Тарам-куби голос из обожженной глины

              ТАРАМ-КУБИ: ГОЛОС ИЗ ОБОЖЖЕННОЙ ГЛИНЫ

      (Драматургический замысел и экспозиция исторической трагедии)

                Томас Джерак (A. Djerbetian)


I. ДРАМАТУРГИЧЕСКИЙ ПАСПОРТ

    Жанр: Монопьеса-трагедия в одном действии (для двух актрис и мужского голоса/тени).

    Время и место действия: Древняя Месопотамия, город Ашшур. Начало XIX века до н.э. (эпоха староассирийских торговых колоний).

    Пространство: Глинобитная комната (b;tum) ассирийского дома.

    Действующие лица:

        Тарам-Куби (40–45 лет) — хозяйка дома, пряха, оставленная жена купца.

        Младшая дочь (15–17 лет) — молчаливое присутствие сыновней любви и заботы.

        Инная (голос в темноте / теневой силуэт) — ассирийский купец, муж Тарам-Куби, находящийся за тысячу километров от дома.

II. ИСТОРИЧЕСКАЯ ОСНОВА И РЕАЛЬНОСТЬ

В начале второго тысячелетия до нашей эры город Ашшур создал уникальную торговую империю. Купцы снаряжали караваны ослов и уходили через горные перевалы Тавра в Анатолию (центральная Турция), в город Каниш (Кюльтепе). Путь длиной более тысячи километров занимал до двух месяцев тяжелейшего перехода под угрозой нападений, холода и поборов анатолийских князей.

Туда везли ценнейшее сырье — олово для выплавки бронзы и высококачественные шерстяные ткани. Оттуда в Ашшур возвращалось серебро и золото.

Женщина, державшая на своих плечах торговлю

Пока купец Инная годами жил в самоуправляемом торговом квартале (каруме) Каниша, его законная супруга (a;;atum) Тарам-Куби не просто ждала мужа у очага. Она руководила домашней мануфактурой: покупала сырую овечью шерсть у кочевников, чистила, пряла, окрашивала ее, руководила рабынями и наемными работницами, соблюдая жесточайшие стандарты качества тканей кут;нум. Она была логистом, управляющей и финансистом.

Предательство расстоянием: «С глаз долой — из сердца вон»

Вдали от дома время течет иначе. Купцы в Канише обрастали связями, заводили вторых, младших жен (amtum), вступали в бесконечные финансовые тяжбы. А в Ашшуре наступали голодные годы, цены на ячмень росли, кредиторы осаждали порог, а старший сын Икуппия, повзрослев, был забран отцом на торговые тракты, став таким же расчетливым дельцом.

Дошедшие до нас подлинные клинописные таблички Тарам-Куби — это не сухой архив. Это спрессованный в глину крик женщины, которую муж из сытого далека попрекает расходами, пока в ее доме не остается зерна даже на один день.
III. СЦЕНИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ

Пространство и свет

Глинобитные стены цвета высушенной речной глины. В углу — неподвижный ткацкий станок с оборванными нитями основы: знак заброшенного труда и угасающей жизни. Корзина с шерстью, пустые кувшины.

В центре — приземистый деревянный топчан под грубыми покрывалами. На нем мечется исхудавшая Тарам-Куби в простой холщовой тунике. У ее изголовья чадит глиняный светильник, выхватывающий из мрака два женских лица: умирающей матери и сидящей рядом дочери.

Два мира в одной комнате

    План милосердия (реальность): Дочь не произносит длинных речей. Ее роль — тихая, осязаемая пластика любви: опустить лоскут льняной ткани в кувшин с холодной водой, отжать, бережно положить на пылающий лоб матери, смочить пересохшие губы, прижать к себе слабеющую руку.

    План бури (бред и галлюцинация): Тарам-Куби находится в предсмертной горячке. Ее память взламывает десятилетия разлуки. Она видит Иннаю прямо перед собой и швыряет ему в лицо свои подлинные письма, которые звучат теперь не как просьбы, а как судебный приговор.

    Тень Иннаи: Инная не ходит по комнате. Он возникает на заднем плане на высоте стены — в холодном, мертвенно-голубом луче света, отделенный от постели легкой дымкой. Он в богатом анатолийском плаще, с бронзовыми весами в руках. Его голос звучит бесстрастно, металлом банковских расчетов, с легким эхом расстояния.

IV. ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ ДУГА («ТРИ ВОЛНЫ БРЕДА»)

Пьеса строится на волнообразном чередовании ярости и бессилия:

    Волна первая: Память о нежности.

    Голос Иннаи из полумрака: былые обещания молодости, клятвы богом Ашшуром вернуться к первому снегу и осыпать жену серебром.

    Тарам-Куби: слабая улыбка сквозь жар, обращенная к дочери: «Ты помнишь?.. Он целовал твои пальцы перед тем, как взять повод осла... Где эти клятвы?»

    Волна вторая: Купеческий расчет.

    Голос Иннаи: сухие попреки: «Ткани, что ты шлешь, грубы! Сбавь домашние траты, серебро не родится из камня!»

    Тарам-Куби: первый яростный взрыв. Она привстает на ложе: «Ткани грубы?! Мои пальцы сбиты в кровь! В доме нет ячменя на лепешку, а ты взвешиваешь олово на весах!»

    Волна третья: Трагический апогей.

    Голос Иннаи: ледяное равнодушие сытого чужака: «Мне стыдно за твои слезы перед собранием купцов карума...»

    Тарам-Куби (цитата подлинных табличек): крушение всего. Обвинение в украденном сыне, в преданной верности, в холодной сытости Каниша, пока в Ашшуре дети глотают пыль нищеты.

V. ФИНАЛ

Ярость истощает последние силы. Призрак на стене гаснет, металл весов смолкает. Остается только прерывистое дыхание уходящего человека.

Тарам-Куби медленно переводит взгляд с пустой стены на сидящую рядом дочь. Жар отступает, наступает страшная предсмертная ясность. Она узнает ребенка, слабо касается ее щеки:

    «Ты здесь, дитя моё... Не слушай. Никогда не жди караванов. Не отдавай сердце тому, кто измеряет жизнь весом металла...»

Дочь в последний раз меняет влажную ткань на ее лбу. Рука матери медленно соскальзывает с покрывала и замирает. Дочь не кричит — она молча прижимает эту остывающую руку к своему лицу.

Тишина. Занавес.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

(Postface de l’auteur)

Мы не знаем почти ничего о последних днях и последних часах этой женщины — верной матери, покинутой жены, хранительницы очага, разрушенного вечной разлукой. Глиняные таблички Месопотамии молчат о ее кончине так же, как молчали они о ее слезах.

Но мне, как автору, было невыносимо оставить ее один на один с пустотой и вечностью в глухую ашшурскую ночь.

Моя совесть и простая человеческая справедливость повелели мне привести к ее изголовью младшую дочь: чтобы отереть пот с ее чела, принять ее последний вздох и подарить ей на пороге небытия ту каплю тепла и любви, в которой мир мужчин и тяжесть чужого серебра отказывали ей всю ее жизнь.

Томас Джерак (Thomas Djerak)