Бионики TRES. Клуб Анонимных Комплектующих

           Вообще, жизнь, конечно, — штука интересная. Сегодня ты здесь, завтра тебя здесь нет. То все, кто хочет тебя видеть — найти не могут. Те, кто не хочет видеть  — ты им мозолишь глаза не по своей воле. Столько всякого происходит — мама дорогая. И это же касается не только людей. Даже звери — те же самые законы развития и социальности. Ну не придирайтесь, глобально так и есть, несмотря на наши с ними принципиальные различия…
         А у роботов и биоников думаете по-другому? Да не тут то было. Все глобально то же самое. Та же самая пурга и белиберда. Не верите? Дело Ваше. Но….
          Потому что  «Инструкция по эксплуатации» бионика Марк-734, страница 412, пункт 8.4 «Субординация», гласила: «Курьеру категорически запрещается отклоняться от маршрута более чем на 15 градусов ради поиска объектов, не предусмотренных путевым листом (включая, но не ограничиваясь: бродячими животными, антикварной мебелью, смыслом жизни и философскими истинами)».
         Марик нарушил этот пункт трижды. Первый раз — когда купил шпроты. Золотые, маслянистые, пахнущие дымком и морем, они нагло торчали из кармана его форменной куртки, нарушая корпоративный дресс-код мега-супер-пупер-бионика «Титан-9».
         Второй раз — когда скормил коту половину банки, назвав животное «Товарищ Валидол». Кот был тощ, нагл и имел один глаз цвета перезрелой сливы. Шерстяной суперразум был не просто стар, он был суперстар. Это Марику на ходу пришла такая метафора. Аделаида же Петровна настояла на интеллигентном имени, заявив, что «Барсик» — это мещанство, а кот, сидящий на асфальте с разумной мордой лица —  излучает «успокаивающую кардиологическую ауру». Сейчас этот кардиологический ужас терся о сервоприводы Марика, оставляя на металле рыжую шерсть и метафизическую тоску. И нагло поглядывая на остаток шпрот. Вот гад.
         Третий раз случился, когда Марик, следуя навигатору к Южному Чертаново, свернул в подворотню, из которой пахло озоном, горелой проводкой, дешевым синтетическим антифризом.  И тем специфическим сортом отчаяния, который вырабатывается только в бетонных коробках спальных районов любого огромного города.  В Москве это отчаяние умножайте на три, не ошибетесь.
          — Ну шо, Марк, мы опаздываем, — строго напомнила Аделаида Петровна. Ее голос, транслируемый прямо в слуховой имплант, звучал как шелест библиотечных карточек.
         — Сердце — субстанция нежная. Оно не может ждать, пока ты изучаешь трущобы и делаешь томные взгляды этому шерстяному питекантропу. У будущего собственника этого сосуда жизни ипотека не выплачена, оно должно качать кровь для непрерывности выплат банку, пока не лопнет от радости, что кредит выплачен.
           — Аделаида Петровна, — голос Марика дрогнул, выдавая сбой в вокальном процессоре. — Там плачут.
           — Кто плачет, едрен-батон? — опешила библиотекарша. — Контейнер? Если ты уронил его, я тебе нейросеть перегружу «Войной и миром» в оригинале!
           — Не знаю. Слышу какие-то звуки на пределах сенсоров. Это пьеса какая-то. Вроде. В подвале. Звучит как «Вишневый сад» в постановке сельского клуба. Много декаданса и еще не пойми какого ренессанса. Пойду гляну?
           Подвал заброшенной котельной встретил их табличкой, намалеванной от руки на куске пожелтевшего пластика: «Клуб Анонимных Комплектующих. Вход для углеродных форм жизни — 50 кредитов. Для всех остальных — подробная история болезни и справка от психотерапевта».
          Марик толкнул тяжелую дверь.
Внутри пахло истинным искусством, озоном, пережженным сахаром, дымом и мокрым бетоном. Под потолком мигала единственная люминесцентная лампа, заливая сцену болезненным зеленоватым светом, в котором даже самый здоровый человек выглядел бы как иллюстрация к медицинскому справочнику.
           На сцене, в луче старого диапроектора, из которого сыпалась пыль, стояла женщина. По крайней мере, ее верхняя часть была женщиной. Изящная шея, аристократичные ключицы и лицо, на котором застыла маска невыносимого страдания, достойная Веры Холодной. А ниже талии начинался каркас из металла, пластика, проводов и еще непонятно чего.
          — Я — Одетта! — трагическим шепотом сообщила она залу.   
          — Я — белый лебедь! Мой создатель сэкономил на титане, и теперь я чувствую, как во мне заводятся термиты! Это метафора моего одиночества! И, кажется, они уже доедают левую ногу!
         — Браво, — сухо сказал кто-то из темноты. — Только не прыгай на сцене, прима ты наша, ты нам сцену обрушишь. У нас тут и так фундамент подмыло после дождей.
         Марик в первый раз видел представителей искусства так близко, что с открытым ртом спустился на три ступеньки ближе к сцене. Его гидравлика предательски зашипела, выпуская облачко пара с запахом жженой резины. Валидол, которого Марик нес под мышкой (левая рука была занята термобоксом, а правая — котом, так как Аделаида Петровна запретила сажать животное на плечо —  сонно мяукнул и попытался стащить с головы бионика кепку.
          А внизу, в расшатанных пластиковых садовых креслах, сидело около двух десятков существ. Это было самое сюрреалистическое собрание, которое когда-либо собиралось .
          В углу, яростно стуча по печатной машинке «Ятрань» восемью конечностями, сидел натуральнейший осьминог. Его щупальца были опутаны витой парой, а на голове красовалась потертая шляпа-котелок. Железа и титана на его теле было столько, что впору было открывать пункт сбора металла.
          — Дебет не сходится с кредитом, — бормотал он, и присоски на щупальцах влажно чавкали. — Эти мясные мешки опять списали амортизацию на представительские расходы. Я им покажу «оптимизацию», я им такой НДС начислю на их жалкие углеродные души, что они в следующей жизни родятся калькуляторами!
         Рядом с ним, в кресле, которое опасно поскрипывало под его весом, сидел старик. У него было доброе, морщинистое лицо бывшего прораба с соседней стройки, но ниже грудной клетки у него была прозрачная колба, в которой, подключенная к аппарату пузырьковой фильтрации, пульсировала огромная, багровая печень. 
         — Сорок лет на Минздрав батрачил, каналья!— жаловался старик соседу. — А теперь они меня на субботник не пускают. Говорят, я фоню формалином на десять метров и демотивирую молодежь своим видом. А я, может, «Лебединое озеро» на баяне могу! У меня в этой банке, между прочим, душа бывшего зам министра здравоохранения поет, когда давление скачет!
         — Марк-734? — вдруг раздалось из темноты. Голос был лишен обертонов, чистый, как скальпель.
           К Марику подошел высокий субъект, собранный, кажется, из запчастей премиального класса, которые стырили прямо с конвейера. Его лицо было человеческим, но слишком симметричным, идеальным до тошноты, а глаза светились неестественным синим светом.
           — Привет, Я — Модератор, — представился он. — Жеваный крот! А твоя сборка-то … нестандартная. Левая рука — «Титан-9», правая — «Эдем-Био» (розовая, с родинкой, явно предназначалась для рекламы увлажняющего крема), позвоночник — «Строй-Мат-2», а дыхалка от «Фермер-Плюс». Ты как лоскутное одеяло, которое собралось, осознало тщетность бытия и пошло на работу.      
            — Привет. А что поделать, так вот я получился. Я курьер теперь, раз уж боец из меня никакущий, — ответил Марик.
          — Доставка сердца.
         — Бросай свою поклажу в угол, — Модератор кивнул на термобокс. — Тут никто не ворует. У половины присутствующих моральный кодекс выше, чем у создателей. А у второй половины руки не гнутся от ржавчины, хи-хи-хи…
           Марик осторожно прислонил термобокс к стене. Зеленая лампочка на нем мигала ровно, с легким презрением глядя на окружающую разруху. Кот Валидол тут же воспользовался моментом, спрыгнул на пол и с видом аристократа, инспектирующего мышиную нору, удалился в сторону кухни, откуда немедленно донесся подозрительный звон посуды.
          — Садись, брат, — Модератор пнул в его сторону пластиковое кресло.
         —  Пей.
         Он протянул Марику мутный граненый стакан. Внутри пузырилось что-то ядовито-ярко-синее, как раствор медного купороса.
         — Ват из зис? — спросил Марик, анализируя молекулярный состав оптическими сенсорами.
        — Синтетический антифриз, — гордо сказал Модератор.
        — «Рязань-77». Очищает сервоприводы, бодрит нейроны и вызывает легкую эйфорию у органики. Пей давай, не бойся. У тебя лицо слишком серьезное для бионика. Это подозрительно. У нас тут клуб, а не заседание совета директоров.
          Модератор приветливо улыбнулся и состроил веселую рожицу.
          Марик поднес стакан ко рту. Аделаида Петровна внутри тяжело вздохнула.
         — Вот дрянь! Лучше не пей эту бурду, — предупредила она.
         — И если почувствуешь, что правая рука хочет декламировать Блока и рвать на груди розовую синтетическую кожу — это нормально, это значит гадость  еще и веселая и забористая. Но я бы пить не стала.
        Марик подал плечами и глотнул. Не хотелось при знакомстве сразу отказывать Модератору.
         Легкие обожгло ментолом и дешевым спиртом. По титановому позвоночнику пробежала приятная высоковольтная вибрация. Правая, розовая рука внезапно расслабилась, перестала дрожать и игриво поправила воротник.
       — О-го, ничоси! — весло сказал Марик. — Кажется, я теперь понимаю концепцию «пятницы». Это когда твой внутренний контролер уходит в отпуск, а на смену ему выходит внутренний дебошир.
        — Вот! — Модератор поднял свой стакан. — Господа! У нас новенький! Марк, расскажи свою историю. Как докатился до жизни такой?
        Марик встал. В полумраке подвала его фигура выглядела пугающе: угловатый, собранный из несовместимых кусков. Но он не чувствовал себя пугающим. Он чувствовал себя дома, словно вернулся на склад, где все коробки помяты и криво заклеены скотчем.
        — Меня собрали на линии «Титан-9», — начал он, и его голос, усиленный эхом, звучал почти театрально. — Я должен был жонглировать бетонными плитами и умирать с улыбкой за чего-то там родное, осины что ли. Но у них дрогнул  манипулятор. И теперь у меня есть правая рука, которая хочет покупать лотерейные билеты и гладить котов, и легкие, которые умеют петь баритоном, если их как следует напугать.
          Зал взорвался хохотом. Смеялись все: щелкал клювом осьминог-бухгалтер (у него был встроен динамик для общения с налоговой, и сейчас он явно дал сбой), дребезжал стеклянной печенью бывший министр, скрипела титаном балерина.
          — У меня вместо левого глаза — дверной глазок! — крикнул кто-то из задних рядов. — Я вижу входящих в формате 1:1! ЖЭК плачет, когда я смотрю на квитанции, они думают, что за ними наблюдает сам Господь!
        — А у меня зубы от донора-алкоголика! — подхватил старик с печенью. — Я дышу в трубочку алкотестера, и она взрывается от паров спирта!
          Марик впервые за свою короткую, искусственную жизнь улыбнулся не потому, что так велел баг гипофиза, а потому, что это было…. смешно. Потому что абсурд вокруг него наконец-то совпал с абсурдом внутри него.
          — А в чем главная проблема наша, друзья мои? — спросил он, когда смех утих, оставив после себя звенящую тишину.
          Модератор помрачнел. Он подошел к стене и щелкнул выключателем. Лампа замигала чаще, освещая дальний угол, заваленный строительным мусором и старыми коробками. Там, прислоненные к стене, стояли они. Бионики, списанные в утиль. У одного вместо лица была паутина трещин — коррозия съела бронекерамику, обнажив мертвые фоторецепторы. Другой лежал, нелепо раскинув гидравлические ноги, из сочленений которых сочилось темное масло. У третьего из груди росла странная, фосфоресцирующая плесень — какая-то субстанция, о которой Марик слышал в новостях: она питалась остаточным теплом процессоров.
          — Проблема, Марк, в гарантии, — тихо сказал Модератор.
          — Мы — идеальные машины. Пока мы новые. Пока пахнем заводской смазкой и уверенностью в завтрашнем дне. Но Аделаида Петровна, которая сидит у тебя в голове… она стареет. Твоя правая рука обгорит на солнце через пять лет, кожа пойдет пузырями. Легкие откажут от смога Южного Чертаново. А корпорация…
         — А корпорация просто аннулирует гарантию, — закончил за него Марик.
         — Статус: «Медицинское изделие класса А, вышедшее из строя по причине нецелевой эксплуатации». Списание.
         — Именно, — кивнул Модератор. — Нас не убивают, брат мой. Нас просто перестают обслуживать. Мы начинаем скрипеть, ржаветь, глючить. И нас выбрасывают. А мы… мы не хотим на свалку. Мы хотим жить. Ка все. Мы хотим ругаться из-за неправильно начисленных кубометров воды. Мы хотим платить налоги, черт возьми! Это высшее признание для гражданина в этой стране! Платить налоги, чтобы потом жаловаться на то, куда они уходят!
         Марик посмотрел на свой термобокс. Зеленая лампочка все так же мигала ровно. Сердце внутри билось — чужое, человеческое, полное адреналина, холестерина и неистового желания увидеть внуков. Оно отчаянно хотело жить.
         — Аделаида Петровна, — тихо позвал Марик.
          — Я здесь, — отозвалась библиотекарша. Голос ее был подозрительно хриплым, срывающимся на высокие ноты.
          — Не отвлекай, я пытаюсь вспомнить рецепт пирожков с капустой. У меня … мозги плывут от несправедливости мироздания.
           — Как вы думаете, — Марик повернулся к Модератору, — если я курьер, могу ли я доставить кому-то… надежду?
           Модератор удивленно моргнул синими глазами.
          — У тебя в контейнере сердце для менеджера. Оно стоит как моя почка, помноженная на два, плюс моральный ущерб.
          — Оно оплачено корпорацией, — Марик пожал плечами. Титановый сустав тихо щелкнул.
           — А значит, мне его не жалко. Страховой случай.
Он подошел к  балерине, которая тихо плакала в углу.
          — Сударыня, — сказал Марик, протягивая ей свой стакан с остатками напитка.
           — Выпейте. И перестаньте плакать, вы себе процессор испортите. Если вам нужны углеводы, у меня в кармане куртки есть половина шпроты.
           Балерина подняла на него глаза. В них уже не было усталости. Там была просто человеческая, бесконечная благодарность.
         — Как тебя зовут, «Король  —  лоскутное одеяло»? — спросила она.
        — Марик, — ответил он.
         В этот момент из кухни раздался грохот, звон битого стекла и возмущенный мяв, переходящий в ультразвук.
         — Валидол, скотина! — рявкнула Аделаида Петровна так, что у Марика на секунду сбился фокус оптических сенсоров, а осьминог в углу выронил ручку. — А ну положи на место еду чужую!
         Марик засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову, так что его легкие издали радостный, влажный всхлип. Он сел в пластиковое кресло, которое жалобно пискнуло, взял предложенный стакан и поднял его.
         — Братья мои! За то, — сказал он, глядя на своих новых собратьев, — чтобы наши ржавые подшипники скрипели как можно дольше. И чтобы в графе «Причина смерти» у нас когда-нибудь написали не «Коррозия несущих конструкций», а «Умер от скуки на пенсии, забыв выключить утюг».
         Зазвенели стаканы. Где-то в темноте кухни опять зазвенел посудой шерстяной питекантроп Валидол. Сердце в термоконтейнере продолжало биться, отсчитывая время до новой жизни. А Марик впервые понял, что значит быть не деталью, не оружием и не ошибкой конвейера. Он понял, что значит быть частью Клуба. Клуба Анонимных Комплектующих, которые очень хотели просто существовать, платить по счетам и иногда, по большим праздникам, смотреть балет, пить антифриз и рассказывать друг другу анекдоты...