Глава 15 Цена жадности

Эдуард — так он представился — приехал на новенькой иномарке, в хорошем костюме, явно не по случаю визита к сельским мистикам, а по привычке одеваться дорого всегда. Говорил быстро, уверенно, будто вёл деловые переговоры, а не просил о встрече с покойным.
— Дядя у меня умер в прошлом году, — начал он без долгих предисловий. — Одинокий был, скрытный, всю жизнь экономил, хотя денег у него, по слухам, скопилось немало — он ещё с девяностых чем-то торговал, недвижимостью баловался. А после смерти в доме нашли — кот наплакал, на похороны едва хватило. Все уверены — спрятал где-то. Я единственный наследник, между прочим, мне по закону всё причитается. Мне бы только узнать, где искать.
Что-то в его тоне сразу насторожило и меня, и Геннадия — не отчаяние, не горе, а холодный, почти азартный расчёт, с каким говорят о выгодной сделке, а не об утрате близкого человека.
— А вы его любили? — спросила я тихо. — Дядю своего?
Эдуард пожал плечами, будто вопрос показался ему странным, неуместным для дела.
— Нормально общались. Он характером тяжёлый был, не подступишься. Но родня есть родня.
Геннадий посмотрел на меня, и я прочла в его взгляде то же самое сомнение, что терзало и меня: мы впервые столкнулись с просителем, в чьих словах не было ни капли того, что до сих пор делало нашу помощь оправданной, — не любви, не горя, не ответственности за живых, только голый, неприкрытый расчёт.
— Мы не уверены, что сможем помочь, — сказала я осторожно. — Портал не всегда реагирует на... — я подбирала слово, — на такие просьбы.
— Да ладно вам, — усмехнулся Эдуард, явно не веря в отказ. — Я заплачу хорошо. Сколько скажете.
— Дело не в деньгах, — повторил Геннадий то, что мы уже говорили не раз. — Цена другая. И мы не уверены, что вам стоит её платить ради того, о чём вы просите.
Эдуард смерил его снисходительным взглядом, явно принимая эти слова за попытку набить цену.
— Моё дело, чем платить, — сказал он. — Веди;те в свой сарай.
В сарай Эдуард вошёл так же уверенно, как держался всё это время — не пригибая головы, не замедляя шага, будто заходил в собственный гараж, а не в место, где, как он и сам прекрасно слышал, случались вещи, необъяснимые наукой.
— Дядя Василий, — произнёс он требовательно, без тени почтения, — покажи, где деньги спрятал. Мне положено, я наследник.
Тишина, повисшая после этих слов, была странной — не та пустая, безучастная тишина, что встретила Дамира, а другая, более тяжёлая, будто сам воздух в сарае сгустился, напрягся, как перед грозой.
А потом — резко, безо всякого перехода — похолодало. Не так, как обычно, не узкой полосой у пола, а разом, целиком, будто кто-то выключил отопление во всём доме одним рубильником. Фонарь в руке Геннадия не мигнул — погас сразу, наглухо, и в этой внезапной темноте я услышала, как у Эдуарда перехватило дыхание.
— Включи свет, — потребовал он, и в голосе его впервые прорвалось что-то похожее на страх.
Фонарь не включался. Геннадий щёлкал кнопкой снова и снова, безрезультатно.
А потом в темноте проступил звук — не голос, не шёпот, а низкий, вибрирующий гул, будто кто-то огромный дышал совсем рядом, в полуметре от наших лиц. Я почувствовала, как у меня на коже встают дыбом волоски, как от разряда статического электричества.
— Дядя Василий? — переспросил Эдуард, уже не так уверенно.
Гул нарастал, а потом — резко, как удар — на дальней стене вспыхнуло что-то вроде образа, не чёткого, а скорее отпечатка эмоции, переведённого в видимую форму: искажённое, злое лицо, рот, открытый в беззвучном крике, и ощущение — не услышанное, а почувствованное всем телом — ярости, густой, концентрированной, адресованной напрямую человеку, стоявшему рядом с нами.
Эдуард вскрикнул и попятился, налетев спиной на доски.
— Жадный, — произнёс он вдруг не своим голосом, будто кто-то говорил его губами, хотя это, конечно, могло быть лишь испуганным, искажённым эхом его собственного крика. — Такой же жадный, как мать твоя была. Ничего не получишь. Сгниёт в земле, прежде чем тебе достанется.
Видение погасло так же резко, как возникло. Фонарь ожил сам собой, залив сарай обычным, желтоватым светом.
Эдуард стоял, прижавшись спиной к доскам, бледный, дрожащий — от всей его прежней самоуверенности не осталось и следа.
— Он меня... — прошептал он, не договаривая. — Он на меня зол. По-настоящему зол.
— Видимо, — сказал Геннадий тихо, — он знал вас лучше, чем вы думали.
Эдуард уехал в тот же вечер, ничего не найдя и, кажется, не особо горюя об этом — потрясение от встречи, судя по всему, пересилило жадность, во всяком случае на время. А мы с Геннадием остались во дворе, оба ощущая странную, новую тревогу: портал впервые показал себя не просто посредником, пусть и требующим платы, а чем-то, способным на собственный гнев, собственное суждение о том, кто достоин помощи, а кто — нет.
— Тамара, — сказал Геннадий тихо, глядя в темноту двора, — а что, если он однажды разгневается и на нас?