мистический рассказ Хозяин Ликани

В марте 1953 года на Ближней даче, оставленный соратниками без помощи, умирал Иосиф Сталин. Его земная жизнь оборвалась, но дух отказался уходить. В ту же секунду астральная оболочка вождя провалилась сквозь пространство и время, материализовавшись в предгорьях Кавказа — там, где среди густых хвойных лесов и шума реки Куры стоял Ликанский дворец. Эту роскошную виллу в мавританском стиле в конце XIX века архитектор Леонтий Бенуа воздвиг для великого князя Николая Михайловича Романова.


При жизни Сталин обожал эту южную резиденцию в Боржоми. Он подолгу работал в бывшем княжеском кабинете и даже сам вбил в стену два гвоздя — для своей фуражки и военного кителя. Теперь же призрак вождя обретал плоть среди экзотического мавританского великолепия дворца. Пока снаружи ущелье окутывал сырой кавказский туман, дух вождя бродил по безмолвным, застывшим залам, мимо стола, подаренного Наполеоном, и старинных каминов. Посмертный разум Сталина пылал ледяной ненавистью к одному человеку — Никите Хрущёву...Дух вождя знал, что этот приспособленец умышленно медлил в ту мартовскую ночь, не подпуская к Сталину врачей и страстно желая его гибели.

Осенью 1953 года Никита Хрущёв, уже в статусе Первого секретаря ЦК КПСС, прибыл с визитом в Грузинскую ССР. Местом для его ночлега определили Ликани. Хрущёв расположился в бывшей спальне Романовых.
Ночной покой оборвался ровно в полночь. В этот момент сотрудники девятого управления КГБ, стоявшие в оцеплении вокруг дворца, заметили неладное. Наружные электрические фонари в парке, питавшиеся от старейшей гидроэлектростанции на Куре, начали жутко пульсировать, а затем и вовсе погасли, погрузив всю прилегающую территорию в кромешную тьму. Одновременно с этим со стороны реки пополз неестественно густой, ледяной туман. Офицеры охраны на внешнем периметре услышали, как в кронах вековых сосен завыл ветер, хотя ночь до этого была абсолютно безветренной.
Самое страшное происходило у окон княжеской спальни: двое часовых отчётливо увидели, как сквозь плотно зашторенные окна второго этажа, где спал генсек, начало пробиваться тусклое, мертвенно-янтарное свечение. Послышался глухой, вибрирующий стук, будто кто-то размеренно выстукивал трубкой по деревянному столу. Напарники рванулись к дверям, чтобы проверить охраняемое лицо, но те оказались намертво заблокированы изнутри, словно приваренные к косякам.

Внутри спальни Хрущёва сковал лютый, противоестественный холод — такой глубокий, что воздух за секунду сделался мёртвым и колючим, а каждая вена в теле нового лидера страны будто заполнилась битым льдом. Дыхание Хрущёва вырывалось из груди рваными, свистящими толчками, мгновенно застывая густым сизым паром. Он проснулся не от звука, а от удушающего, первобытного ужаса, который навалился на грудь многотонной могильной плитой.

Из угла комнаты, заглушая лунный свет, поползло тошнотворное, гнилостное янтарное свечение. Прямо из этого мёртвого сияния соткался силуэт, от которого в три погибели, с тихим треском свернулись стоявшие на столе комнатные цветы. Это был Иосиф Сталин. На нём был серый парадный френч, густо покрытый могильной плесенью и серой кладбищенской пылью, которая осыпалась на ковёр при каждом его движении. Лицо вождя представляло собой растрескавшуюся, обтянутую жёлтой иссохшей кожей гипсовую маску покойника, в которой провалившийся рот застыл в жутком оскале. Но страшнее всего были глаза — без зрачков, сочащиеся ядовитым, пульсирующим багрово-янтарным огнём изнутри пустых глазниц.
Призрак медленно, с костяным хрустом суставов поднял руку. В его почерневших пальцах была зажата трубка, из которой вместо дыма тонкими струйками выползал могильный смрад. Он ткнул её чубуком в сторону перекошенного, мокрого от холодного пота лица оцепеневшего Никиты.
— Приехал, Никитка?.. Хозяином Кавказа себя почувствовал? — этот голос не звучал снаружи, он мертвечинным, вибрирующим гулом взорвался прямо внутри черепной коробки Хрущёва, заставляя его зубы крошиться от страшного резонанса. — Думал, закопал Хозяина — и всё? Земля меня выплюнула. А тебя, гнида, ад заживо жрать будет.

Хрущёв попытался закричать, позвать  охрану за дверью, но горло словно свело судорогой. Нечеловеческий ужас парализовал его тело. Воздух вокруг наполнился удушливым запахом сырой разрытой могилы и гнилого, заплесневевшего табака. Разум генсека не выдержал этой перегрузки, и он провалился в милосердное чёрное небытие.

Утром, едва двери спальни поддались, перепуганные адъютанты обнаружили Первого секретаря бледным как полотно, с трясущимися руками. Не объясняя причин и не дожидаясь завтрака, Хрущёв в панике приказал немедленно свернуть визит и покинуть Боржоми.

Прошло двадцать лет. На дворе стоял июль 1973 года. Леонид Ильич Брежнев, страстно любивший комфортный отдых, охоту и кавказское гостеприимство, проводил лето в Грузии. Официальные приёмы в Тбилиси утомили генсека, и его личный помощник, просматривая карту закрытых номенклатурных объектов, удивлённо поднял бровь:
— Леонид Ильич, а почему мы игнорируем Ликани? Роскошное место в Боржоми, вековые сосны, дворец Романовых. Всё готово, охрана на месте, а объект пустует с пятьдесят третьего года.
Брежнев, не знавший истинной подоплёки, довольно закивал, предвкушая прохладу хвойного леса и знаменитую минеральную воду. Приказ подготовить резиденцию ушёл в Тбилиси в тот же вечер.
Однако, уже через два часа в Москве, в здании на Лубянке, затрещал телефон правительственной связи. Председатель КГБ Юрий Андропов лично поднял трубку. Выслушав доклад дежурного генерала о том, что Брежнев собирается ночевать в Ликани, Андропов изменился в лице. Он подошёл к сейфу особой важности, достал тонкую папку из плотного картона с пожелтевшим грифом «Совершенно секретно. Особая папка ЦК КПСС» и номером 04-Б. Внутри хранились рапорты испуганных офицеров «девятки» от октября 1953 года и личное устное распоряжение Хрущёва о закрытии дворца в Ликани для посещения партийной номенклатуры.
Андропов немедленно вылетел в Грузию спецрейсом.

Они встретились на закрытой правительственной даче под Тбилиси. Брежнев, сидевший в лёгком халате на веранде, искренне удивился внезапному визиту шефа КГБ.
— Юра, ты чего сорвался? Случилось что-то? — добродушно спросил Леонид Ильич, густо пошевелив бровями.
— Случилось, Леонид Ильич, — сухо ответил Андропов, садясь напротив и бережно выкладывая на стол старую папку. — Ваша поездка в Ликани. Её необходимо отменить. Немедленно.
Брежнев нахмурился. Он не любил, когда ему указывали, где отдыхать.
— Это ещё почему? Хрущёв там бывал, Сталин бывал, а мне нельзя? Что за тайны?
— Никита Сергеевич пробыл там только одну ночь, Леонид Ильич. И уехал на рассвете, бледный как полотно. Почитайте показания охраны.
Брежнев с неохотой открыл папку. Его взгляд скользил по машинописным строчкам: «...внезапное отключение ГЭС... мертвенно-янтарное свечение из окон спальни... двери заблокированы изнутри... стук трубки по дереву...». Дойдя до стенограммы опроса самого Хрущёва, где тот сбивчиво описывал явившийся ему призрак Сталина в сером френче и его слова: «А тебя, предатель, и ад не примет», Брежнев помрачнел. Его пальцы, державшие сигарету «Новость», заметно дрогнули.
Брежнев, будучи человеком суеверным и глубоко уважавшим мистическую силу покойного Хозяина, медленно закрыл папку. На веранде повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только стрекотом кавказских цикад.
— Да-а... — протянул Брежнев, тяжело вздохнув. — Никитка, конечно, дурак был и наломал дров со своим культом личности. Но Хозяин... Хозяин шутить не любит. Ты прав, Юра. Ну её, эту Ликанию. В Пицунду поедем. Там море, спокойнее.
Андропов молча забрал папку, кивнул и уехал. На следующий день утренние газеты сообщили, что Генеральный секретарь изменил маршрут своего отпуска «в связи с необходимостью проведения рабочих встреч на черноморском побережье».

Папка № 04-Б вернулась в сейф Андропова. Десять лет спустя, став генсеком, Юрий Владимирович даже не заикался о Боржоми. Сменивший его смертельно больной Черненко и вовсе избегал поездок на Кавказ.

Последний шанс потревожить дух Сталина выпал на 1988 год, когда в рамках антиалкогольной кампании и перестройки Михаил Горбачёв задумал превратить закрытые партийные объекты в общедоступные всесоюзные здравницы. Ликанский дворец тоже попал в списки на перепрофилирование. Местные чиновники, желая выслужиться, предложили Горбачёву лично приехать в Боржоми, чтобы торжественно открыть новый санаторий для пролетариата и перерезать ленточку.
Но перед самой отправкой поезда КГБ СССР деликатно передал Михаилу Сергеевичу короткую историческую справку. В ней не было мистики — лишь сухие факты о «геофизических аномалиях, вызывающих удушье, галлюцинации и сердечную аритмию у лиц преклонного возраста именно в районе Ликанского дворца в ночное время».
Горбачёв, испугавшись за своё здоровье, визит отменил, ограничившись коротким видеообращением.

Советский Союз распался. Коммунистическая партия ушла в небытие. Но в Ликани, среди вековых кавказских сосен, старый мавританский дворец продолжает стоять в безмолвии. И местные старожилы Боржоми до сих пор уверяют: когда над рекой Курой ложится густой осенний туман, а старая ГЭС на мгновение сбавляет обороты, в окнах второго этажа можно увидеть слабое янтарное свечение. Хозяин никуда не ушёл. Он просто ждёт, когда в его дворец попробует войти новый правитель.

Эпилог Боржоми, наши дни

Осенние сумерки быстро опускались на Боржоми, окрашивая хвойные леса в глубокие сине-чёрные тона. Семейная пара из Петербурга — Кирилл и Катерина — приехали в Грузию в долгожданный отпуск. Надышавшись целебным горным воздухом и накупив сувениров у парка минеральных вод, они решили под конец дня дойти до знаменитого Ликанского дворца. Начитавшись в путеводителях об уникальной мавританской архитектуре Бенуа, Катя загорелась идеей сделать несколько снимков усадьбы Романовых в лучах заката.

Они свернули с главной дороги на тенистую аллею, ведущую вглубь охраняемой территории. Под ногами тихо шуршала опавшая листва, а со стороны Куры уже пополз густой, почти осязаемый туман. Вокруг царила оглушительная тишина. Но не успели они пройти и пары сотен метров, как из молочно-белой пелены тумана бесшумно соткался силуэт.

Это был пожилой грузин в камуфляжной форме охранника. Рядом с ним на коротком поводке шёл огромный поджарый волкодав. Странно было то, что овчарка — обычно свирепая к чужакам — не зарычала и не гавкнула. Она шла, низко опустив голову, поджав хвост и мелко дрожа всем телом, словно чего-то боялась.
— Добрый вечер, молодые люди, — негромко, но твёрдо произнёс охранник, преграждая им путь. — Дальше проход закрыт. Частная охраняемая зона. Возвращайтесь к отелям.
— Извините, а можно хотя бы издалека, одним глазком взглянуть на дворец великого князя? — разочарованно попросила Катя, доставая телефон. — Мы специально из Петербурга приехали, так хотелось увидеть фасады…
Старик-охранник посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. В его глазах не было злости — только странное, глубокое беспокойство. Он мельком взглянул на свои наручные часы, которые показывали четыре часа по местному времени, а затем перевёл взгляд туда, где за деревьями угадывались контуры дворца.
— Послушайте меня, генацвале, — тихо, почти шепотом сказал он, наклоняясь ближе. — Сюда не нужно ходить. Особенно сейчас, когда туман идёт с реки. Вы думаете, его просто так закрыли для всех генсеков, а теперь и для туристов? Земля здесь тяжёлая. Собака моя... она на волков ходила, ничего не боялась. А тут — видите? Чует Его. Он до сих пор там, в кабинете сидит. Гвоздь в стене пустой остался, мундира своего ждёт. Уходите, пока свет в окнах не загорелся.

Кирилл почувствовал, как от этих слов по спине пробежал неестественный, ледяной холодок, никак не связанный с осенней прохладой. Он взял жену за руку и ощутил, что её ладонь стала ледяной. Охранник молча развернулся и вместе с покорно семенящим псом растворился в тумане, словно его и не было.
Пара не стала спорить. Они быстро пошли обратно к освещенным улицам Боржоми, а позади них, далеко в глубине парка, старая гидроэлектростанция на Куре на мгновение сбавила обороты, и в одном из зашторенных окон второго этажа Ликанского дворца на секунду блеснул тусклый, мертвенно-янтарный огонёк.