прожить жизнь вместо вас. Не могла избавить от всех трудностей, огорчений и ошибок. Но могла быть рядом, пока вы учились преодолевать их самостоятельно.

Фогельзанг означает «пение птицы». И теперь, возвращаясь памятью в тот год, я думаю, что у нашего Фогельзанга действительно был свой голос. Он звучал шагами по ранним пустым коридорам школы, детскими спорами, смехом друзей, английскими словами, которые Оксана старательно переписывала в тетрадь.

А ещё — мелодиями, которые Света играла по памяти в тёмной комнате. Жизнь — замечательная вещь. Когда любишь её, она отвечает взаимностью.