Анонс новой книги. Прошу читать жду ваши мнения

Друзья! Начинаю публиковать новую книгу — «Шерстинская
 хроника: Семья Менделя». История моей семьи: местечко
Шерстин, мой отец Наум, война и послевоенные годы. Пишу только
то, что помню сам и что рассказывали родные, —
 врать не буду, только факты. Книга для внуков и для всех,
 кому дорога память. Читайте

ПРОЛОГ

Мир аутизма — безмолвная крепость. Толстые стены, ни одного окна. Снаружи — звуки, и каждый бьёт по обнажённым нервам. Чужие лица — ребусы без разгадки. Со стороны кажется: холодная, отстранённая девочка. А за этим фасадом — буря, о которой никто не догадывается.

Но у каждого запертого в крепости есть свой ключ. У неё ключом стали шахматы.

Чёрно-белая доска. Строгие правила, ясная логика, абсолютная честность. Здесь не нужно смотреть людям в глаза и гадать, что прячется за улыбкой. Фигуры не предают. Ход можно просчитать. Впервые внешний мир согласился говорить с ней на языке, который она понимает. Шахматы стали для неё не игрой — работой, спасением, дверью из кокона в жизнь. А дед отдал этому всего себя: стал для неё и учителем, и переводчиком — с языка её молчания на язык людей.

И вот — этот вечер.

Зал гудел, софиты били в глаза. Она щурилась и смотрела в пол — в собственный ботинок. В кармане пальцы крутили белую пешку — стёртую, тёплую от её рук. Она носила её с детства: в страшные минуты пешка помогала.

В руках тяжело и холодно лежал кубок. Где-то выкрикивали её имя, вспышки слепили. Тысячи людей смотрели на неё — и камеры ловили её лицо крупным планом: ни улыбки, только упрямо сжатые губы и взгляд, вбитый в пол. От неё ждали победной речи, взмаха руки.

Она не стала махать. Повернулась к камерам спиной и пошла в тень кулис — туда, где стоял он.

Старик в потёртом пиджаке поправил лацкан — жест, который она знала с детства. На его лице не было торжества. Только усталость — та самая, с какой он сидел над её партиями ночами, когда за окном гас город, а на столе остывал чай.

Она протянула ему кубок, не поднимая глаз:

— Деда... это твой.

В первом ряду женщина прикрыла рот рукой. Мужчины отвели глаза. Дети смотрели на кубок во все глаза.

Он взял её холодные пальцы, легонько сжал:

— Ну всё, маленькая моя. Первая большая партия сыграна. Пойдём домой.

Дома было тихо и тепло. В камине потрескивали дрова, на стене в подсвечнике горели свечи. Пахло яблоками и старым деревом.

Она сбросила туфли и босиком прошла по потёртому ковру — тому самому, по которому бегала ребёнком. На столе — ваза с яблоками, четыре стула. В шкафу за стеклом — не парадная посуда, а живая: большое блюдо с нарисованной щукой, фужеры, рюмки, пепельницы — каждая со своей историей.

Дед достал сигару, налил себе вина и сел в своё кресло. Седина, прямая спина — бывшего военного видно сразу. На стене — старая картина в тяжёлой раме: батальная сцена.

В углу, у шахматного столика, дремал доберман — морда на лапах, тихо сопит, а в тёмных глазах отражается огонь камина. Тот самый, что оберегал её с детства: ходил за ней как тень, однажды заслонил собой от соседского пса — встал между ними и не шелохнулся. А она в ответ наряжала его в свои платья — и он терпел, только вздыхал.

На телевизоре сидела старая кукла — её детская. Выбросить рука не поднялась.

Бабушка принесла фрукты и пирожное, поставила перед ней:

— Скушай, солнышко.

Она подошла к шахматному столику и достала из кармана белую пешку. Поставила её на доску — рядом с забытой старой позицией, той самой, с которой всё началось.

Дед раскурил сигару, отпил вина и посмотрел на огонь. Потом — на неё.

— Солнышко моё... — сказал он тихо. — Человек жив, пока его помнят. И я хочу рассказать тебе не просто семейную историю. Я хочу рассказать о жизни наших предков в местечке в Беларуси — о том, как они жили, через какие испытания прошли, — чтобы ты когда-нибудь передала это своим детям, они — своим, а те — своим. И тогда память о нашей семье сохранится в поколениях. И все мы — и мой дед, и мой прадед, и я, и папа с мамой, и твои бабушка с дедушкой — все мы будем жить в веках. Я расскажу тебе, откуда мы пришли, и через какие бури прошли те, чья кровь течёт в нас.

И дальше — тесный штетл, пропахший пылью и дымом, откуда потянулась эта длинная семейная дорога.

Глава 1

Шерстинская хроника: Семья Менделя

Введение. Местечко Шерстин в начале XX века

В первые годы нового, двадцатого века на крутом берегу судоходной реки Сож стояло местечко Шерстин. Российская империя, Могилевская губерния — по переписи 1897 года здешние дворы числились за Речковской волостью Гомельского уезда. Статус местечка Шерстин носил с 1784 года — дольше, чем жива была память самых старых его жителей.

Местечко жило рекой. У пристани грузили плоты с лесом — весной и летом их гнали вниз по Сожу; к берегу подходили небольшие баркасы и пароходики. Рядом дымил кирпичный завод, а с 1899 года заработал винокуренный — и над Шерстином по вечерам висел густой, сладковатый дух браги. На базарной площади торговали шесть лавок и трактир; скрипели две ветряные мельницы, стучали три кузницы, в народном училище учились три десятка ребятишек.

А за площадью начинался другой Шерстин — еврейский. Здесь говорили на идише: на нём торговались, молились, бранились и рассказывали детям сказки. Утром местечко будил не петух, а гомон хедера, где меламед учил мальчишек первым буквам Торы. Ремесленники — портные, сапожники, жестянщики — открывали свои мастерские прямо в жилых избах; мясники, как Мендель, держали лавки у рядов. Женщины месили тесто с рассвета, и к полудню над еврейскими дворами плыл запах свежего хлеба.

Неделя в местечке имела свой незыблемый порядок. Будни были отданы труду — «парносе», добыванию пропитания, делу святому и тяжкому. А в пятницу всё менялось: лавки закрывались раньше, женщины белили избы, пекли халы и ставили на стол лучшие скатерти. С первой звездой хозяйка зажигала субботние свечи, и местечко замирало — наступал Шаббат, день, когда запрещена была всякая работа и даже думать о ней считалось грехом. Мужчины шли в деревянную синагогу, женщины — на женскую галерею, а после молитвы семьи собирались за столом, где пахло чолнтом и свечами.

Год тоже шёл по своему кругу — от праздника к празднику. Осенью трубили в шофар на Рош а-Шана, и местечко замирало в трепете перед Судным днём — Йом-Кипуром, когда даже дети постились. Потом строили сукку — шалаш под открытым небом — и семь дней Суккота ели и пили в нём, вспоминая скитания предков. Зимой зажигали ханукальные свечи, весной выметали из домов последний хомец перед Песахом и садились за седер, чтобы рассказать детям об исходе из Египта. А между праздниками текла обычная жизнь: свадьбы под хупой, обрезания, поминки на старом кладбище за местечком — всё, как было при дедах и прадедах.

Здесь, в Шерстине начала века — между пристанью и синагогой, между базарной площадью и тихими улочками, — и начинается наша история. История семьи Менделя.

Шерстин у реки Сож

Величественная и неторопливая река Сож омывала крутые берега у местечка Шерстин, неся свои воды сквозь века, туманы и тихие белорусские просторы. Здесь, в Рогачевском уезде Могилевской губернии, время казалось густым, как топленое молоко, а жизнь местечка строилась по своим вековым часам.

Утром свет едва пробивался сквозь соломенные крыши домов, высыпавших горбатой слободкой к воде, когда Шерстин только начинал дышать. В воздухе пахло прелой листвой, речной тиной, свежим хлебом и дымком из печных труб. На краю местечка шумела местная гордость — небольшая фабрика по валянию шерсти, где с утра до вечера стучали тяжелые деревянные колотушки, а густой дух мокрой овечьей шерсти смешивался с ароматом цветущих лугов. В колодцах с журавлями звенела ледяная ключевая вода. На базарной площади уже горланили торговцы, сновали ребятишки в стоптанных башмаках, а неподалеку возвышалась деревянная синагога, хранящая молитвы поколений.

Здесь жили около восьмисот человек — русские и евреи, соседи по земле, делившие общие беды, праздники, грязь весенней распутицы и щедрое летнее солнце. Вокруг местечка тянулись густые леса, старые курганы и загадочные урочища вроде Городища и Борка, хранящие память о прошлых веках. Сож в этих местах была судоходной и капризной: весной и летом по ней сплавляли плоты с лесом, ходили небольшие баркасы и пароходики.

Стояла в Шерстине и деревянная Рождество-Богородицкая церковь. Здание помнило века: строилось как католический храм, побывало униатским — тогда без куполов, с одним крестом на фасаде и отдельной звонницей на четырех столбах, — а после стало православным: возвели купола, пристроили колокольню. С 1862 по 1876 год здесь служил молодой иерей Иоанн Гашкевич — будущий святой праведный Иоанн Кормянский; здесь прошли четырнадцать лет его раннего служения, здесь родились его дети. Храм сгорел в войну, но главная его икона — Рождества Пресвятой Богородицы — уцелела; сегодня на месте алтаря стоит поклонный крест.

Дом Менделя

В самом центре местечка, неподалеку от шумных рядов, стоял дом Менделя — мещанского управителя местечка и владельца мясной лавки. Жизнь в его доме никогда не замирала.

Сама Сарра, жена Менделя, казалась частью этого вечного движения и вечной усталости. Рожая ребенка за ребенком, она давно забыла, что такое распрямить спину или выспаться до рассвета. Лицо ее хранило печать тихой кротости и бесконечных забот. С утра до ночи она крутилась у печи: месила тесто, зажигала огонь, готовила простую, но сытную еврейскую еду — ароматный фаршированный карп, золотистый бульон с лапшой, запеканки. Она следила, чтобы каждый был обут, одет и накормлен, а по вечерам, сняв с головы платок, глядела на спящих детей.

А детей у Менделя и Сарры был полон дом: старшие девочки Фаня, Берта и Нехама уже помогали матери по хозяйству, учились шить, перешивая старые отрезы на младших, а за ними шумели мальчишки — Абраша, Веля, Нема (так ласково звали дома маленького Наума). Но каждый новый день забирал у Сарры последние силы, словно исчерпывая отпущенный свыше сосуд.

Патриархом этого шумного семейства был дед Веля — отец Менделя. Человек суховатый, с мудрыми, повидавшими виды глазами, он редко суетился по хозяйству.

Дед Веля и шахматные баталии

Главным достоинством и страстью деда Вели были шахматы. Деревянные фигуры, вырезанные его же собственными руками из березового бруска, пахли лаком и сухим деревом.

Когда становой пристав наезжал в местечко, вечером он непременно заглядывал к дому Менделя. Русский чиновник в фуражке с кокардой и старый еврей в потертом сюртуке садились за шаткий столик во дворе. Без лишних слов они двигали коней и слонов, погружаясь в тихий поединок умов. Пристав уважительно поглаживал усы, делая ход, а дед Веля прищуривался, просчитывая комбинации на три шага вперед, и местечко за их спинами мирно засыпало под стрекот сверчков.

Дорога в Буда-Кошелево

Днем Мендель редко сидел на месте. Вместе с подросшим сыном Наумом они часто отправлялись в соседнее Буда-Кошелево, где находилась еще одна лавка и кипела торговля. Дорога лежала через поля и перелески, колеса телеги скрипели, а отец с сыном вели бесконечные разговоры о жизни, лавках и людях.

Мендель знал толк в торговле. В местечке поговаривали, что без маленькой хитрости и гешефта жизнь не имеет вкуса. Мендель искренне верил, что немного лукавства в коммерции — дело житейское, а провести соседа в честной торговой сделке — это почти что спорт, заставляющий кровь быстрее бежать по венам. То он выгодно перекупит козу, а пустит в дело так, что покупатель разводит руками, принимая нежное мясо за молодую телятину, то сбросит цену на опте, оставаясь в барышах. Наум внимательно слушал отца, впитывая эту науку выживания и изворотливости, которая передавалась из поколения в поколение.

Коза за телятину

Дорога в Буду лежала через поля и перелески. Телега скрипела, лошадёнка трусила не спеша, а Мендель с Немой вели свой бесконечный разговор — отец учил сына различать, где кончается честность и начинается гешефт.

— Запомни, Нема: в торговле главное — не врать, а недоговаривать, — наставлял Мендель, щурясь на солнце.

У околицы деревни им повстречался русский мужик — вёл на верёвочке тощую козу.

— Купи, хозяин! — загудел мужик. — Коза добрая, молодая, а кормить нечем!

Мендель обошёл козу кругом, пощупал бок, заглянул в зубы и вздохнул так тяжело, будто хоронил родную тётю:

— Азохн вей... Да это не коза, а недоразумение! Кости да борода! Что я с неё возьму?

— Да ты что! Мясо нежное, как у телка! — мужик даже перекрестился.

Торговались долго, с причитаниями с обеих сторон, и сошлись на цене, от которой у козы, будь она при деньгах, случился бы обморок. Нема всю дорогу молчал и только хлопал глазами.

В Буде, в мясной лавке, Мендель разложил мясо на прилавке красиво, как невесту. И тут вошёл покупатель — русский крестьянин, дядька с окладистой бородой.

— Почём телятинка, Мендель? — прищурился он.

— Телятинка? — Мендель прижал руку к сердцу. — Это не телятинка, это песня! Молоденькая, нежная — тает во рту! Для тебя, как родному, — и назвал цену.

— Ой, держи меня! — крестьянин всплеснул руками. — Да я ещё у твоего деда покупал, и он мне дешевле отдавал! Ты что, Мендель, совсем? Давай дешевле!

— Азохн вей, что ты говоришь! — запричитал Мендель. — При деде и цены были дедовские! А нынче что? Налог, аренда, а у меня дома ртов — как у мельника мышей!

— Ртов у него... — пробурчал крестьянин. — А у меня шестеро! Давай скидывай, не цудрейтер я какой-нибудь!

Тут не выдержал Нема. Он дёрнул отца за рукав и звонко заявил на всю лавку:

— Папа, а давай ты дяде просто скажешь, сколько ты за козу заплатил, и поделите пополам! Это же честно!

Мёртвая тишина. Мендель побледнел. Крестьянин медленно повернул голову:

— За... козу?

— Нема, ша! Цыц! — зашипел Мендель, дёргая сына за ухо. — Шлимазл ты этакий! Кто тебя спрашивал?!

— А что? — не унимался Нема. — Мама говорит: честным быть — нахес! Дядя, бери, у нас мясо хорошее, от него щёки краснеют!

Крестьянин захохотал так, что борода запрыгала:

— Ну, пацан! Ну, выдал! Ладно, Мендель, за сына твоего честного — беру! Но цену сбавляй, а то уйду!

— Геволт... — простонал Мендель, хватаясь за голову. — Воспитываешь их, воспитываешь, а они тебя же и раздевают!

Торг продолжился, но уже веселее: крестьянин подмигивал Неме, Нема сиял, а Мендель, причитая «азохн вей» после каждой уступки, отсчитывал сдачу. Мясо было продано.

На обратном пути Мендель молчал. Потом вздохнул:

— Нема... Ты сегодня чуть отца без штанов не оставил.

— Зато честно, папа! — Нема болтал ногами. — Ты же сам учил: не врать!

Мендель посмотрел на сына, на закат над полями — и вдруг рассмеялся:

— Ой-вей... Растёт мне смена. Только в следующий раз, умник, — он погрозил пальцем, — честность свою держи при себе до конца торга!