Филдинги

Генри Филдинг прожил жизнь, которая сама по себе похожа на авантюрный роман — с головокружительными взлётами и горькими падениями, с любовью и долгами, с театральными подмостками и судейской мантией. Он родился в обедневшей аристократической семье, в Шарпем-Парке, графство Сомерсет. Его отец, офицер, дослужившийся до генеральского чина, дал сыну классическое образование в привилегированной Итонской школе. Но судьба распорядилась так, что уже в юности Филдинг познал, что такое нужда и необходимость зарабатывать на хлеб собственными руками.

Он рано прославился как драматург — сочинил или переделал двадцать шесть пьес. Его комедии и фарсы шли в лондонских театрах, и современники вспоминали, что он писал их «с такой лёгкостью», что иные создавались за одно утро. Существует легенда, что Джонатан Свифт смеялся в жизни всего дважды, и один из этих случаев пришёлся на дублинскую постановку филдинговского «Мальчика-с-пальчика». Это ли не свидетельство того, что его дар вызывал смех даже у самых суровых и замкнутых людей эпохи?

Но театральная карьера оборвалась внезапно. Правительство приняло закон о театральной цензуре, который положил конец его работе для сцены. Лишившись заработка, Филдинг принял решение, которое для многих его современников казалось странным: он стал юристом. Изучил право, получил адвокатское звание и начал практику. А позже его назначили мировым судьёй в Вестминстере — и на этой должности он проявил себя с не меньшей страстью, чем в литературе. Вместе с братом Джоном он создал то, что многие историки называют первым полицейским подразделением Лондона. Он не просто вершил правосудие — он воевал с преступностью, с беззаконием, с той самой «естественной» испорченностью человеческой природы, о которой так много размышлял в своих романах.

И всё же главное дело его жизни — это книги. Вышла «История приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абрама Адамса», задуманная как пародия на «Памелу» Ричардсона, но быстро переросшая в самостоятельное произведение. А затем появилась «История Тома Джонса, найдёныша» — роман, который сам Филдинг считал главным трудом своей жизни. В нём он не идеализирует героя: Том Джонс — «хороший парень, из которого Филдинг не думает делать образец», он совершает ошибки, поддаётся страстям, но остаётся добрым и честным в главном. «Том Джонс не идеальный, но, без сомнения, положительный герой, несмотря на многочисленные поступки», — писали о нём позже.

Филдинг умел видеть человека во всей его противоречивости — и не боялся этой противоречивости. «Дурные книги могут так же испортить нас, как и дурные товарищи», — говорил он, и в этих словах слышится не только моралист, но и человек, слишком хорошо знавший, как легко слово ранит и как трудно им лечить. «Оказывая благодеяния, мы не всегда приобретаем друга, но непременно наживаем несколько врагов» — эта фраза словно высечена из опыта его собственной жизни, полной долгов, зависимостей и не всегда благодарных покровителей.

Его личная жизнь была не менее бурной, чем сюжеты его романов. Он пережил трагедию — смерть первой жены, которую, по воспоминаниям, любил глубоко и искренне. Позже он женился вновь, и второй брак, по свидетельствам современников, принёс ему столь необходимое тепло. Сомерсет Моэм, размышляя о характере Филдинга, замечал: «Он принимал жизнь и всё, что она ему предлагала, с душевной бодростью и добрым юмором, и наслаждался ею сполна». И добавлял: «Что и говорить, он был очень похож на своего Тома Джонса».

Здоровье его, однако, было подорвано. Астма, водянка, постоянные боли — всё это сопровождало его в конце жизни. Он отправился в Лиссабон в надежде на исцеление, но чуда не произошло. Он умер на чужбине, вдали от Англии, которую так любил и так беспощадно высмеивал. Ирония судьбы: когда друзья спохватились, они обнаружили, что от него не осталось ни одного портрета. Человек, который так зорко видел лица других, сам остался в истории без лица — только с книгами, только со словами, только с теми героями, которых он создал.

«Наряду с законами государственными есть ещё законы совести», — говорил Филдинг. Он всю жизнь пытался жить по этим законам — и как писатель, и как судья, и как человек. И, может быть, именно поэтому его «Том Джонс» до сих пор читается не как музейный экспонат, а как живая история о том, что человек не хуже, чем его поступки, и что доброта — это не слабость, а мужество.

Филдинг-писатель знаком, если не всем читающим людям, то многим. А вот о его брате мало кто слышал. А он заслуживает отдельной главы в этой семейной истории. Джон Филдинг был человеком очень неординарным.

Он родился в год, когда Англия ещё не знала, что такое полиция, а Лондон был не столицей империи, а тёмным, зловонным лабиринтом, где по ночам исчезали люди. Джон Филдинг, младший сводный брат знаменитого романиста, всю жизнь прожил в тени чужой славы — и в собственном мраке. В девятнадцать лет, служа во флоте, он потерял зрение. Не постепенно, не с достоинством — разом, как обрывают канат. Говорят, это был несчастный случай. Но разве имеет значение, как именно тьма входит в человека? Важно лишь, что с ней он остался наедине — и не сдался.

Я часто думаю о том, как выглядит мир, если его нельзя увидеть. Наверное, он становится звуком, запахом, тяжестью воздуха. Джон Филдинг выучил этот мир наизусть. Он открыл собственное дело, а в свободные часы изучал право — вместе с братом, который был старше, удачливее, талантливее. Генри писал романы, которые читала вся Англия; Генри придумал Тома Джонса и превратил должность судьи в Боу-стрит в нечто большее, чем синекуру. А Джон слушал. Он слушал так, как другие смотрят. И когда в 1754 году Генри умер, Джон занял его место — слепой магистрат, наследник чужого поста, чужой репутации, чужой тени.

Лондонские воры прозвали его «Слепым Клювом». Прозвище обидное, но точное. Он сидел в суде, не видя лиц, и выносил приговоры, которые поражали даже видавших виды коллег. Говорили, будто он знал в лицо — то есть на слух — три тысячи преступников. Три тысячи голосов, три тысячи интонаций, три тысячи едва уловимых дрожаний в горле. Он различал их так, как музыкант различает фальшивую ноту в оркестре. Наверное, это была не магия, а мучительная, ежедневная работа памяти — той памяти, которая у слепых обостряется до предела, потому что больше не на что положиться.

Вместе с Генри они создали то, что позже назовут первым полицейским подразделением Лондона — отряд «бегунов с Боу-стрит». Люди в штатском, которые выслеживали преступников, шли по следу, приносили доказательства. Генри придумал, Джон продолжил. Он выбил у правительства деньги на конный патруль, чтобы хоть как-то обуздать разбой на дорогах. Он не видел ни лошадей, ни дорог, ни лиц грабителей. Но он знал, что страх имеет запах, а ложь — звук.

Была у него и сестра — Сара, тоже писательница, тоже в тени брата. Она издавала романы анонимно, и некоторые читатели приписывали их Генри. В этой семье, кажется, все писали, все прятались за чужими именами, все искали своё место под солнцем, которое доставалось кому-то другому. Джон не писал книг. Он писал приговоры. И, может быть, это была самая честная проза — без метафор, без утешений.

Он умер в 1780 году, во время Гордоновских бунтов, когда толпа громила Лондон, а он, слепой старик, пытался остановить хаос голосом. Голосом, который ещё помнил тысячи других голосов. Его похоронили, и «бегуны» остались без командира. Но Лондон — город, который не умеет быть благодарным, — запомнил его. Не как брата великого романиста. Как человека, который научился видеть там, где другие видели только темноту.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал