Ноктюрн для одного окна и двух халатов

(Одноактная трагикомедия)
Действующие лица:

АРКАДИЙ — мужчина лет сорока пяти. В пиджаке, который помнит еще нэп. В руках держит букет слегка увядшей редиски и официальное заявление в двух экземплярах, написанное на обороте продуктовой чековой ленты.

МАРИНА — женщина неопределенного возраста. Сидит на подоконнике первого этажа. На ней халат в крупный горошек. В руке — чашка с чаем и газета с кроссвордом, которой она, при желании, может и укрыться.
(Ночь. Двор. Где-то далеко лает собака, но тут же понимает, что это бессмысленно, и замолкает. На кухне третьего этажа с грохотом падает чугунная сковорода, но никто не выходит — все привыкли. АРКАДИЙ подходит к окну, откашливается, поправляет пиджак и стучит костяшками пальцев по раме. Звук такой, будто стучат не по дереву, а по чьей-то судьбе.)

АРКАДИЙ (торжественно, но шепотом, чтобы не разбудить участкового): Гражданка Марина! Отодвиньте в сторону занавеску и внемлите голосу природы!

МАРИНА (не открывая глаз, медленно отпивает чай): Аркадий, говорите тише. У меня от одного вашего тембра уже начинает линять кот. И вообще, почему вы стучите? Окно не заперто. Но это не значит, что я обязана вас впускать. Говорите прямо через раму.

АРКАДИЙ (держит букет редиски перед собой, как щит): Марина... Мариночка. Я пришел к вам с инспекцией.

МАРИНА: С какой еще инспекцией? У меня сегодня суббота. В субботу санитарная инспекция не ходит. Тем более по окнам. И квартплата у меня оплачена.

АРКАДИЙ: Я пришел с инспекцией вашего сердца. И за вашей рукой. И за сердцем. И, если позволите, за вашим диваном. У меня, Марина, спина болит на своем. Матрас пружинный, а душа мягкая. Они друг друга не понимают. Создается конфликт оснований.

МАРИНА (вздыхает, ставит чашку на газету): Диван я вам не дам. Он скрипит. И вообще, Аркадий, вы же понимаете... мы не можем быть вместе.

АРКАДИЙ (роняет редиску): Почему?! Из-за буржуазных предрассудков? Из-за того, что я не член профсоюза? Или, может быть, дело в том, что я не член вашего кружка строгой регламентации быта? Так я вступлю! Я завтра же вступлю! Я буду платить взносы до самой пенсии! Я даже буду сдавать макулатуру!

МАРИНА: Дело не в профсоюзе, Аркадий. Дело в бабушке.

АРКАДИЙ: При чем тут моя бабушка?! Она же в деревне!

МАРИНА: Она варит варенье из огурцов. А я огурцы уважаю только в соленом виде. Это, Аркадий, идеологическое противоречие. Мы с вами не пара. Вы — сладкий огурец, я — соленый. Нас даже в одной банке не засолят. Рассол помутнеет, и соседи начнут сплетничать.

АРКАДИЙ (хватается за голову): Марина! Это ерунда! Бабушку я сдам в приют для передовых элементов. А варенье... варенье мы будем есть молча. С закрытыми глазами. Под одеялом.

МАРИНА: Молча мы едим, когда в доме нет хлеба. Аркадий, послушайте меня. Вы хороший человек. У вас, правда, хорошее сердце. Но у вас, простите, походка немного... как у человека, который наступил на грабли в темноте. А у меня нервная система. Я дергаюсь. А когда я дергаюсь, у меня из уха выпадает сережка, а у соседей трескаются обои.

АРКАДИЙ: (всплескивая руками, как человек, которому только что сказали, что его пиджак не модно): Я исправлюсь! Я буду ходить на цыпочках. Как шпион. Как диверсант! Как человек, который боится наступить на собственную тень!  Я буду красться к вашему сердцу, не шурша бумагой! Не дыша! Не существуя!

МАРИНА: А шпионы, Аркадий, не покупают кофеварки. А мне нужна кофеварка.

АРКАДИЙ: Марина... У меня есть кофеварка. Но она... она политически ненадежна. Она варит только буржуйский кофе. И иногда плюется.

МАРИНА: Вот видите. А я пью только наш, натуральный кофе. И то, если он не смотрит на меня косо. Аркадий, вы не понимаете. Любовь — это когда вы смотрите на меня и не видите, что у меня халат заправлен не в те брюки.

АРКАДИЙ: Так у вас же нет брюк! Это халат!

МАРИНА: Вот именно! Но вы должны делать вид, что это брюки. А вы, Аркадий, всегда говорите правду. Вы мне в прошлом месяце сказали, что у меня нос как у Пьеро. Я до сих пор в зеркало боюсь смотреть. Пьеро, Аркадий. Это не комплимент. Это диагноз. С этим в ЗАГС не ходят.

АРКАДИЙ (падает на колени, но аккуратно, чтобы не испачкать штаны): Марина! Я готов делать вид! Я всю жизнь делаю вид! Я на работе делаю вид, что читаю отчеты. Я в очереди делаю вид, что мне не нужно в туалет. Я готов делать вид, что ваш халат — это брюки! Я готов носить этот халат на себе! Я готов стать горошком!

МАРИНА (смотрит на него с нежностью и ужасом): Аркадий... Вы не понимаете. Есть вещи, которые важнее любви. Важнее горошка. Важнее халата.

АРКАДИЙ: Что может быть важнее любви?!

МАРИНА: Картошка.

АРКАДИЙ (замирает, колено зависает в воздухе): ...Что?

МАРИНА: Картошка, Аркадий. Как вы ее чистите?

АРКАДИЙ (робко): Сверху вниз. Ножом. От хвостика к носику. Срезая кожуру единой лентой, как капиталистическую экспансию.

МАРИНА (закрывает лицо руками, чай в чашке предательски дрогнул): Сверху вниз... Аркадий, вы же её всю изрежете. Картошку чистят от глазка к краю. Это закон физики. Это закон мироздания. Это, в конце концов, статья шестая Конституции! Если вы режете её сверху вниз, у нас начнется гражданская война. Вызовут наряд. Я этого не переживу. У меня и так психика держится на одном энтузиазме и дефиците йода.

АРКАДИЙ (встает, отряхивает колени, смотрит в пол): Марина... Я не могу жить по законам физики. Я живу по законам лирики.

МАРИНА: А лирика, Аркадий, не варит суп. Суп варит картошка. И если вы ее режете сверху вниз, я вас брошу. Еще до ЗАГСа. Я вас брошу на подходе к овощному отделу. Я скажу продавщице: «Заверните мне, пожалуйста, полкило картошки, а этого лирика выгоните».
(Пауза. Где-то далеко снова лает собака, но уже с укоризной. На третьем этаже кто-то открывает кран, и трубы начинают утробно гудеть, словно исполняя реквием.)

АРКАДИЙ (тихо): Значит, прощайте, Марина. Я пойду. Пойду чистить картошку сверху вниз. В одиночестве. Под аккомпанемент своего скрипучего матраса и гудения труб.

МАРИНА (мягче, тянется к нему): Постойте. Возьмите хотя бы халат. У меня второй есть. В горошек. Вам пойдет. Вы бледный. А то простудитесь под окном, а я потом буду слушать, как вы кашляете через вентиляцию.

АРКАДИЙ: Спасибо, Марина. Но я не заслужил. Я пойду. Я женюсь на соседке. Она чистит картошку по часовой стрелке. Только храпит, как паровоз, и коллекционирует фантики от конфет. Но я с этим как-нибудь справлюсь. В конце концов, паровоз можно перевести на электротягу, а фантики просто подшить к личному делу и не отсвечивать.

МАРИНА (вздрагивает, кутаясь в халат): Фантики? Аркадий, вы с ума сошли. Фантики — это содержание. А картошка — это форма. Вы с ней не сойдетесь. У вас будет конфликт формаций. Она вас заест бытовухой, а вы ее — своей лирикой.

АРКАДИЙ: Придется терпеть. Зато картошка будет почищена без претензий. (Аркадий берет с пола редиску, бережно кладет ее на подоконник, поправляя газету.)

АРКАДИЙ: Это вам. В салат. Только не режьте ее сверху вниз. Режьте поперек. Так она меньше плачет.

МАРИНА: Спасибо, Аркадий. Я ценю. И нитратов в ней, судя по цвету, нет.
(АРКАДИЙ поворачивается, чтобы уйти. Делает три шага. Останавливается. Оборачивается.)

АРКАДИЙ: И она, говорит, варит компот из сухофруктов правильно — сначала кладет яблоки, потом груши, а уже в конце чернослив. А не всё сразу, как я делал.

МАРИНА : (вздрагивает, халат предательски сползает с плеча): Компот? Аркадий, вы же не любите компот! Вы мне сами говорили, что компот — это жидкое варенье для слабых духом!

АРКАДИЙ: Говорил. Но она... она варит его с корицей. А я корицу уважаю. Особенно по праздникам.

МАРИНА : (нервно поправляет газету на подоконнике): Корицу... Аркадий, у меня тоже есть корица! Целая пачка! Я её ещё в прошлом году купила, когда думала, что буду печь шарлотку. Шарлотку я не испекла, потому что у меня формы нет, но корица есть! И она не просроченная!

АРКАДИЙ: Это хорошо, Марина. Очень хорошо. Но она ещё и носки вяжет. Шерстяные. С пяткой правильной.

МАРИНА : (вскакивает с подоконника): Носки?! Аркадий, вы что, замерзнуть боитесь? У меня есть одеяло! Полушерстяное! С кисточками! И я могу... я могу научиться вязать! Я же не безрукая! Я в третьем классе крестиком вышивала! Правда, получилось "Слава урожаю", а должно было быть "Мама", но это не считается!

АРКАДИЙ (смотрит на неё с удивлением): Марина... вы же меня прогнали. Вы сказали, что я картошку не так чищу.

МАРИНА (машет рукой, словно отмахивается от мухи): Да ладно вам, Аркадий! Картошка — это ерунда! Я преувеличила! Я просто хотела проверить, насколько вы настойчивы! Это такой... психологический тест! Вы его не прошли, но я готова дать вам пересдачу! В порядке исключения!

АРКАДИЙ : Но вы сказали, что у меня походка как у человека, наступившего на грабли.

МАРИНА: И это ерунда! Грабли — это сезонный инструмент! Осенью их убирают в сарай! А походка... походка у вас... оригинальная! С характером! У моей соседки Женьки походка от бедра, но зато она в дверь не проходит — всё косяки задевает! А вы, Аркадий, вы в любую дверь пройдете. Даже в ту, которую давно заколотили.

АРКАДИЙ: Но я сказал, что у вас нос как у Пьеро.

МАРИНА (машет рукой, но с хитрой, снисходительной улыбкой): Пьеро?! Аркадий, да мне даже приятно! Вы не оскорбили, вы, можно сказать, поставили благородный диагноз. Пьеро — это тонкая организация души, а не свекла, как у соседки с шестого. Пьеро, между прочим, под окнами поет, а не храпит, как ваш паровоз. Так что считайте это комплиментом.
 
АРКАДИЙ (начинает понимать, что происходит): Марина... вы противоречите сами себе. Пять минут назад вы говорили, что мы не пара. Что я сладкий огурец, а вы соленая.

МАРИНА (хватает чашку с чаем, но не пьет, а держит как аргумент): Аркадий, вы ничего не понимаете в диалектике! Огурцы... они же меняются! В процессе засолки! Сначала они соленые, а потом... потом они становятся маринованными! А маринованные огурцы — они с сахаром! Понимаете? С сахаром! То есть они становятся сладкими! Это закон химии! Закон превращения!

АРКАДИЙ: Но вы сказали, что рассол помутнеет.

МАРИНА (ставит чашку, начинает нервно ходить по подоконнику): Рассол помутнеет от предрассудков! А я предрассудки отменяю! Я их отменяю одним росчерком пера! Я вообще... я вообще готова есть сладкие огурцы! Если они... если они с корицей!

АРКАДИЙ (осторожно): Марина... вы же не любите сладкое.

МАРИНА (останавливается, смотрит на него с вызовом): А я полюблю! Я уже полюбила! Я вчера съела кусок сахарного пирога! Правда, он был черствый, и я его запивала чаем, но я съела! И мне понравилось! Мне очень понравилось!

АРКАДИЙ: Марина... вы лжете. Вы терпеть не можете сладкое. Вы мне сами говорили, что сладкое — это для детей и буржуазии.

МАРИНА (подходит к окну, смотрит ему прямо в глаза): Аркадий, я лгу. Я лгу, потому что... потому что я не хочу, чтобы вы женились на соседке! Она храпит! Она коллекционирует фантики! Она варит компот с корицей, но зато она в ванную ходит с газетой, а я... я хожу без газеты! Я экономлю бумагу! Я экономлю государство!

АРКАДИЙ (тихо): Марина...

МАРИНА (перебивает, тараторит): И потом, у неё халат в мелкий горошек! А у меня в крупный! Крупный горошек — это же классика! Это же стиль! Мелкий горошек — это для тех, кто боится жизни! А крупный — это для тех, кто живет! Кто дышит полной грудью! Кто... кто готов есть сладкие огурцы!

АРКАДИЙ (делает шаг к окну): Марина...

МАРИНА (хватает его за рукав пиджака): И ещё! У меня есть кофеварка! Натуральная! Она не плюется! Она варит кофе правильно! И я... я готова пить цикорий! Если вы будете пить его со мной! Я даже готова... я готова чистить картошку сверху вниз! Правда, я буду плакать, но я буду чистить!

АРКАДИЙ (смотрит на неё, потом на её руку на своем рукаве): Марина... вы только что сказали, что картошку обязательно от глазка к краю.

МАРИНА (крепче сжимает его рукав): А я передумала! Я теперь за сверху вниз! Сверху вниз — это же... это же поэзия! Это же лирика! Это же... это же как жизнь! Сначала хвостик, потом носик, а в конце — середина! А середина — это самое вкусное!
(Пауза. Аркадий смотрит на неё. Потом медленно, очень медленно начинает влезать в окно. Марина помогает ему, подтягивает за пиджак.)

АРКАДИЙ (уже внутри, отряхивается): Марина... а как же бабушка? Как же варенье из огурцов?

МАРИНА (закрывает окно, поворачивается к нему): Бабушка... бабушка приедет. Она привезет варенье. И мы... мы съедим его вместе. С закрытыми глазами. И если оно будет сладкое — мы скажем, что оно соленое. А если соленое — скажем, что сладкое. Мы же теперь... мы же теперь одна банка.
(Вдруг за дверью слышны тяжелые шаги. Кто-то идет по коридору. Шаги останавливаются у двери. Марина замирает. Аркадий замирает.)

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (соседки): Марина! Ты там? Я компот сварила! С корицей! Приходи!
(Марина смотрит на Аркадия. Аркадий смотрит на Марину. Тишина. Потом Марина медленно поворачивается к двери, откашливается и говорит громко, но уверенно)

МАРИНА: Не приду! Я уже пристрастилась к сладким огурцам! И к лирикам! И к картошке, почищенной сверху вниз! И если тебе что-то не нравится — иди к Женьке! У неё походка от бедра!
(Шаги за дверью удаляются, сопровождаемые возмущенным бормотанием. Марина поворачивается к Аркадию. Аркадий стоит посреди комнаты, букет редиски всё еще в руке.)

АРКАДИЙ: Марина... а компот... с корицей... это правда хорошо.

МАРИНА (берет у него редиску, кладет на подоконник): Аркадий, замолчите. Идите сюда. Наступайте на подоконник. Только аккуратно — он скрипит.

АРКАДИЙ : Марина... а если я завтра принесу зубную щетку... она будет рядом с вашей в одном стакане?

МАРИНА (стоит рядом, но на расстоянии вытянутой руки, словно между ними проходит государственная граница): Будет. Только не пойте при ней, Аркадий. Зубные щетки такого не любят. Они от этого съезжают.

АРКАДИЙ: Хорошо. Я буду молчать. Я буду молчать и смотреть на вас.

МАРИНА: Смотрите. Только не говорите, что у меня нос как у Пьеро.

АРКАДИЙ: Не скажу. Я скажу, что у вас нос как у... как у человека, который чистит картошку от глазка к краю.

МАРИНА (улыбается, поправляет прическу, впервые за вечер): Это комплимент, Аркадий?

АРКАДИЙ: Это диагноз, Марина. Самый лучший диагноз в мире.
(Свет медленно гаснет. Где-то на кухне третьего этажа снова падает сковорода, но теперь это звучит не как реквием, а как салют.)
Занавес.