Покровский узел. Глава 6

Глава 6. Прорыв
Матвей брёл по песчаной улице Ангасяка, не замечая удивлённых взглядов редких прохожих. С его джинсов и кроссовок ручьями стекала грязная вода, в зубах скрипел речной песок, а на зудящей коже горели капли озерной тины, но парень был слишком заторможен, чтобы обращать на это внимание. В голове огненным клеймом отпечатался взгляд Жадовского. Взгляд человека, который сквозь вековую толщу лет, сквозь невидимую стену времени умудрился разглядеть его — пришельца из далекого будущего.
«Хозяин хронометра обладает особым зрением, — лихорадочно соображал Матвей, механически переставляя тяжелые ноги. — Он не просто сумасшедший помещик. Он как админ этой временной сети, и я для него — несанкционированный взлом».
Добравшись до крыльца своего дома, Матвей зашёл в сени и в бессилии опустился на табурет. Его колотила крупная, неудержимая дрожь — то ли от холодной воды Ангасякского пруда, то ли от пережитого ужаса.
Вдруг на деревянном столе ожил, зажужжал и задрожал смартфон. В полумраке сеней экран вспыхнул резким неоновым светом, и на нем высветилось родное: «Бабушка Вера».
Матвей сглотнул вставший в горле ком, судорожно нажал на кнопку приёма и постарался выровнять дыхание, чтобы голос не сорвался:
— Да, баб Вер. Привет.
— Матвейка, здравствуй, дорогой! — донёсся из динамика ласковый, чуть скрипучий, такой привычный голос из его нормального, безопасного мира. — Что-то на сердце неспокойно мне стало, заныло прямо, дай, думаю, наберу. Как ты там в деревне-то? Огород-то осмотрел? Крыша у сарая не течет?
— Всё нормально, бабуль, гулял вот около пруда, воздухом дышал, — Матвей замялся, чувствуя, как сердце снова начинает ускорять ход. — Слушай... я тут со старыми людьми разговорился, расспрашивал про Жадовских, про завод наш винокуренный. Баб Вер, а помнишь, ты рассказывала про моего прадеда Николая? Который на заводе уголь возил? Его ведь... его ведь барин Жадовский тогда сильно наказал из-за этой кражи господской?
На том конце провода воцарилась долгая, тяжёлая, почти физически осязаемая тишина. Было слышно только, как в далекой уфимской квартире бабушки тихо тикают настенные ходики. Наконец она глубоко вздохнула:
— Надо же, разузнал-таки... Помню, матушка рассказывала, я тогда девчонкой совсем была. Не любили у нас в семье об этом говорить, страшно то время поминать. Барин-то рассвирепел из-за пропажи какой-то господской ценности, точно безумный стал. Николай, прадед твой, тогда мальчишкой шестнадцатилетним был, под горячую руку попался. Жадовский его самолично нагайкой избил во дворе. Обычно он до полусмерти людей забивал, лютый был, а тут... Бог миловал, всего несколько ударов нанёс. А Кольку велел запереть в «холодную» — арестантскую избу при волостном правлении, что в самом центре села стояла.
Матвей медленно, словно онемевшей рукой, опустил телефон на колени, даже не попрощавшись. Экран погас, погрузив сени в сумрак. В ушах звенело от оглушительного осознания.
«Всего несколько ударов нанёс...» Жадовский перестал бить Кольку не просто так. Он остановился, потому что услышал всплеск воды, увидел Матвея в камышах и бросился за ним!
«Это я... это я изменил историю, — догадался Матвей, и от этой мысли по спине побежали ледяные мурашки. — Из-за моего нелепого падения в воду Колька остался жив. Но теперь он заперт в темнице. И завтра утром Жадовский его уничтожит».
Матвей вытащил из кармана потемневшие карманные часы. Металл был холодным, безжизненным, но внутри самого инженера уже горела упрямая, злая решимость. Он не мог оставить своего шестнадцатилетнего прадеда в дореволюционной каталажке на растерзание озверевшему барину. Без Николая не будет его бабушки Веры. Не будет его мамы. Не будет его самого.
Матвей крепко, до хруста в суставах, сжал заводное колесико часового механизма и с силой крутанул его назад, преодолевая сопротивление тугой пружины.
Мир вокруг привычно взорвался белым шумом, скрежетом шестеренок и ослепительной вспышкой света. Когда Матвей открыл глаза, вокруг была глухая, непроглядная ночная темнота позапрошлого века. Пахло навозным дымом, сырыми бревнами и прижатой к земле ночной росой.
Он стоял на площади в самом центре старого Ангасяка, неподалёку от резного деревянного Свято-Успенского храма, чьи купола слабо поблескивали под блеклым светом звезд. Чуть поодаль темнело массивное двухэтажное бревенчатое здание волостного правления, огороженное высоким частоколом из заостренных бревен. У ворот, привалившись к столбу и укутавшись в тяжелый армяк, дремал сонный сторож с деревянной колотушкой.
Матвей, крадучись, стараясь не шуметь, обошёл забор с тыльной стороны, где к правлению примыкала небольшая приземистая изба без окон, вросшая углами в землю — та самая «холодная».
Матвей подошёл к массивной дубовой двери, запертой на тяжелый железный засов и огромный амбарный замок. Обычный человек не смог бы сдвинуть его без грохота и лома, но Матвей понимал, что для этого времени он сейчас — лишь бесплотный фантом, эхо из будущего. Он попробовал схватиться за засов, но пальцы привычно скользнули сквозь металл, словно сквозь густой туман.
В голове Матвея метались панические мысли. Как освободить мальчишку? Забрать его с собой в 2026 год? Показать ему интернет, современные машины, спрятать в пустом родительском доме?
«Нужно просто помочь ему сбежать отсюда. Дать ему шанс скрыться прямо сейчас, в этой ночи», — решил Матвей.
Он закрыл глаза, нащупал в кармане вибрирующие, стремительно нагревающиеся часы. Взяв их в правую ладонь, Матвей сделал глубокий вдох и решительно шагнул вперед, прямо сквозь запертую деревянную дверь. Пространство на мгновение уплотнилось, обдав его запахом старого дерева, и он оказался внутри темной, душной, пахнущей сыростью и гнилой соломой арестантской камеры.
На полу, свернувшись калачиком на гнилой рогоже, лежал Николай. Его спина в лохмотьях серой холщовой рубахи была покрыта багровыми, сочащимися кровью рубцами. Мальчик дрожал от холода и боли.
Матвей присел перед ним на корточки и протянул левую руку.
— Николай... — тихо, одними губами позвал он.
Мальчик судорожно вздрогнул, вскинул голову и поднял испуганное, заплаканное лицо. И в ту же секунду, как Матвей крепко, до боли сжал его холодное, испачканное угольной пылью плечо, произошло нечто невероятное. Часы в правой ладони Матвея обожгли пальцы дикой, невидимой вспышкой, и этот хроно-импульс, словно мощный электрический ток, мгновенно передался Николаю.
Взгляд прадеда сфокусировался. Его серые глаза расширились от изумления и первобытного страха. Он больше не смотрел сквозь Матвея, как сквозь пустое место. Он увидел его — парня в странной куртке со светящимся циферблатом часов в руках.
— Ты... кто? — едва слышно прошептал Николай, сильнее вжимаясь спиной в бревенчатую стену. — Демон? Барин у пруда кричал, что видел демона…
— Я друг, Коля. Я пришёл помочь, — быстро, сбивчиво заговорил Матвей, чувствуя, как часы в его руке начинают буквально плавиться, прожигая кожу раскаленным металлом. — Хватайся за меня. Быстро! Держись изо всех сил!
Николай, повинуясь какому-то внутреннему, генетическому импульсу, судорожно, мертвой хваткой вцепился в руку Матвея. В этот момент их общая, замкнутая в петлю энергия сделала невозможное: Матвей с силой потянул парня на себя, сделал шаг назад, и они вместе, словно две сплетенные тени, беспрепятственно просочились сквозь толстые брёвна волостной стены, оказавшись на воле.
Вокруг них снова была прохладная ночная трава за частоколом и тишина ангасякской ночи. Сторож у ворот даже не пошевелился.
— Беги в лес, к дальним скитам или к Белой, прячься! — крикнул Матвей, с трудом разжимая онемевшие пальцы. — Жадовский тебя там не найдёт! Беги!
Николай, шатаясь от боли, поднялся на ноги. Он бросил на своего странного спасителя один-единственный взгляд, полный благоговения и немого шока, повернулся и послушно припустил в темноту, мгновенно растворившись между спящими деревенскими избами.
Часы в руке Матвея выдали финальную, ослепительную вспышку, которая на мгновение осветила всю площадь и кресты Свято-Успенского храма. Пространство вокруг закрутилось с бешеной скоростью воронки, стирая дореволюционную ночь, волостное правление и силуэт убегающего прадеда.
Вокруг снова был мирный август 2026 года. Он сидел на том же самом табурете в прохладных сенях своего деревенского дома. За окном всё так же тихо шумели кроны берез, на полу лежали привычные коврики, а на столе мирно покоился смартфон, экран которого уже давно погас.
Часы в его ладони окончательно остыли, превратившись в обычный, потемневший от времени кусок старого металла с замершими стрелками. Матвей сидел, вслушиваясь в звенящую тишину дома, и его бешено бьющееся в груди сердце постепенно выравнивало свой ритм.
Теперь всё хорошо. Николай был на свободе. Род продолжался.