В беспокойном городе. День третий

Моё состояние, кажется, ухудшается: я плохо спал, сон был тревожным, населённым странными образами, которые, раз я ещё не вполне обрёл ясность ума, оставляют неопределимую тяжесть под ложечкой. Утренний осмотр выявил, помимо уже упомянутых расстройств, отёк больного бедра, из-за которого держать шину так туго затянутой стало трудно переносимо.

Ночные таблетки, разумеется, перестали действовать. Принимать ли следующие, не дожидаясь завтрака? Я чувствую недомогание, неловкость. Не страх ли это? Если так, надо быстро взять себя в руки. Я не вправе спускать флаг при первой же помехе. Надо держаться. Я знал, что меня ждёт, а ставки для меня слишком высоки. Поднять голову и забыть эти мелкие неприятности, они ничто: вот правильная позиция! Ведь всё это так ничтожно перед долгим течением моей судьбы. Вспомнить…
С каких пор длится мой поиск? Каковы его механизмы, ключевые точки, путь?
Ни одна дата не ясна в моём уме. Бессознательно я, должно быть, от них абстрагируюсь. Это сильнее меня: я забываю, когда то, что кажется поверхностной рябью неизмеримых глубин моего существа, пытается как-то освободиться. «Не важно» — единственное, что я при этом ощущаю, кроме бессилия.

И всё же как ясны бывают эти шаги в тумане. Я шёл вслед за ними в поисках неведомой цели, с смутным, но упорным ощущением её необходимости.
Среди слабых воспоминаний, подточенных временем, пожелтевших и подёрнутых дымкой своей незначительности и ветхости, эти следы, чёткие своей стойкостью, составляют прочные основания постройки. Они утешение и ободрение (или воспринимаются так) в своих тонких ответах на мощный, но безмолвный зов, а также печаль и уныние в чувствах непонимания и отдалённости от истины, едва ощущаемой. С покорной очевидностью одиночества и молчания, в которые надо облечь душу, чтобы ИДТИ… Человек, однако, животное стадное. Приспособлена ли к этому его душа? Не связано ли страдание с этим сомнением?

Меня не воспитывали в католической вере, как и в какой-либо другой: у меня был отец-атеист. Помню, что вошёл в церковь очень поздно, но тогда уже по собственной воле.
Представление состоялось под руку с моей бабушкой, по печальному случаю, который, однако, стал для меня откровением. Ведь я никак не ожидал почувствовать такую перемену в самом своём существе, ступив в проход, пространство которого показалось мне тогда необъятным, хотя я так и не смог оценить его изгибы и размеры. Моё сознание словно отяжелело, замедлилось, потеряло равновесие под тяжестью пустоты. Эта предельная, интенсивная, нерушимая тишина внушала мне глубочайшее почтение. Она трогала моё сердце своим состраданием, словно невидимо заряженная братской памятью, сутью всех тех людей, которые веками повергались ниц, молились и отдавали лучшее, что в них было, чтобы смиренно и искренне приветствовать и благодарить принцип творения и жизни: того, кто объединяет нас всех в одну семью, где любовь есть закон, и кого называют БОГОМ!
«Мужество убогим, надежду больным и благополучие в вере!» Вся колоссальная, но воздушная архитектура этого места пронизана любовью и излучает её. Мгновенно чувствуешь себя омытым изнутри и готовым выразить свою истинную природу, очищенную от оков эго. Источник этой трансцендентной энергии, лучи которой снаружи так слабы или так трудно улавливаются, что едва касаются нашего обычного состояния заботы, здесь словно усилен, свободно выражен, и это Счастье, столько счастья, что слёзы невольно текут.
И всё же как трудно бывает проникнуть в суровую массу церкви с её непомерным весом и размерами. Но это лишь внешний вид, предназначенный своими изломанными фасадами с безобразными горгульями и странными витражами, глубоко вставленными в толщу стен, побуждать к размышлению, к вопросу об искренности своего шага. Как и длинные ступени, которые надо преодолеть, чтобы добраться до паперти и её тяжёлой двери, откуда изнутри не просачивается ничего, становятся поводом для страха у того, кто не готов отдать себя целиком… Но боль и сомнения крестного пути суть путь веры, ведущий к освобождению того, кто упорен и возвысился испытанием!
Я никогда не сомневался, что церковь может обладать такими сверхъестественными и умиротворяющими свойствами. Моя бабушка, глубоко верующая и наделённая той же мерой здравого смысла, не могла ошибиться в предмете своего пыла. Доверие и любовь, которые я к ней питал, никогда не побуждали её к какому-либо обращению меня в свою веру. Ей, несомненно, было достаточно измерить в сердце ту любовь, что она ко мне испытывала, чтобы знать: я всегда был частью её духовного мира, сам того не зная!

Поэтому я и впредь входил в эти тихие гавани, чтобы на несколько мгновений забыть старый и слишком тесный сценический костюм, в который я каждый день облекаю свою душу! Он служит мне, чтобы играть роль нелепой марионетки в той гигантской маскарадной игре, которой является жизнь, навязываемая нам.

«Там всё лишь порядок и красота,
простота, покой, подлинность!» Простите мне искажения, внесённые в стихи Бодлера. Теперь они лучше подходят к этому пугающему и умиротворяющему чувству, что ты больше ничто и всё сразу, что отпускаешь себя совершенно естественно и вверяешься в этих особенных местах тому, кого или что ощущаешь тогда вездесущим и благожелательным.
Отныне ничто не будет прежним! Зов сердца наконец услышан. С глаз спадает пелена, чтобы наконец открыть красоту, что повсюду вокруг нас. Любовь набирает силу, а с ней и переполняющая благодарность за счастье, испытанное в этом чувстве слияния с материнской природой, которую нам теперь нужно беречь: это так просто!

…«Пустота ли, значит, ключ
К тому забвению, что он ищет?
Когда мысли отпустили его
Лишь затем, чтобы он плакал летним вечером,
Весь взволнованный безмерностью
Этого неба, так щедро усыпанного звёздами!»…

Соборы

Вера помогает переносить превратности жизни, пусть и очень трудно понять, в кого, во что. Когда легче всего было бы слепо примкнуть к путям, проложенным другими и со временем превратившимся в настоящие автострады, остаётся смутное чувство, что столь великое многообразие человечества не может не порождать столько же личных и особенных путей. Разве у каждого нет своей чувствительности? И разве другие места не так же располагают к самоуглублению и открытости?
Я испытывал сходные и столь же сильные ощущения в местах столь разных, как синагога в Париже во время рабочей командировки, поляна, залитая волшебным светом, в лесу близ Марн-ла-Валле, или рядом с рядом мегалитов в ирландской глубинке. Эти явления, несомненно, могли бы множиться и становиться привычными, если бы мы не были вечно поглощены материальными заботами.

Чтобы принимать, нужно находиться в состоянии приёма!.. И тогда жизнь становится цепью знаков, а её учебный характер очевидностью!
Откровения всегда ведут к размышлениям, как же не задаваться вопросом о существе: о его природе и цели, лежащей за пределами той, что он себе поставил, весьма ограничительной по сравнению с его возможностями и очень далёкой от его глубинных устремлений.

Жить и умирать необходимо и входит в порядок вещей, в идею вечности целого, которому нужно непрестанно комбинировать свои элементы, чтобы обновляться. Служить ему наша судьба: и через ту пыль, из которой мы вышли, и через ту, с которой мы смешаемся, чтобы из неё возникли другие, более развитые сочетания, гарантирующие постоянное движение вперёд того, что таким образом не имеет конца.

Гордыне человечества нет места в этой системе. И уж точно нет причин существовать вне ошибок, которые человек совершает относительно положения, которое он в ней занимает. Материя так мало значит, усеянная, охваченная пустотой, отсутствием или невидимым в безграничном пространстве. Каково же может быть её превосходство над тем, что не имеет ни начала, ни конца, но ЕСТЬ в своём совершенстве и вездесущности? Наша привязанность к ней содержит наши нынешние пределы и отрицание этого более высокого принципа жизненной силы, без которой мы были бы лишь механизмами, способными двигаться, но инертными: как самолёт без пилота.

А если «человек создан по образу Божию»? Очень возможно… Но уж точно не по форме, отражающейся в его зеркале. Это утверждение многих религий в своей неточности допускало любые толкования. Оно к тому же оказалось глубоко подрывным, придав законность нашим рискованным манипуляциям, которые привели к удручающим результатам, наблюдаемым сегодня в мире: загрязнение, вырубка лесов, истощение природных ресурсов, потепление планеты и дыры в озоновом слое, изобилие и голод, войны и перемирия при всеобщем равнодушии. Список этих бед ещё долог, и все они имеют причиной мировую динамику соперничества, порождающую дисбалансы и ненависть между различными популяциями в ущерб сохранению условий, благоприятных для выживания их всех.
Какую беспечность надо иметь, чтобы предпочесть мгновение будущему, какой эгоизм, чтобы усиливать свою жизнь, ставя под угрозу жизнь своих детей! Благие плоды чрезмерной интеллектуализации привели к забвению инстинкта самосохранения, присущего каждому из нас, слишком примитивного, без сомнения. Но что становится с нашим стремлением к универсальному знанию, лишённым понятия о длительности? Есть ли ему ещё место среди нас, когда большая часть нашей энергии растрачивается на обслуживание наших мнимых телесных потребностей, непрестанно растущих, в материальности, преходящую сторону которой мы от себя скрываем? Как малыш, очарованный витриной с игрушками, мы стали непроницаемы для целой части того, что нас окружает, и, несомненно, самой прекрасной!


Релаксация, медитация, молитва ставят в состояние приёма. Они останавливают внешние агрессии, чтобы впустить в нас другие ощущения, гораздо более лёгкие и умиротворяющие. Но что они такое?
Интерес к ним ведёт прежде всего к книжному знанию, которое при отсутствии осознанного опыта порой вызывает ничтожные реакции или, куда реже, потрясения в глубине нашего существа. Все они, однако, благоприятны для самоуглубления, открывающего нам горизонты наших сокровенных ощущений.
Наивность или проницательность: они наши уверенности, не нуждающиеся в опыте, начало связи, что завязывается между глубинами «я» (великого отсутствующего в наших прежних спорах) и нашим интеллектом, ещё не полностью разъеденным эго. Это постепенно приведёт к климату доверия: родились прочные основы подлинного духовного внутреннего поиска!
Несмотря на интимный характер этого поиска, у меня очень рано появилось ощущение, что меня несёт, ведёт, поддерживает, охраняет невидимая сила, которая должна была проявиться гораздо конкретнее в некоторые периоды моей жизни: с годами её присутствие становится всё ощутимее.
Маноск, лето 1980 года. Я гуляю с другом по торговой улице в центре города, и одна дама, довольно странная в манерах, смотрит на меня, приближаясь навстречу. Она заговаривает со мной.
Прочно расставив ноги, с решительным видом, заставив меня остановиться, она смотрит мне прямо в глаза, затем обхватывает ладонями мои виски. Я не двигаюсь, не чувствуя с её стороны никакой враждебности, а лишь смятение, жар, пробегающий по моему телу и вдруг делающий его предельно вялым. Она говорит со мной ясным и уверенным языком, но со странными интонациями, колебания которых словно находят отклик в самой глубине меня…
Я знаю, что она мне говорит. Но мне нужно было это услышать: «Ты проснёшься, но поздно!» Вот знак! И пока она удаляется, предсказав мне некоторые части моего будущего (с тех пор они подтвердились), всё моё существо наполняет сильное счастье: я только что за несколько секунд испытал братство человечества (по крайней мере, каким оно должно быть: спонтанным и бескорыстным!). Это состояние сопровождает меня ещё некоторое время, пока я снова не оказываюсь поглощён, вопреки своей воле, тем, что буддисты называют «великой иллюзией»: картонными декорациями, достойными Чинечитты, тем, что обычно называют жизнью!
Разумеется, позже я узнал от услужливых людей, всегда готовых рассказать другим о ближнем, если у них найдётся хоть пара пикантных подробностей, что она известна и занесена в разряд простодушных и неуравновешенных. Человек, чьи манеры и выступления, всегда непонятные, вызывают смех и принимаются за бред. Разве в каждом городе и деревне Юго-Востока нет своего «фада», столь успокоительного для благомыслящих?

Как легко людям иметь уверенность, основанную на впечатлении собственного здравого смысла. Безумные, собранные в психиатрической лечебнице, тоже неверно судят о своих надзирателях: норма, по сути, похоже, вопрос пропорций… Эта женщина показалась мне просто старшей сестрой. Я доверился ей и спонтанно проникся симпатией, как можно любить того, кто похож на вас в главном и с кем ощущаешь мощную и естественную связь!
Потом я её больше не видел. В этом её единственная ошибка в толковании будущего. Но важное идёт своим чередом, и для меня оно вполне реально. Спасибо ей!
Столь же сильной была спустя несколько лет встреча, которая отметила мою жизнь и продолжает на неё влиять:
Я незадолго до этого получил назначение в Республиканскую роту безопасности в Монтелимаре. Подталкиваемый странным предчувствием, я добился того, чтобы попасть в автобус, который должен был везти ряд моих коллег в аббатство Эгбель, расположенное в двух шагах от места нашей дислокации.
Мы поддерживали с монахами добрые отношения. Визиты некоторых из нас, пусть и нерегулярные, бывали довольно частыми, смотря по нашим служебным поездкам. А если другие утверждали, что в этом месте нет ничего необычного, то ездили они туда наверняка ради маленькой лавки, где продавали сувениры: святые образки, открытки, мыло и мази на цветочных эссенциях, приготовленные на месте. И прежде всего знаменитый ликёр Эгбель, настойку лекарственных трав с многими целебными свойствами, благодушно скрывавшую от сознания довольно заметную крепость, делавшую его столь же располагающим к хорошему настроению, сколь вредным для здоровья при злоупотреблении.
Мы ехали, должно быть, минут двадцать, прежде чем миновали внушительные ворота хозяйственных построек, всегда открытые. Винокурня стояла внизу, в окружении полей, если идти по кипарисовой аллее, которая вела на эспланаду. Эспланада служила и парковкой. Оттуда начинался подъём, открывавший на переднем плане лавку: небольшое прямоугольное одноэтажное здание из ровного тёсаного камня, соединявшее вкус и строгость, как и подобало этому месту.

Чтобы затем увидеть часовню, защищённую несколькими величественными деревьями, надо было идти по тропинке, которая в конце концов приводила к хозяйственным корпусам и кельям монахов. Весь комплекс зданий был изящно вписан в великолепную растительность, не нарушавшую пространства каждого. Я находился в тихой гавани, где царила ощутимая гармония, плод нескольких монахов, влюблённых в жизнь и расцветавших в простых повседневных делах, прерываемых молитвами о спасении всех. Те, кого мне довелось встретить позже, во время нескольких последующих визитов, всегда удивляли меня сияющими улыбками и безграничной добротой.

ЕДИНЫМ! Надо учиться принимать в предельном расслаблении и так пропитываться этой вездесущей силой, в которой всё содержится вне понятий времени и расстояния…
Духовному пути не противостоят никакие невзгоды и трудности, кроме препятствий, проистекающих из наших несовершенств: дурных привычек, дурного выбора, дурных мыслей… Лишь от нас зависит обойти их, вернув нашей врождённой природе роль проводника нашего существования. Тогда наши материальные заботы сведутся к жизненно необходимому, и мы сможем избавиться от тех разных пластов, что осели в нас, уплотнились, а затем окаменели и душат нашу жизнь властью, которую имеют над нашей повседневностью: «Спящий должен проснуться!»
Жизнь есть обучение, и нам очень рано берутся внушать то, что положено знать, в обязательной школе, чаще всего за счёт государства. Роль родителей в обучении быстро уходит на последний план: чему могут научить своих детей эти невежды? Отсюда вытекает известная, вполне шаблонная открытость ума, и тем лучше, ведь именно она поможет сделать из ребёнка взрослого, вполне соответствующего чаяниям общества и способного развиваться в его противоречиях, никогда не ставя под сомнение его принципы.
Комфорт есть результат труда! Общество в воспитанном таким образом взрослом довольно тем, что создало новую деталь, способную продлить жизнь его механизмов. Индивид уютно устраивается в системе, которая направила его живые силы в нужное русло, заставив принять её представление о счастье и о средствах, необходимых для его достижения. Но если поиск последнего искренен, хотя и подчинён ложным доводам, то цели первой лишь меркантильны.

То, что Золя называл Воре: шахта, которая, давая человеку скудные средства к существованию, разрушает его физически и морально жизнью страдания и нищеты без выхода. Эта омерзительная яма и есть нынешнее общество, обманывающее индивида, ограничивая его существом наслаждений, которое расцветает, потребляя: хищным, завистливым, злобным, ибо глубоко эгоистичным.
Но порой цель не достигается или достигается не полностью. И мощные применяемые средства могут оказаться лишь тормозами, неспособными надолго скрыть сокровенную истину, которую мы открываем постепенно, на ощупь. Она предстаёт сначала в ответ на интуиции, порождающие сомнения, затем размышления, в частности о наших альтернативах… Они в конце концов приводят к поиску, после бунта и его бесплодности: индивид больше не обусловлен и потому может развиваться сам!
Что же с теми возможностями, которые каждый ощущал хотя бы раз в жизни, в виде сна, вспышки или желания сделать нечто безумное с внутренним убеждением, что это возможно? Кто никогда не улавливал особую атмосферу места? Кто никогда не испытывал ощущения повторения в новом действии, впечатления, что уже знает место, предмет, музыкальный инструмент…?
У нас есть много других скрытых качеств, которые, не имея чисто материальных свойств, вытеснены в самую глубину нас подрывной работой нашего «унификатора». Но они существуют, и нам достаточно принять их без страха и предрассудков, взращивать их вместе с нашей врождённой природой доброты, чтобы они расцвели вновь и способствовали духовному возвышению: самой важной части того, за чем мы сюда пришли, и самой заброшенной по воле сильных мира сего и из их страха перед неподконтрольным…
Доктор был здесь, жизнерадостный, с улыбкой сообщника на губах. Погружённый в свои размышления, я не слышал, как он вошёл, как и Тони, который пришёл вместе с ним. Двое мужчин стояли в двух шагах от двери: неподвижные, безмолвные. Но один-единственный взгляд в их сторону тут же высвободил поток их слов, на миг замерших в тишине палаты.
Держа свёрнутую в трубку газету на уровне лица, вытянув руку вперёд, как священник, воздевающий крест при изгнании беса, он поднял голос, и это удивило меня: оно показывало вовлечённость, выходящую за рамки схемы, которую он, казалось, хотел сохранять между нами:
— «Вот и всё, мы дошли… Посольство Франции официально пожаловалось ливанскому правительству на похищение одного из своих граждан. Ваше имя не разглашено, но предположения множатся. Место событий установлено. Свидетель даже видел «БМВ», промчавшуюся на большой скорости около шести утра, и записал номер! Комментариев по этому поводу нет».
— «К счастью, мы их сменили», — выдохнул Тони, слегка встревоженный. «В любом случае машина больше не выезжает. Она в надёжном месте… Ей давно требовалась покраска: вот и случай!» — добавил он, запыхавшись. Его, очевидно, тоже очень интересовало, что журналисты смогли выудить из своих расследований. (Позже я узнал, что один из его братьев входил в банду похитителей. Все остальные, все, кто был замешан близко или отдалённо, были свои; надёжные люди, но их ни в коем случае нельзя было раскрыть: он бы себе этого никогда не простил!)

Ещё загадочнее были женщины в длинных широких чёрных платьях, видимо, призванных скрывать малейший клочок их кожи. Они брели по улицам с полностью закрытыми волосами и лицами, в перчатках. Было в них что-то нереальное, призрачное, тревожное и в тяжёлой походке; спина согнута долгой привычкой полного подчинения мужу, имеющему над ними право жизни и смерти, как мне говорили!

Тревожным, но прежде всего удручающим было и зрелище детей, шагавших строем по улицам под присмотром вооружённых старших и скандировавших лозунги или громко певших боевые песни, при том что на шее у них была надета скользящая петля из толстой верёвки, знак какого-то неведомого мне подчинения. Религия отнимала у них юность, и тем легче сделает из них фанатичное жертвенное орудие своих безумств.
Среди этих людей находился центр Хезболлы: группа зданий в форме буквы «П» с обнесённым решёткой периметром, охраняемая мощно вооружённым ополчением в чёрном. Войти внутрь можно было лишь через одну точку со шлагбаумом и жёстким контролем: «город в городе», говорили некоторые, но закрытый для западных людей!
Повсюду в квартале были развешаны огромные портреты аятоллы Хомейни или имама Мусы ас-Садра. Последний был мучеником дела, как и многие безымянные фигуры, написанные с большим сходством и выставленные на улицах на виду у прохожих в память об их борьбе, о даре их жизни и о пути, по которому надо идти, чтобы попасть в рай Аллаха!
Чёрные или жёлтые флаги с изображением предплечья, вскинувшего автомат Калашникова над земным шаром (эмблема движения), были воткнуты в пустые бочки из-под нефти или вывешены в окнах зданий. На улице они соседствовали с кучами разлагающегося бытового мусора, придававшими месту едкий, почти невыносимый запах: назвать это место чистым и здоровым было бы никак нельзя!
Тони и доктор только что вышли. Они оставили после себя ту пустоту, которую я порой искал, но порой и избегал, смотря по настроению. Обстоятельства сделали этих людей, неизвестных три коротких дня назад, важными для меня в силу их работы. Но теперь я осознавал это и в плане чувств, странном, потому что он развивался чрезвычайно быстро, хотя я и не мог заключить, что слишком поспешно.
И всё же, не считая Тони, который произвёл на меня хорошее впечатление с самой первой встречи, первое знакомство с врачом не предвещало такой близости. Он показался мне слишком отстранённым, слишком высокомерным, слишком мало склонным быть приветливым. Тогда как его должность, пусть и важная, вполне могла сочетаться с толикой человечности и улыбкой в придачу при знакомстве.
Он ограничился тем, что был профессионален, очень профессионален. Но, на его взгляд, этого было недостаточно: его компетентность, ныне бесспорная, должна была определять наши отношения. Он к тому же выпячивал её, чтобы держаться снисходительно по отношению ко мне, который в ней нуждался, и мне было трудно представить, какое доверие я должен питать к нему.
Помню, я тогда разглядывал его внешность в поисках дополнительных гарантий. Как начало следа в том, что он позволял угадать о природе человека, я мог отметить благородство его осанки, подкреплённое соразмерностью сложения и высоким ростом, откровенность тёмных глаз, никогда не уклоняющихся, но всегда готовых бросить вам вызов взглядом. Они выдавали, конечно, тщеславие, но также порядочность, справедливость и мужество. Столько черт, которые тогда меня успокоили!

Следующий день продолжил предыдущий. Но, как мне показалось, с меньшей надменностью, с большим спокойствием и с отношениями, которые становились богаче между нами. Он охотно передавал мне новости: из прессы, которую читал внимательно, или от Хади, с которым был главным собеседником.
Я начал понимать, что дистанция, которую он старался сохранять между нами, была в конечном счёте лишь умственной гимнастикой, которую он сам себе навязал, чтобы всегда сохранять холодную голову и оставаться способным объективно анализировать любую чрезвычайную ситуацию. Достаточно мне уловить его улыбки и новую любезность: сегодня к ним добавилась приветливость. Мы были теперь сообщниками, а оговорки, которые я мог высказывать в его адрес, остались в прошлом!

Ещё раз подтвердилась малая разумность поспешных суждений, ориентиров, которые мы систематически и часто преждевременно стремимся составить о встречаемых людях, не давая себе времени их узнать. Из гордости или недостатка мужества мы предполагаем, что они рассуждают так же, как мы, и обижаемся на их неожиданные реакции, тогда как немного терпения и ума часто дают нам, в разнообразии обстоятельств, материал для личного обогащения и возможность узнать, кто они на самом деле!

Я никогда не видел доктора Хури иначе как в безупречном костюме с галстуком. Судя по качеству его одежды, он должен был уделять особое внимание её выбору, не скупясь на траты ради определённого статуса. У него, несомненно, была красивая, хорошо ухоженная машина и богатая квартира площадью не менее трёхсот квадратных метров, с, разумеется, просторной террасой.

Однако материальный достаток не позволял ему роскоши отдельного дома на высотах Рабие, зарезервированных для ливанского высшего света: тех немногих колоссальных состояний, что делят между собой страну и живут замкнуто в своём собственном мире.
«Ливан недаром средиземноморская страна!» — подумал я. Особенно среди христиан люди сильно заботятся о внешнем виде. Каждый старается наилучшим образом ухаживать за своей внешностью, по средствам. Так, например, красивую машину купят скорее, даже в большой кредит, чем обзаведутся мебелью для дома: здесь живут главным образом снаружи. И война этого не изменила, наоборот!


Ливанки-христианки очень кокетливы. Они крепко привязаны к атрибутам своей женственности и носят длинные гладкие волосы, довольно яркий макияж, особенно на глазах, нередко с татуировкой на веках у корней ресниц, и на губах, тоже подчёркнутых несмываемыми контурами, что придаёт им этот надутый, очень чувственный рот.
Нос, как правило довольно крупный на семитском лице, часто смягчают ринопластикой, а «некрасивые» волоски брюнеток добросовестно удаляют с лица до ног, включая предплечья. Более чем мягкий климат страны располагает к лёгкой одежде, которая, судя по всему, шокирует лишь западного человека, ожидавшего приехав сюда совсем иного сценария.
Они очень напоминают итальянок. Эта утончённость, конечно, дело вкуса каждого, но всё равно удивляет, когда на улицах так легко встречаешь женщин, полностью одетых и закутанных, напоминающих, что ты на Ближнем Востоке. Пляжи Бейрута, расположенные в мусульманском секторе, к тому же посещают главным образом мужчины, а те немногие создания женского пола, которых там можно увидеть, прогуливаются и купаются одетыми. Контрасты здесь поразительны!
Я вдруг почувствовал сильную усталость. Что сказать о моём состоянии? Оно шло своим чередом, как и предвидел специалист. Боль логично усилилась, а температура удерживалась на приемлемом уровне благодаря таблеткам, которые я принимал. Дозы, несомненно, придётся увеличить, ведь доктор теперь предвидел ускорение процесса. Мне нельзя было сломаться: развязка была близка!