Межсезонье

                У природы нет спешки, но всё успевается.
                — Лао-цзы


       Деревянные улочки Дзинтари и Майори в октябре пахли сырой сосновой кожей, прелой листвой и остывшим морем. Павел оказался здесь случайно — просто взял билет на первый попавшийся поезд, пересел на рижской станции в полупустую электричку до Дзинтари и снял номер в небольшом отеле с облупившейся белой краской на наличниках.

       Утром, отыскав глазами хоть одно открытое место, он толкнул дверь крошечного кафе на углу тихой улицы.

       Внутри было пусто. За стеклом неторопливо сыпался мелкий балтийский дождь, размывая серые силуэты дюн. Пахло свежемолотым кофе, растопленным сливочным маслом и чуть горьковатым дымком.

       За стойкой возились хозяева — седоватый мужчина в клетчатой рубахе с закатанными рукавами и женщина в фартуке поверх тёплого свитера. Они не ждали гостей в этот час, но никакой досады на лицах не было. Увидев Павла, женщина приветливо кивнула, а мужчина улыбнулся в усы, словно старому знакомому:

       — Доброе утро. Садитесь, где вам удобнее. Сейчас всё будет.

       Они зашевелились вдвоём на крошечной кухне: зазвенел фарфор, зашипело масло на сковороде, заурчала кофемашина. Павел сел у окна, глядя на пустую мокрую брусчатку, и впервые за долгое время почувствовал, как плечи сами собой опускаются, отпуская накопившееся за дорогу напряжение.

       Через пару минут женщина поставила перед ним толстую чашку и небольшую тарелку, на которой ещё покачивался золотистый, чуть тронутый кружевным краем блинчик.

       — Попробуйте, — улыбнулась она, протирая руки о фартук. — Сама пекла. С утра настроение было такое... будто снова лето захотелось.

       Павел улыбнулся в ответ, взял вилку...

       Мужчина тем временем прислонился плечом к косяку открытой кухонной двери, глядя на то, как гость стряхивает с воротника редкие капли дождя, и негромко заметил:

       — Вижу, вы приехали издалека. В такое время года у нас редкий гость без дела слоняется — всё больше местные по домам сидят, печки топят.

       Павел сделал глоток кофе — обжигающего, крепкого, сваренного без всякой кофейной спешки — и качнул головой:

       — Я с юга. Слишком там шумно, захотелось просто... сменить картинку. Доехал докуда хватило рельсов.

       Хозяйка, всё ещё вытирая руки полотенцем, тихонько усмехнулась:

       — Знаем мы эту картинку. Дождь, сосны, пустые пляжи. В октябре здесь только те спасаются, кому надоело думать.

       Мужчина отошёл от косяка, подхватив кофейник, чтобы долить Павлу добавки:

       — И как вам наше межсезонье? Первое впечатление обычно обманчиво: кажется, что здесь тоска смертная, а потом привыкаешь к тому, что море никуда не спешит. Ему некуда торопиться, и нам тоже.

       Павел попробовал блинчик — с тонкой хрустящей корочкой и нежным, едва сладковатым творогом внутри. Точно такие же пекла его бабушка. Напряжение, с которым он сюда шёл, окончательно растворилось в этом запахе растопленного масла и сырого балтийского утра.

       — Здесь удивительно спокойно, — сказал он, глядя на пустую улицу за стеклом. — После моей повседневной жизни эта тишина даже пугает. Словно чувствуешь себя виноватым.

       — Ничего, — кивнула хозяйка, ставя перед ним небольшую розетку с домашним смородиновым вареньем. — Я понимаю вас. К завтрашнему дню начнёте замечать, как пахнет мох на дюнах. Это лучший местный антидепрессант.

       Павел доел блинчик, зачерпнул ложечкой густое, пахнущее солнцем смородиновое варенье — с лёгкой, благородной кислинкой — и откинулся на спинку стула. Тепло от еды и горячего кофе приятно разлилось по телу.

       — Как вы справляетесь в такое межсезонье без посетителей? — тихо спросил он.

       Хозяйка забрала пустую тарелку, мимоходом поправив салфетку, а её муж, присев на стул за соседним столиком, негромко сказал:

       — Нам грех жаловаться. Летом и поляки у нас отдыхали, и немцы, и все довольные уезжают, хорошо им здесь. Знают люди: Юрмала — это про покой. И про честность тоже.

       Павел молча согласился.

       — Куда планируете пойти? — спросил его хозяин. — Дождь к полудню должен стихнуть, но ветер с моря всё равно свежий.

       — Да пока без плана, — честно ответил Павел. — Хотел просто дойти до пляжа, посмотреть на дюны.

       — Правильно, — кивнул хозяин. — Самый лучший план для начала октября. Только идите не через центр, а по тропинке за концертным залом, мимо старых дач с башенками. Там сейчас пахнет прелой листвой так, что впору зажмуриться.

       Павел расплатился, оставив на подносе чуть больше, чем следовало, и толкнул тяжёлую дверь кафе наружу. В душе было такое ощущение, что он оказался в нужном месте среди самых близких людей.

       Воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, до боли чистый. Мелкий дождь действительно почти прекратился, оставив на асфальте блестящие зеркальные лужи. Павел глубоко вдохнул, поправил воротник куртки и свернул в ту самую улочку, куда указал хозяин, чувствуя, как с каждым шагом город принимает его в свой неторопливый ритм.

       Балтийское побережье встретило его молчаливым вниманием. Вокруг не было ни души — только мокрый, упругий песок у кромки воды, темнеющие полосы водорослей да редкие чайки, лениво качающиеся на серо-свинцовых волнах. Ветер тянул с моря холодом, но Павел даже не застёгивал молнию до конца — внутри, под курткой, сохранялось то удивительное, почти забытое с детства тепло, которое подарили ему в утреннем кафе.

       Он пошёл вдоль кромки прибоя, не выбирая дороги. Подошвы ботинок оставляли на мокром песке чёткие следы, которые постепенно исчезали, словно ничего и не было.

       Мысли перестали метаться, цепляясь за привычные заботы, и теперь текли медленно и плавно, в такт полусонному прибою. Павел шёл, засунув руки в карманы, вдыхал этот горьковатый коктейль из прелой хвои, свежего воздуха и ещё чего-то успокаивающего, и впервые за долгое время ему казалось, что больше никуда не нужно спешить. Жизнь вдруг сузилась до этого мягкого берега, запаха сырого дерева и ровного стука сердца в груди.

       Так он дошёл почти до конца полосы общественного пляжа, где песчаные дюны подступали совсем близко к воде, а редкие сосны склонялись над невысоким обрывом, словно пытаясь рассмотреть своё отражение в свинцовой ряби.

       Вечерело рано. Октябрьское небо затягивало плотной, ровной синевой, и над морем уже зажигался слабый, ещё не слепящий свет одинокого бакена. Город за дюнами погружался в густеющую сумеречную тишину — редкие окна дач поблёскивали тёплыми жёлтыми огоньками, обещая сухую постель и зажжённые настольные лампы.

       Павел повернул назад, в сторону своего отеля. Ноги приятно гудели от долгой ходьбы по мягкому песку, но это была добрая, честная усталость. Проходя мимо маленького кафе на углу, он заметил, что занавески на окнах уже были задвинуты, а на двери висит аккуратная табличка «AIZVЕRTS». Хозяева ушли домой — отдыхать после долгого дня, греть воду и пить вечерний чай с остатками смородинового варенья.

       Его собственный отель встретил его скрипучими ступенями и запахом старого дерева. В крошечной комнате было прохладно, но батарея под окном уже тихонько потрескивала, наполняя пространство сухим теплом.

       Павел снял влажную куртку, повесил её на спинку стула и подошёл к узкому окну. За стеклом едва слышалось невидимое в темноте море, отсчитывая время совсем не так, как это делали привычные часы. Он лёг поверх покрывала, не включая верхнего света — лишь настольная лампа с жёлтым абажуром бросала мягкий круг на дремлющую стену.

       Мысли окончательно успокоились, растворившись в мерном шуршании жизни за окном. На дне души установился долгожданный покой — Павлу больше не нужно было ничего решать, никуда бежать и никого из себя строить. Было только это октябрьское вечереющее небо, запах остывающей сосны и абсолютная, звенящая тишина внутри.

       Следующее утро у медленного балтийского моря началось без будильников и спешки.

       За окном всё так же моросил мелкий октябрьский дождь, превращая сосновые иглы на подоконнике в крошечные зеркальные капли, но в комнате уже пахло сухим деревом и теплом от батареи. Павел проснулся легко, словно заново родился, без утренней тяжести в голове и привычной тревоги о тех тысячах дел, что остались по ту сторону выключенного телефонного экрана.

       Он привёл себя в порядок, оделся, накинул высохшую куртку и вышел на улицу. Воздух после ночного сырого покоя стал ещё прозрачнее — в нём отчётливо смешались запах йода, мокрого песка и горечь пережжённой хвои.

       Город только просыпался. На мокрой, утренней Йомас ещё не было ни прохожих, ни дворников — только жёлтые листья лениво прилипали к подошвам редких скамеек. Павел направился прямо к знакомому углу.

       На этот раз табличка на двери кафе уже гласила «ATVЕRTS», а из приоткрытого окошка тянуло тем самым уютным ароматом свежемолотых зёрен и жареного хлеба.

       Когда Павел толкнул дверь, хозяйка как раз расставляла на полках чашки, а её муж протирал барную стойку. Увидев гостя, они оба улыбнулись так искренне, будто ждали именно его появления.

       — С добрым утром, — кивнул хозяин, откладывая тряпку. — Как спалось под наш балтийский шум? Наверное, проспали до самого полудня?

       — Напротив, проснулся удивительно рано, — ответил Павел, садясь за тот же столик у окна. — Спалось так, будто вокруг вообще не осталось никакого другого мира.

       — Это местный воздух, — подхватила хозяйка, ставя перед ним чашку дымящегося кофе и небольшую корзиночку с тёплыми ржаными булочками. — Он вымывает из головы всё лишнее. Сегодня мы с утра решили испечь булочки с тмином. Попробуйте, пока корочка хрустит.

       Павел взял ещё мягкую, пахнущую тмином и маслом румяную булочку. За окном неторопливо текла тихая октябрьская жизнь курортного города, где время наконец-то перестало быть врагом или погоней, а превратилось в длинный, спокойный день.

       Допив кофе, он поблагодарил хозяев и вышел на улицу, решив прогуляться по переулкам чуть в стороне от моря, пока утренний дождь окончательно не перешёл в затяжную морось.

       Свернув в переулок ближе к дороге, он заметил крошечную лавку с вывеской, вырезанной прямо на куске соснового дощатого спила: «У старого Эдгара». Окно заведения было густо заставлено странными, причудливыми вещицами, а над дверью покачивался на ржавом крючке небольшой медный колокольчик.

       Павел толкнул дверь, и колокольчик звякнул суховато и чисто.

       Внутри пахло сосновой стружкой, старым воском, олифой и сухим морским песком. На деревянных полках теснились птицы с длинными клювами, вырезанные из коряг, фигурки рыб с чешуей из ржавых рыболовных крючков, подсвечники из массивных корневищ и кораблики с парусами из выцветшего от солнца и ветра холста.

       За небольшим верстаком стоял хозяин — пожилой человек высокого роста, в заношенном тёплом жилете поверх рубахи, с аккуратными усами и неизменным тёмным беретом на седых волосах. На пальцах его виднелись следы столярной работы, но улыбка была на редкость светлой и открытой.

       Он поднял на вошедшего глаза, вытирая руки лоскутом ветоши:

       — Добрый день, латунь или дерево не ищете? Хотя здесь всё больше море выбирает, кому что достанется. Заходите, заходите, не стойте на сквозняке.

       Голос хозяина лавки звучал неторопливо, с тем мягким, певучим балтийским акцентом, в котором согласные звучали чуть мягче, а гласные чуть протяжнее, словно эхо прибоя.

       Павел качнул головой, с интересом разглядывая фигурку небольшой чайки с телом из обточенной штормом ветки:

       — Я просто заглянул. У вас здесь... удивительно тихо. Словно попадаешь в другое измерение.

       Старик мягко улыбнулся, аккуратно беря в пальцы маленькую деревянную заготовку:

       — В другое измерение — это вряд ли. Скорее, в то самое время, которое город забыл выбросить вместе с водорослями после сезона. — Он посмотрел на Павла оценивающим, но очень добрым взглядом. — Вы ведь издалека, м? По лицу вижу — городская пыль ещё на воротнике оседает.

       — Я с юга, — повторил Павел. — Бежал от бесконечного шума.

       — Ну, от шума здесь хорошее лекарство, — мастер кивнул на окно, за которым снова начинал накрапывать дождь. — Море забирает всё лишнее, если уметь ему отдать. А я вот подбираю то, что оно возвращает. Смотрите, эта коряга три года барахталась в Рижском заливе, пока штормом её не выбросило прямо к моему крыльцу. Я её только чуть-чуть подрезал — видите, плавник сам сложился? Природа ошибок не делает, она просто торопится реже нас.

       Павел подошёл ближе к верстаку, чувствуя, как напряжение последних месяцев окончательно испаряется в этом запахе дерева и вечности, а неспешный разговор с мудрым человеком становится самой важной вещью наступившего дня.

       Мастер отложил стамеску, взял со стола небольшую деревянную птицу с обточенным морем крылом и стал задумчиво вертеть её в больших, покрытых шрамиками пальцах. Его светлые глаза за стеклами очков смотрели куда-то сквозь стену лавки — туда, где за дюнами шумело серое октябрьское море.

       — Знаете, — заговорил он с тем же мягким певучим акцентом, — к нам каждый год приезжают сотни людей. Все разные. Кто-то бежит от работы, кто-то — от разбитого сердца, а кто-то просто запутался в том, куда и зачем он вообще бежит.

       Он аккуратно поставил чайку на место и медленно налил из глиняного чайника две кружки горячего чая — густого, пахнущего чабрецом и сушёной черникой, — протянув одну Павлу.

       Павел с благодарностью принял кружку, а в следующую секунду чуть замялся, полез в карман куртки и извлёк на свет небольшую стеклянную баночку с заветной крышкой:

       — Угощайтесь. Это... мне утром в кафе на углу дали с собой. Домашнее, смородиновое. К чаю — самое то.

       Мастер с интересом посмотрел на баночку, легко, по-хозяйски открутил крышку, вдохнул густой ягодный аромат и одобрительно улыбнулся в усы:

       — Смородина? Одобряю. Своя, лесная. Хозяева того кафе толк в жизни знают.

       Он чуть помедлил, бросил взгляд на дождливое окно, после чего шагнул к глубокому шкафчику и достал оттуда приземистую глиняную бутылку тёмно-коричневого стекла.

       — Чай — это хорошо, это правильно, — одобрительно кивнул он. — Но в такую сырость пару капель Рижского бальзама туда добавить — совсем другое дело. Балтика изнутри согревает.

       Неспешным движением мастер взял со стола две маленькие деревянные ложечки, аккуратно положил в каждую кружку по ложечке смородинового варенья, плеснул по чуть-чуть бальзама и улыбнулся Павлу.

       Прильнув к горячей глиняной кружке, Павел прислушался к тому, как густой аромат трав и смородины смешивается со свежим запахом стружки. Старый резчик тем временем присел на высокий табурет и, согревая ладони о своё глиняное донышко, продолжил негромко:

       — Люди думают, что жизнь — это такая большая дорога, по которой надо всё время нестись галопом, иначе отстанешь. — А море учит другому. Оно никуда не спешит, но успевает всегда. Зимой оно штормит, сносит пляжи, крушит пирсы, а весной снова приносит чистый песок и гладкие деревяшки. Природа не суетится, потому что знает: у неё в запасе вечность. А человеку почему-то кажется, что его вечность закончится в следующий понедельник.

       Павел бережно сжимал руками кружку, ощущая пальцами живое тепло глины. Чай был терпким, чуть сладковатым, и согревал изнутри лучше всякой одежды.

       — И как перестать спешить? — тихо спросил он. — Когда приучен жить в режиме постоянного отсчёта времени?

       Мастер улыбнулся в усы, и в уголках его глаз собрались лучиками мелкие морщинки:

       — А вы перестаньте пытаться всё исправить сразу. Вы ведь уже сделали первый шаг — сошли с поезда там, где никто не ждал. Побудьте здесь ещё немного, столько, сколько потребуется. Послушайте, как стучит дождь по крыше, поешьте тёплых булочек с тмином, посмотрите на чаек. Море заберёт вашу тревогу, если вы перестанете за неё цепляться. Оно тяжёлое, ему не привыкать.

       Он сделал глоток из своей кружки и кивнул на окно, за которым капли дождя выбивали на стекле свой размеренный, успокаивающий ритм:

       — В конце концов, человек создан не для того, чтобы крутиться колесом в чужом механизме. Человек создан для того, чтобы смотреть на горизонт и думать о чём-то своём, о чём-то очень тихом. Разве не так?

       Павел помолчал, чувствуя, как слова старого резчика ложатся на душу именно так, как нужно. В этой крошечной уютной лавке мудрого человека, пахнущей сосновой стружкой, сырым морем и тёплым чаем, растворились последние остатки городской тревоги, уступая место тихой, никуда не спешащей радости.
       Когда за спиной Павла тихо звякнул медный колокольчик и тяжёлая дверь вернулась на место, день уже клонился к закату. Октябрьское небо над морем давно потеряло дневной свет, превратившись в ровный, плотный свинец с холодным жемчужным отблеском у самого горизонта. Ветер стих, оставив после себя чистую, омытую сыростью прохладу.

       Он неспешно вернулся в свой отель. В номере с облупившейся белой краской на наличниках горничная — или сами хозяева — приоткрыла окно для проветривания, а на кровати осталась лежать свежая, пахнущая крахмалом наволочка.

       Павел заварил в маленьком ковшике крепкий чай, который вручил ему на прощанье старый мастер, добавил туда пару ложек того самого смородинового варенья, что принесли утром в кафе, и устроился с чашкой у узкого окна. На улице зажигались редкие фонари. Их жёлтый, мягкий свет дрожал в лужах на мокром асфальте. За окном кто-то тихо шёл по улочке, шурша опавшими мокрыми листьями; вдалеке глухо и размеренно вздыхало море, напоминая о своём постоянстве.

       На изломе вечера, когда сырой свет за окном окончательно сменился густой синевой, в комнате стало совсем тихо. Вкус этого чая — терпкий, с чуть заметной горчинкой лесных трав, которые старый мастер собрал где-то на опушке за дюнами, — странным образом примирял со всем миром. Смородиновое варенье смягчало эту горечь мягкой ягодной сладостью, и получался напиток, который казался самым правильным на свете для этого дождливого октября.

       Павел сидел на подоконнике, подогнув ноги под плед, и слушал, как дом за стенкой чуть покашливает трубами, а море за полосой сосен ведёт свой бесконечный, никуда не спешащий разговор с берегом.

       В кармане куртки лежала небольшая деревянная птица, которую мастер перед уходом сунул ему в руку со словами: «Возьмите, пусть клюёт ваше беспокойство». Павел достал её, повертел в пальцах: в тёмном гладком дереве крошечными капельками светился янтарь, пойманный резчиком словно для того, чтобы у птицы был свой собственный, не гаснущий даже в темноте взгляд. Гладкое, чуть тёплое дерево дышало памятью безбрежных морей, слепых ночных штормов и древнего, первозданного песка, который помнит начало времён.

       Прикасаясь к плавному крылу птицы и янтарным бусинкам-глазам, он чувствовал, как внутри окончательно распутывается тот тугой узел, с которым он сюда ехал. Всего за два этих дня случилось главное открытие: оказывается, суета и бесконечная гонка не были самой жизнью — они были лишь наносной шелухой, прилипшей по дороге. Настоящий он вовсе не торопился. Настоящий он умел так же просто молчать, смотреть на свинцовые волны, чувствовать запах прелой хвои и пить горьковатый чай с остывающим за окном миром. Балтика ничего не подарила ему необычного — она просто вернула ему его самого, тихого и неподвижного, свободного от чужих ожиданий и срочных дел.
       Этот внутренний простор невозможно было потерять или забыть впопыхах. Он стал тем самым невидимым компасом, который Павел теперь увозил с собой — твёрдым знанием о том, что в любую минуту можно остановиться, выдохнуть и услышать, как внутри тебя шумит собственное, никуда не спешащее море.

       Дождь за стеклом притих, оставляя город спать в чистом, омытом октябрьском воздухе. Павел просто смотрел в немую темноту, нисколько не тревожась о завтра. Обратный билет в кармане куртки так и остался нетронутым. Впереди маячили ещё несколько дней без звонков и расписаний, и спешить ему было абсолютно некуда. Перед глазами вдруг отчётливо всплыл тот замысловатый фрагмент корабельной сосны, выброшенный штормом на мокрый песок, который он приметил вчера у дюн. Завтра он обязательно поднимет его, отнесёт старому Эдгару в его лавку и тихо попросит мастера показать, как увидеть в обычном обломке живую птицу или крыло. Кажется, он впервые за долгие годы так ясно знал, чего ему по-настоящему хочется.

       Ночью Павлу приснился странный, чистый сон.

       Будто прямо вдоль центральной аллеи Йомас раскинулась ярмарка народных ремёсел — шумная, живая, словно сошедшая со страниц старой балтийской сказки. По обе стороны усыпанных золотой листвой дорожек теснились пёстрые деревянные ларьки под черепичными крышами. На прилавках пламенели на солнце россыпи медового янтаря: тяжёлые бусы, ожерелья и крупные гранёные капли, ловившие каждый отблеск осеннего света. То там, то здесь манили пахнущие тонкой выделкой кожаные кошельки, ремни, дорожные сумки. А рядом глухо и заманчиво поблескивали тяжёлые латунные подсвечники и кованые фонари, выставленные прямо на чёрно-угрюмых верстаках кузнецов.

       В самом центре ярмарки, под вывеской с резными буквами, хлопотал старый Эдгар. Его лавка полнилась деревянными птицами с янтарными глазами, корабликами и якорями, а сам он с улыбкой протягивал прохожим глиняные кружки с горячим, испаряющимся чаем из пузатого самовара.

       Шагом дальше семейная пара из прибрежного кафе развернула настоящее пиршество: над огромным чугунным чаном, в котором булькало наваристое мясо с овощами, поднимался густой белый пар. Рядом на клетчатой скатерти горкой возвышались золотистые стопки блинов, а в воздухе смешивались запахи пряностей и свежемолотого кофе.

       На деревянной сцене под разноцветными флажками музыканты в национальных костюмах извлекали из народных инструментов неторопливые мелодии, перекрывая гул толпы. А чуть в стороне, на фоне старых деревянных домиков и высоких сосен, взмывали ввысь качели, где под заливистый, звонкий детский смех качались ребятишки, довершая эту живую картину сумасшедшей, тёплой и умиротворяющей жизни.

       Павел стоял у дымящегося котла, помогая разливать еду в глиняные тарелки, когда вдруг отчётливо понял: больше всего на свете он хочет, чтобы эту светлую радость праздника разделила с ним жена.

       Он отошёл в сторону от шумной толпы, нашарил в кармане мобильный и попытался дозвониться. Но телефон оказался древним, запылённым, с запавшими кнопками и совершенно пустым местом там, где должен был быть экран. Павел не помнил номер наизусть и принялся искать его в записной книжке, но устройство лишь глухо и беспомощно пищало в ответ, утопая в гуле ярмарки. Он и сам знал, что дозвониться не получится — когда они были в разладе, в такие часы привыкли молчать друг о друге, и связи словно не существовало вовсе. Но сейчас желание увидеть её было настолько пронзительным, что Павел в сердцах отбросил старый телефон и резко обернулся, собираясь вернуться к котлу.

       И прямо перед ним стояла она.

       На ней была чёрная фетровая шляпа, тёмно-серая кожаная куртка до пояса, прямая юбка и аккуратные сапожки. Она смотрела на него спокойно, тихим, преданным взглядом. Павлу до боли в груди захотелось прижать её к себе. Он шагнул навстречу — и они крепко обнялись посреди суеты ярмарки, не произнося ни единого звука. Раньше, обнимая жену, он то и дело слышал в ответ дежурное «я люблю тебя», в которое почти не верил. Теперь же, в этой звенящей тишине объятия, он без всяких слов точно знал: любит!

       Они молча взялись за руки и пошли прочь от толпы.

       Сумерки уже трогали верхушки деревьев и всё ещё бурлившую ярмарку. Миновав узкую полосу прибрежных сосен, они вышли к морю. Стоял удивительно тихий, безветренный вечер; вдали, чуть правее, над кромкой воды догорал великолепный янтарный закат, медленно погружаясь в балтийскую гладь. Приятный ветер нёс с собой запах сосновой хвои, нагретого дерева и тёплого осеннего чая. В тусклой серой воде отчетливо мерцали крошечные янтарные искорки, а над кромкой прибоя кружила та самая деревянная птица, легко и свободно рассекая крыльями закатные облака. Они опустились на мягкий песок дюны, откупорили бутылку вина и разложили на салфетке сладкие, с лёгкой кислинкой, финики.

       И вдруг у самого уха пронзительно зазвонил телефон.

       Во сне Павел машинально подумал, что это отозвался тот самый старый аппарат, попытался нащупать его, но пальцы ничего не нашли. Он резко распахнул глаза.

       На прикроватной тумбочке заливался светом экран его собственного смартфона. Павел с удивлением вспомнил, что, едва приехав сюда, полностью отключил связь, и теперь растерянно моргал, не понимая, как это возможно. Сон ещё шумел в ушах, когда он дрогнувшим пальцем провёл по экрану:

       — Да? — голос прозвучал хрипло со сна.

       На мгновение в трубке повисла тишина — такая плотная, будто она тоже прислушивалась к гулу балтийского прибоя в его ушах.

       — Ты где? — выдохнула она.

       — В Юрмале.

       — Я приеду. Сегодня сяду на поезд, завтра после обеда буду в Риге.

       — А сын?

       — У мамы, — в голосе послышалось мимолетное, почти забытое облегчение. — Всё хорошо.

       — Жду тебя на вокзале.

       Павел рывком вскочил с постели, быстро оделся и бросился в прибрежное кафе — заказать лучший ужин на двоих, прихватив к нему ту самую бутылку вина и коробочку спелых фиников, совсем как в недавнем сне. А оттуда сразу побежал к старому Эдгару.

       Вчера, заходя в мастерскую, он заметил слева от входа несколько высоких ведёрок с роскошными розами разных оттенков — живыми, длинностебельными, удивительно уместными в этом суровом осеннем краю.

       — Эдгар, мне нужны розы, — с порога улыбнулся Павел. — Самые лучшие. Завтра к вечеру.

       Старый резчик поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло такое абсолютное понимание, будто он сам только что вернулся с той же прибрежной дюны. Он молча опустил голову и продолжил работу: завтра у него было для кого стараться.