Нелётная погодка

Последний почтовой голубь безучастно пялил в окно.
Тяжёлый дождь бичевал горбатый хищный город. Уродец скалился, рычал, ёжился, а беспощадные электрические иглы оставляли рваные раны в асфальтной крошке, заставляя переулки выть и корёжиться. Так себе погодка. Нелётная погодка. Особенно в глазах последнего почтового голубя.

— А сообщения всё не долетают, — жаловался гадоначальник Слепов, дописывая последнюю страницу послания, — Я, конечно, могу закрыть глаза на связь (а, вернее, её отсутствие), но мне ведь самому надобно отправить ко вчера отчёт о состоянии города, и я намереваюсь успеть!

На спинке кожаного кресла, упираясь коленями и головой в потолок, сидел совретник Крысин (бспощадно прозваный в народе канцелярской крысой, вопреки отсутствию концелярии в городке). Разглядеть его было затруднительно: он был схож с зубастым клубочком, только крупный нос высовывался из ворота водолазки, да хвост ремня его свисал до самого пола, немного покачиваясь, как у самой настоящей дохлой крысы.
Оба ждали.
Чего-то или кого-то: сами не ведали.
И в этом томлении гадоначальник поднялся, обернулся к окну. На мгновение замер, стиснув в пухлых ручках телеграмму: среди бушующей стихии появился прохожий. Такой слепительный в мареве диких улиц, звенящий — совсем походящий на молнию, запертую в стеклянный сосуд. Не случайно появился он здесь, будто без ему подобных элеменов, подобным рассказам случаться строго воспрещается.
«Не будут же такие герои гулять без нужды по абзацам!» — содрогнулся Слепов, поворотившись от окна. Признавать страх казалось ему нелепицей, и гадоначальник поспешил свести мысли в другую сторону. «Город совсем одичал, — вспоминал Слепов отчёт, и бумажная работа, формулировки делали его глаза скучающими и безразличными, — Жадный до крови зверь. Вымахал, уродец такой, и пожрал за вчера голубятню Wats, голубятню Тele, библиотеки Фik и Watp, картинную галерею, несколько сотен граждан и мой бутерброд. Последнее, несомненно, выводит из себя, — потом в отчёте следовало сгладить края, — Но, впрочем, культурный город, тут не поспоришь. Вежливый, и даже извиняется порою за съеденное. Наверное. Не знаю я его языка, но иногда он рычит. И изредка прекращает обгладывать свои кости, я каждый раз надеюсь, что навсегда».

А израненный город, так тщательно выгораживаемый в письме, неблагодарно охотился. Лязгали железные ворота, выли хищные буль-бульвары, пуская дождевые слюни по бордюрам. Чудовище чуяло странного человека, ступавшего босиком по раскалённой земле. Дикое голодное электричество нагоняло глупца, брало в кольцо!
Он тоже должен был «не дойти».
Как сообщение.
Казалось вот-вот ступит он в зубастую пасть. «Зачем, ты, безумец, пришёл в уродливые лапы зверя? Ответь, проказник!» — шипел небесный огонь, расстилаясь в дождевых потоках. А безумец вдруг достал руку из кармана и приласкал бешеную молнию… А потом уставился в окно гадоначальника и улыбнулся.
Слепов отошёл от окна и кликнул совретника, мол, я дописал, лови голубя и привязывай.
Серые ботфорты нехотя спрыгнули на пол, поволокли за собою и тощее тело Крысина. Пресмыкаясь, добрался он до голубя, затаился, протянув к пернатому почтальону узловатые пальцы, и бросился на него. Птица взвилась под потолок. «Лови её, лови!» - Кричал Крысин, прыгая по комнате. Кричал, скорее, по привычке, или чтобы выказать преданность делу, потому как кроме него никто пернатых не ловил. На пол падала и недовольно шипела всякая мелочь: бумаги, стулья, кружки, книги, шкаф… Наконец, перекрыв уличный грохот, упал и Крысин, сжимая в руках голубя.
— Телеграмму дай, — деловито потребовал совретник.
Слепов, аккуратно опускаясь рядом на колени, протянул свёрнутую в три раза груду литов. Они тот час оказались прижаты к спине птахи, совретник, подобравшись к окну, вытянул нитку из шторины и перевязал голубя.
Как только гадоначальник провернул оконную ручку, в комнату, рыча и извиваясь, бросились водяные змеи и обрезки дикого электричества.
— Голубя тащи! — закричал Слепов, но голос его тонул в клацаньях ненастья.
Пухлые ручки его соскользнули с оконной рамы и гадоначальник, кувыркаясь в потоках ветра, полетел под стол. Вослед ему сплюнула нелётная погодка.
Упираясь ботфортами в поплывший пол, Крысин продирался к окну. «Бам, БАМ!» — скандировало городбатое чудовище. Вцепившись когтями в подоконник, совретник распахнул глаза и узрел тысячезубую бездну, раскрытую перед ним, как иссохшая душа, во всех своих мерзостях и уродствах, холодная и голодная! Совретник воинственно запищал, перекрыв грохот стихии… Выставил голубя на улицу, захлопнул окно.
Стало тихо.
Чрезмерно.
Городуродец немо скалил зубы, хвостами бил в стёкла и заглядывал сетчатыми глазищами в самую душу. Слепов махом пересёк комнату и прильнул к стеклу: белёсый голубь помотался немного на фасадном выступе, качнул головою вниз, но, заприметив вьющиеся хвосты и головы городка Топи, с отвращением поворотился к стеклу. Крысин кивнул, мол, город неприятный, дело ясное иль пасмурное — всё одно, но такова судьба, голубок, почтовых голубков.
«Голубок» снова качнул головой, обернувшись к костлявым зданиям, и вновь переглянулся с Крысиным, скорчив такую мину, что совретник решил по восстановлению лётной погодки, лететь на всех парах к орнитологам. Потому что стоит узнать, как называется голубиная морда, искажённая неприязнью. так, для последующего использования в отчётах по утрате почтовых голубей.
Осмыслив бессмысленность своих метаний и неотложность полёта, пернатый почтальон, не разворачиваясь к городуродцу голубиной мордой (или что там у него), как дайвер, спиной, упал в бушующую стихию. Непогода встретила его с распростёртыми проклятиями: голубь описал кривую дугу…
БАМ!
…И брызнул тысячей белых перьев.
— Может, не стоило привязывать письмецо поверх крыльев?.. — неуверенно предположил гадоначальник, нарушая тишину.
— Возможно, — выжимая хвост, процедил Крысин, — А, может, просто погодка нелётная. И город дурной.
От последних слов дождь будто усилился.
— А телеграмма то важная, — скромно пробормотал Слепов и обернулся с Крысиным к окну.
Совретник выцепил взором электрического безумца, играющего в салки с диким током. Он вновь почуял на себе взгляд, поднял к Крысину глазки и подмигнул. Что-то детское, но гротескно-пугающее было в нём. Крысин помрачнел, склонился к гадоначальнику и предложил переписать телеграмму немедля. На вопрос о спешке, припомнил градоначальнику его же слова, что сообщение срочное и должно быть доставлено ко вчера. Слепов развёл руками, развёл чернила и начал переписывать. Час он кряхтел над бумагой, исписал лист с двух сторон и покосился на Крысина. Совретник всё то время, перегнувшийся через гадоначальника, чуть не упираяющийся носом в чернильницу, конечно, не подглядывая, проверял письмо на грамотность. Крысин на деле не имел образования, но время от времени всё равно высказывал сомнения в написании словосочетаний «государственная дура» и «верховная пасть».
— А как отправим? — по привычке сворачивая лист пополам, захлопал глазами Слепов, — Голубей не осталось. Погода нелётная.
— Голубям, может, не лётная, а самолёты, коль поднимутся выше облаков, куда угодно долетят, — Крысин был хорошим совретником. Всегда вынюхивал в гуще абзацев простые решения и бил по ним. Пока те не убирались подальше.
Конечно, он не знал, что молнии кошмарят и стратосферу, но знал, что катастрофы над облаками от удара молнии в городке Топи происходит редко. Возможно, потому, что к облакам никто в Топях не стремился. Возможно, потому что самолётов было ноль. Последний факт тщательно скрывали от гадоначальника, а тот, по своему обыкновению, им и не интересовался.
Однако теперь Слепов оживился и попросил Крысина достать самолёт и отправить телеграмму. Немного пораздумав, совретник взял исписанный лист, свернул его в бумажный самолётик, с таким же длинным носом, какой имел сам. Слепову на мгновения показалось, что бумажный носолётик начнёт принюхиваться, и непременно отрастит себе длинный хвост, и, чего хуже, изъявит своё отвращение к городу и откажется вылезать из комнаты; но Крысин, предвидев трагедию, поспешил избавиться от носолётика: приоткрыл окно на щёлку и торжественно выпихнул бумажную конструкцию из бледной комнаты. Самолёт заклевал носом, покачался в воздухе и ринулся вниз.
— Низко летит, к дождю, — подумал Слепов, и вдруг почувствовал себя очень умным, потому как дождь, в самом деле шёл.
Над раскалённой шипящей землёй бумажная конструкция вдруг выровнялась и, едва касаясь хлипким носом асфальтных ручьёв, описала круг над площадью Русской Граматы, а потом, скривившись, присмотревшись к городуродцу, взмыла к самым облакам.
— Высоко взлетел, скоро дождь кончится, — решил Слепов и вновь почувствовал себя очень умным, ведь любой дождь имел свойство рано или поздно кончаться.
Но секундой позже носолётик слизнуло дикое белое электричество. БАМ! — облизнулась нелётная погодка.
— Быть того не может! — Совретник просунул нос в щёлку и пригляделся.
Видимость оказалась плохая. Вероятно, потому что нос Крысина, к величайшему его сожалению, не отвечал за зрение, а глаза упирались в оконную раму. Однако Крысин явно был не глуп, и сообразил сменить положение, закрыть окно и прислониться к стеклу.
Стихия шипела, пела, пенилась на площади Русской Граматности. Особенно она была свирепа у памятника некоему Сухих. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что городок Топи немного подзатопило. Крысин, к счастью, гением не был, и очень быстро это заметил. Ещё заметил, что нужны летающие конструкции по-лучше бумажных и пернатых. Тогда, поразмыслив, покрутив хвост ремня, свисающий обычно до пола, Крысин велел ждать и вышел, сложившись в двое, в коридор.
Слепов остался один. Сел переписывать отчёт о состоянии города и уместил всю мысль в пару слов: «Вроде не очень». Попытался разобраться, что расписывал в нём на несколько страниц. Не вспомнил. Чтобы скоротать время, обернулся к окну и вновь увидел среди белого шипящего огня замершую фигуру. Теперь она стояла неподвижно, и лишь ослепительная голова, немного жужжа, вертелась, разглядывая громады зданий. И в глазах, на ней зажжённых, было что-то совсем неземное. Совсем нечеловеческое. Безумец электрический. Слепов усмехнулся: «безумец электрический» звучал странно, словно в линии торговых рядов. Где-то между словосочетаниями «молоко обезжиренное» и «огурец дикий».
Спустя пару минут вернулся Крысин уже не один — с лётчиком в руках. Серафим Александрович, как представил его совретник, вопреки своему величавому имени, больше походил на низенького студента, лёгкого, с приплюснутой, будто от постоянных взлётов, фуражкой. Сева глядел кругленькими глазками на капли, бомбардирующие окно, и сжимал в руках круглую каску с тонированными стёклами, и выглядел очень гордым то ли от того, что Крысин достал именно его, то ли то того, что тщеславная гримаса всегда искажала его лицо. Слепов склонялся к последнему, имея представление, что чаще всего люди бывают не рады когда их достают. Особенно когда их достаёт Крысин.
— Самый опытный лётчик в государстве! — торжественно провозгласил Крысин, — И единственный! Преклассный человек. На каждом самолёте в городе поднимался в воздух. Сколько самолётов — столько и подъёмов!
Гадоначальника потянуло спросить о количестве самолётов, но порешив, что стыдно такого не знать, не спросил. И так и не оказался уведомлен, что самолётов в городке Топи ноль.
— В такую погоду только по земле влачиться, — не дав Слепову оправиться от замешательства, заявил Сева, — А что отправить надо?
— Да так, пару слов.
— Всё равно бессмысленно, я не соглашусь и пытаться. Вы город видели? Такая гадина!
Гадоначальник обернулся к бичеваемому городуродцу и скривился в неприязни: всё, что он покрывал и сглаживал в отчёте было совсем явно, умыто высоковольтным ливнем.
— Да и пытаться отправить сообщение теперь, — пожал плечами Сева, — Все равно что окно открыть и кричать.
Слепов пожал плечами, открыл окно. Тучные вертикали хлынули в комнату, стихия завыла, заносила по комнате листочки, фантики и обрезки дикого электричества. Гадоначальник предупредил лётчика не слушать телеграмму, потому как Слепову сделалось очень стыдно за свои формулировки, но Сева даже просьбы этой не услышал.
И Слепов закричал в бушующую наэлектризованную бездную. Повторял сообщение с десяток раз. Оно отражалось от первых же вертикалей и всё било и било назад, из окна, в лицо. Наконец, выбитый из сил Слепов, закрыл окно и начал ждать.

Массы воды, как небесные змеи, устилали улицу, а, достигнув стёкл, расползались причудливыми узорами, в который наверняка крылось великое откровение, вроде «дурак ты, Слепов, сам себя не услышал, что уж о других говорить». Но Слепов не видел скрытых знаков в этой постекольной размазне.
— Бессмысленно, — рассудил Сева, — самим придётся вам влачиться.
— А вы? — сверкнул глазками Крысин.
— А лётчики не влачатся по земле. Я слишком высок для этого, — Сева сделался очень гордым.
Гадоначальник, окинув взором худощавое коротенькое тело студента, и не хмыкнув только из пустодушия, подумал, что, может, Севу потому Серафимом и не называют, что не пойдёт он в сравнение к пернатым сотворением, потому как тянет тишь на сотварение, совсем земное и сжатое; но данной теории суждено было остаться теорией, потому как Слепов резонно рассудил, что крайне мало знает о серафимах и не может позволить себе подобного суждения. Но гадоначальник, несомненно, мог позволить себе не выходить на улицу в нелётную погодку. Особенно с тем, что отчёт надо отправить ко вчера, а вчера — не сегодня, можно и отложить. Но, казалось, сама судьба не желала оставлять его в слепом страхе пред бушующей стихией.
Оконная рама затрещала, раздалось звенящее: Бам, БАМ! И обернувшиеся к окну Слепов, Крысин и Сева так и замерли, глядя на светлое лицо, маячевшее за окном. Ни глаз, ни носа видно не было: человек был словно соткан из электричества, звенел и жужжал, как провод под высоким напряжением, а хищный город только и лязгал в отдалении зубами, и пускал дождевые слюни.
 — А давайте я вас отведу!.. – глас электрического безумца наполнил белую комнату: стёкла брызнули, и закружились в потоке воздуха мелкие вещицы (бумаги, стулья, кружки, книги, шкаф, а вместе с ними и Крысин, и Слепов. А лётчик Сева остался на земле: погодка, знаете ли, нелётная) – Отведу! – снова прогудел, заискрившись, юноша, - Отведу-у-у!.. – как приговор.
Крысин в мгновение ока кувыркнулся в воздухе, скользнул в недра шкафа и захлопнул за собою створку. Ветер, со всей своею добычей, выскользнул в пекло стихии, и под ногами гадоначальника понеслись кривящиеся в судорогах мокрорайоны, перекрястки, ква-кварталы, громагистрали, и, в шипящей ил-люминации, много-ква-ртирные новостоки. Слепов оказался в паре шагов (на сколько вообще возможно измерять воздух шагами) от электрического безумца. Его порою простодушной натуре стоило бы испугаться и попробовать улизнуть от страшного чудо-вища, и того ожидал Крысин, кричал сквозь бурю: «прячься, придурок!», но в гадоначальнике вдруг проснулось самое настоящее человеческое «на зло».
— Отведу!.. — грянул безумец.
— А вот и веди, — едко ответил Слепов, да так, что сам перепугался своего ехидства, и, как в отчёте, поспешил сгладить сказанное, но то вдруг прозвучало искренне, — Я не боюсь мерзостей городка Топи. Я люблю его.
И вдруг вод ногами оказалась рыхлая асфальтная кожа городуродца. Всё опустилось к земле, дождь начал утихать. Бумаги, стулья, кружки, книги и шкаф, тоже рухнувшие вниз, принялись расползаться на все четыре стороны, но всё труднее и труднее давалось им ползти и, наконец, лень, сонливость, или что-то иное взяло своё. И по тем же причинам замер город. Крысин выскользнул из хлама, и, было, метнулся к гадоначальнику, но, завидев, что тот не один, остановился в паре шагов.
— А куда вас, собственно, вести? — спросил электрический знакомец, совсем по-человечески замявшись.
И тут Слепов задумался. На деле он не знал, куда стоило слать отчёт о состоянии города. Каждый раз он писал его старательно, избегая правду и сглаживая уродливые углы, которые теперь, будто нарочно, торчали повсюду. Слепов извивался и лгал; но теперь, остановившись, он рассудил, что принимать отчёт должен он сам: как истинный гадоначальник городка Топи.

Он не ответил. Лишь в исступлении поднялся на спину бу-бульвара и увидел, что отчёт о состоянии града уже писан за него: прошедший ливень обнажил городские костлявые громады, вывернутые рёбра дорог и скулы здания администрации — уродливый город, умытый беспощадным дождём. Все мерзости, утаившиеся в сухих буднях, теперь, будто всплыли на поверхность и остались, неказистые, лежать на всеобщее обозрение. Но и гадоначальник, и подошедший, нехотя, совретник, вдруг ощутили странную истину о том, что знали о неказистостях этих давно и, хоть старались не замечать их, не обходили стороной. Положено было явиться на улице меланхоличному прозаику и горько-горько засмеяться, а позже бичевать, бичевать! Прозаика ждали, как ждали Серафима в небесах. И именно с небес и упал самый несносный беспощадный прозаик. Дождь.
Но вместе с ним что-то переменилось, заскрипело, грохнуло и сломалось. И все уродства городские, взирать на которые так было страшно, оказались совсем родными. Гротеск, сатира, которые не могут не возникать в зарисовках таких городков, казались на этих улицах совсем родными. Никто не смеялся и не печалился, разглядывая гранитные образины. Напротив, вся эта мерзость, фантасмагория, укрывала, как старая, местами прохудившаяся шинель, осиротевшие души. На деле беспомощные и наивные за покровом уродливых карикатур. Крупными мазками рисуя эти маски, ехидные художники с горьким смехом иль со смешной горечью, смотрели на свои сотварения, и, наверняка, мечтали о грядущих безмасочных временах. Такие мечты известны читателю со времён карантина. Но снять и выбросить тряпичную маску — ерунда! И противогазы рано или поздно снимают и выбрасывают… И вот очередной писатель, пророк, выкраивает зеркало и тычет в физиономию: «Вот ты! Смотри какой уродец! Снимай с себя эту нелепую чушь!» Но человек без маски этой абсолютно беззащитен. Как улитка без панциря, как бесклювый попугай. Как в ковид без иммунитета.
Выбраться из этих уродливых масок можно, несомненно; взмыть к самым облакам! О, человек, «подчинивший мир»! Не громоотвод и глобус ли — твои скипетр и держава? И почему ты, человек, властитель и укротитель, так ностальгически самодурен?..

Дождь утих окончательно.

Первые лучи пробились сквозь облака. Слепов и Крысин так и замерли по колено в рыхлой, изуродованной туши городка Топи. Как соляные столпы застыли до самого конца рассказа. Электрический безумец простился с ними, и ушёл как-то очень быстро, гадоначальник и совретник и не запомнили звучания звенящей речи. Мир остывал. Ожившие ещё в грозу неодушивлённости замирали и переставали походить на живность: кружки, стулья, бумаги, шкаф, изодранный носолётик оказавшись вне буйств чудо-вищной стихии, замерли и более никуда не ползли. И вместе с ними не ползли ни Крысин, ни Слепов… Мир остывал. Мир замирал.
Погода теперь была лётная, но Серафим Александрович так и не появился в небесах, гудящий и сверкающий. Возможно, потому что в Топях никто не стремился к небесам. Возможно, потому что самолётов было в городке ноль.
Может, Севу просто никто и не ждал.

Безумец шёл по улицам. Бренный, земной человечишка — самый настоящий поэт. Не спустился к нему раскатом от небес до земли великий дар, раскалённое до бела, электрическое резкое слово, с высоким напряжением, вольт в 220, не меньше! Поэт не жаждал приручать электричество. Он и сам был диким белым огнём — с головы до ногтей. Сосуд, наполненный бьющейся о стенки молнией, вот-вот норовящей пробиться сквозь уста и грянуть вновь.
Электрический поэт поднял глаза к небу и улыбнулся: «Погода-то лётная. А люди — нет.»
Больше на небо он не смотрел. Только шёл меж горбатых лавок, меж белых рубцов на асфальте,  черепных и мусорных коробочек. Шёл, и поднимал глаза к городским мутациям: выпирающий хребет водонапорной башни, изуродованный кислотными граффити дом культуры, и огромные водопроводные трубы от дома к дому — неподвижные хвосты. Пыльные и почерневшие от бремени.
Поэт улыбался.
И эти суровые пейзажи нежились в лучах его бесконечной любви.

Любовь.
Самое главное сообщение.

Самая главная телеграмма, не требующая доставки. На деле так всегда с сообщениями: они адресованы в первую очередь тому, в чьих руках родились. А долетят или нет — воля погоды, загонов и времени.