Жоржетт Камиль. Новалис и Беттина Брентано

Georgette Camille. NOVALIS ET BETTINA BRENTANO (Bettina ou le rеalisme poеtique) // Cahiers du Sud. Le Romantisme allemand; sous la direction d'Albert Bеguin. № 194. P., 1937.

Retour а Novalis - A propos de Novalis - Bettina Brentano - Documents littеraires.

Аннотация. Текст представляет собой перевод с французского языка статьи «Новалис и Беттина Брентано», написанной и изданной в 1937 г. Жоржетт Камиль, писательницей и переводчицей, близкой к сюрреалистам и сотрудничавшей с периодическим изданием Cahiers du Sud (Южные тетради). Работа Ж. Камиль посвящена исследованию немецкого романтизма и сравнению взглядов Новалиса (Novalis) и Беттины фон Арним (Брентано / Bettina Brentano) на поэтическое восприятие реальности. Беттина черпает возвышенные видения из природы, сливаясь с ней без разрушения личности, через приобщение к высшей организации. Новалис для слияния со всем сущим вызывает состояние «дезорганизации» и обращается к сверхчувственному, чтобы развить пророческие способности, считая веру в реальность элементов «опаснейшей из химер».

«Новалис и Беттина – эти два человека, наиболее глубоко пережившие опыт романтизма. Оба придавали поэзии значение абсолютной реальности. Однако, строго придерживаясь романтического слова и веры в принципы одухотворения материи и материализации духа, они, тем не менее, избрали для их реализации различные средства и приемы.

Новалис, отрицая существование реальности, независимой от духа и неподвластной его воздействию, ищет в трансцендентальном идеализме, как высшей истине творческого воображения, в котором сливаются воедино активные начала Веры, Любви, Ночи и Смерти, – силу, способную привести мир к единству. Беттина, преданная своего рода магическому реализму, черпает в природе свои самые возвышенные видения. Именно в жизни, в царстве дня (света) и многообразия, она обретает высочайшие откровения. Новалис дезорганизует себя, вызывая состояние беспорядочности, чтобы соединиться со всем сущим; Беттина же отождествляет себя с природой непосредственно, не разрушаясь при этом, но обогащая свою натуру принципами высшей организации. «Вера в реальность стихий – опаснейшая из химер», – скажет Новалис, ищущий в сверхъестественном средство для развития своих оккультных и даже провидческих способностей. «Я будто погружаюсь во все, на что смотрю», – воскликнет Беттина, обнаружив в природе притягательную силу общего происхождения между существом воспринимающим и воспринимаемым предметом.

«Наша жизнь еще не стала мечтой, но она должна все больше приближаться к ней, чтобы стать ею», – говорит Новалис, и болезнь, печаль, близость смерти вызывают у него радостное состояние. «Я грежу наяву...» – признается Беттина и объясняет: когда ее лошадь понеслась под ней, она этого даже не заметила. Новалису снится, что он видит сон; Беттина грезит во сне, будучи уверенной, что не спит. Оба они живут жизнью, отмеченной высшим смыслом. Новалис, страдая от приступов экзальтации и депрессии, развивает свое мистическое чувство и, наконец,  достигает состояния визионерства. Беттина, наделенная поразительным здоровьем, которое позволяет ей в снежную погоду проводить ночи напролет на каменной стене в одной лишь сорочке, легко перенимает образ жизни бесплотных героев Жан-Поля и одержимых героинь Клеменса Брентано. Она не вызывает невидимых сущностей; она лишь восхищается сотворенным миром. Тот сомнамбулический сон, к которому с таким трудом стремится Новалис, тот «пророческий сон», воспеваемый Риттером и позволяющий человеку воссоединиться с вселенским организмом, и та идея бесконечного открытия бытия через природу и наоборот: кто лучше Беттины знает всё это в своем повседневном подчинении законам внешнего мира? Без усилий она читает «великие тайные письмена», снова и снова проходит путь «от камня к растению и от растения к человеку» и, подобно Генриху фон Офтердингену, который ощущает себя то камнем, то деревом, то золотым бараном, она сама становится ветром, бурей, молнией, вспышкой пламени, когда в грозовые вечера привязывает себя на дереве к его самой высокой ветке.
 
Оба они верят в свою способность представлять невидимое как реальное. И именно к экстазу они будут возвращаться всякий раз, чтобы найти общий источник духовной и материальной жизни.

Новалис достигнет этого в бесконечном созерцании собственной мысли. У него лишь Ночь порождает явленные образы; это царство, где властвует вечность; это духовная область, противостоящая земной, чувственно воспринимаемой действительности; это вселенная, поглотившая разделенный мир; это символ божественной жизни, в которой стирается всякое индивидуальное бытие. Лишь Ночь дарует ему мистическое видение абсолютного единства, эту «тройственную смерть души», о которой говорил Мастер Экхарт, души, умершей для всякого желания, для самой себя и даже для Бога, ибо она перестает ощущать себя отдельно от Него, чтобы наконец осознать, что она ЕСТЬ. Новалис склоняется к тому свету, «которым живет огромная вселенная –   неутомимых светил, купающихся в лазури; который поглощают сверкающий камень, неподвижное растение, животное – в многообразных, вечно меняющихся формах; который вдыхают переливающиеся атмосферные облака и особенно тот великолепный Странник с задумчивым взглядом, размеренной поступью, звучным голосом», – но он  возвращается к Ночи: «Неужто и у тебя, о мрачная Ночь, есть сердце, как у человека?..». И кого же он там обнаруживает? – Человека.

Беттина всецело предается созерцанию земли. Для нее всё происходит в уже сотворенной реальности, где нет дуализма. Она догадывается, что эти миры – один тленный, другой вечный – лишь две стороны одной реальности; она чувствует, что поддавшись влечению, человек удалился от животворящих истоков жизни, и, настроив свое дыхание в такт глубинного пульса природы, она обретает магическую силу, которую дарует любая подлинная связь с ней. Верная женскому началу оплодотворять сотворенную стихию, она преображает материю, делает ее легче, одухотворяет ее. И тем самым исполняет предназначение, задуманное поэтом.

Никто более не ощущал такой глубокой связи с землей. Земля, без которой дух не может проявить себя; земля, необходимая для бесконечной эволюции мысли, - никто глубже Беттины не сумел проникнуть в ее тайны, читать язык растений и понимать  тревожный взгляд животного, слышать тишину и неподвижность времени, находить тепло и вихри, и тот миг, совсем рядом со смертью, – миг, когда рождается творение.

Перевод Т. Жужгиной.