Индейская экспансия, вымостившая дорогу для англо-

Индейская экспансия, вымостившая дорогу для англо-американцев в Мексику.
Второго марта 1836 года, в Вашингтоне на Бразосе, делегаты от свыше сорока техасских обществ проголосовали за отделение от Мексики. Мексиканские представители предчувствовали восстание, так как официальные силы провинции уже имели несколько вооруженных столкновений с техасскими революционерами в предшествующие девять месяцев, и в тот момент, когда была принята декларация о независимости, армия под командованием генерала Санта Анны, насчитывавшая свыше 2000 солдат, осаждала гарнизон Сан-Антонио. Затем последовали сражения в Аламо, Голиаде и Сан-Хасинто, и, в конце концов, техасцы одержали верх. 14 мая Санта-Анна подписал Договор Веласко, в котором он признал независимость Техаса и пообещал отвести мексиканские войска на юг от Рио-Гранде. Мексиканское правительство отказалось ратифицировать договор, и война продолжалась еще девять лет, на протяжении которых Техас считал себя независимой республикой. На будущее Юго-запада неожиданно были положены широкие виды. Сможет ли Мексика отбить Техас и восстановить свою государственную целостность? Сможет ли она удержать Новую Мексику и отразить техасцев, которые претендовали на то, что граница их республики на западе должна продвинуться до Рио-Гранде? Аннексируют ли США Техас, или, быть ли двум англоязычным государствам западнее Миссисипи? И, как будет республика решать, возможно, наиболее довлеющую проблему, - война с команчами, которую она унаследовала от Мексики? Республика Техас являлась политической аномалией, - независимым государством, которое не надеялось, или, очень желало, остаться таковым. Предчувствуя скорую аннексию Соединенными Штатами, Техас сохранял свои восточные границы открытыми, и вбирал в себя тысячи американских иммигрантов ежегодно. Правительственная структура была скопирована с тех же Соединенных Штатов, но оно было состоятельным только на бумаге, и вскоре доказало свою неспособность совладать с громадным демографическим и материальным приростом. Не было никакого казначейства, чтобы говорить о какой-нибудь функционирующей налоговой системе, и не было никакой денежной экономики. В географическом плане, республика представляла собой лоскутное одеяло несопоставимых частей. Разделение на хлопковое, процветающее англоязычное королевство и бедный Техас в лице тейано, населявших окрестности Сан-Антонио и Голиад, было отчетливо видно. Однако в конце 1830-х годов, с усилением иммиграции из США, возникла еще одна насущная проблема: беспокойная северная граница с бедными, голодными до земли фермерами. Короче говоря, Техас стал раздробленным на части, экспансионистским, нестабильным и, потенциально, близким к саморазрушению. Он также унаследовал характерные черты индейской политики. Отношения между Республикой Одинокой Звезды и команчами не отличались постоянством с самого начала. Сэм Хьюстон, первый из регулярно избираемых президентов, считал, что судьба республики находится в руках индейцев. Сначала он попытался разжечь общую индейскую войну, чтобы ускорить ввод в Техас армии США и последующую аннексию, но когда этот план провалился, он стал прикладывать все свои усилия для нормализации отношений с индейцами. В отличие от других, наиболее известных техасцев, Хьюстон был по матери полукровка чероки, довольно долго прожил на Индейской Территории и поэтому был уверен, что в Техасе будет мир, если только республика пойдет на уступки индейским племенам. Осенью 1836 года он подписал договоры с чероки и шауни, а в декабре того же года отправил послов в Команчерию. Хорошо разбирающийся в индейской дипломатии, он пообещал команчам три привилегии, обуславливающие мирные отношения: подарки, торговля и прямая дипломатия. Он говорил следующее главным вождям: «Ты можешь позволить себе иметь лошадей, мулов и бизоньи шкуры, чтобы менять это на наши краски, табак, одеяла и другие вещи. Когда трава поднимется весной, ты должен приходить с твоими вождями, чтобы меня увидеть, и я дам тебе и им подарки».

В то время как Хьюстон пытался подчинить Команчерию через дипломатию, техасский конгресс открыл все индейские земли для белой колонизации, аннулировав президентское вето. Граница поселений сразу скакнула к рекам Бразос и Гваделупе, в сторону охотничьих угодий команчей, и отношения между Техасом и команчами стали определяться насилием. Команчи атаковали новые фермы, убивая поселенцев и захватывая лошадей, мулов и пленников, а милицейские подразделения Техаса патрулировали пограничье, убивая команчей. В попытке установить мир, Хьюстон в марте 1838 года послал в Команчерию комиссионеров. Потревоженные очевидным рвением белых и возможностью экспансии на их земли, команчи на этот раз отошли от их традиционного понятия подвижных границ и потребовали, чтобы территории двух народов были разделены фиксированной пограничной линией, гарантированной договором. Комиссионеры сообщили, что «они требуют для себя все северные и западные земли от реки Гваделупе, протяженностью от Ред-Ривер до Рио-Гранде, - область, равная почти четверти Техаса». Так как по закону в Техасе было запрещено раздавать любые земли, на которые республика предъявляла свои претензии, комиссионеры обошли этот спорный вопрос, и переговоры не привели к определенному результату.

Всё же в течение весны торговые партии из Техаса еще посещали Команчерию, и в марте команчи подписали Договор Мира и Согласия в новом городе Хьюстон. Однако в конце 1838 года Сэм Хьюстон проиграл президентские выборы Мирабо Ламару, а тот без долгих рассуждений отверг примиренческую индейскую политику своего предшественника.

Нарисовав в своем воображении независимую империю, которая должна была, в конечном счете, расшириться до Тихого океана, Ламар дал разрешение на экспедицию Техас – Санта-Фе, целью которой было перемещение части сухопутной торговли США из Санта-Фе в Техас, и, по возможности, занятие восточной половины Новой Мексики. Для решения индейской проблемы, Ламар завербовал девять компаний (рот) конных волонтеров и рейнджеров, которые выгнали чероков, шауни, делавэр и кикапу на северную сторону Ред-Ривер. На северо-западный фронт Ламар послал земельных инспекторов для исследования индейских земель, и переместил столицу в Ватерлоо (вскоре переименованный в Остин), на окраину территории команчей. Из-за земельного голода и жестоких страхов и ненависти ко всему мексиканскому и индейскому, Техас развязал войну, направленную на геноцид команчей. Первые белые, перенесшие войну в Команчерию после вторжения де Ансы в 1779 году, солдаты Ламара охотились на любые группы команчей, часто без разбора убивая мужчин, женщин и детей. Команчи отплачивали тотальным уничтожением ферм, убоем домашнего скота, захватом пленников, убийствами поселенцев и уродованием их тел. Они совершали налеты вглубь Техаса и положили блокаду на Сан-Антонио. Волна ядовитого расизма накрыла техасское пограничье, где индейцев клеймили как «красных негров» или «диких лесных каннибалов».

В январе 1840 года, после кошмарной эпидемии черной оспы, накрывшей всю Команчерию, команчи решились на мир и послали своих представителей в Сан-Антонио. Чтобы разжалобить техасцев, они вернули белого мальчика, а также сообщили, что их племя отвергло предложения мексиканских централистов, которые прислали к ним эмиссаров в надежде разжечь всеобщее восстание. Техасские представители сказали команчам, чтобы они возвратили всех белых пленников и пригласили на переговоры их главных вождей. В то же время, техасский военный секретарь Альберт Сидни Джонстон указал чиновникам в Сан-Антонио внушить команчам мысль, что они должны обходить стороной все поселения в Техасе и позволять представителям Техаса «диктовать условия» в отношении их местожительства. Он приказал властям в Сан-Антонио взять в заложники делегатов от команчей, если они не доставят всех пленников. В марте, Мугуара, влиятельный вождь восточных команчей, прибыл в Сан-Антонио во главе группы своих соплеменников из 65 мужчин, женщин и детей. Однако они привели только одного пленника, шестнадцатилетнюю белую девушку. Вожди и капитаны были приглашены в местную тюрьму, при которой имелось помещение для совещаний. Когда вождь Мугуара отказался доставить остальных пленников, которые находились в ранчериях других вождей, солдаты открыли огонь в тесном помещении, убив двенадцать команчей. Еще двадцать три команча были застрелены на улицах Сан-Антонио и тридцать уцелевших захвачены в плен.

В течение следующих нескольких недель, команчи обменивали пленных белых и мексиканцев на своих заключенных в Сан-Антонио, но из-за бойни они потеряли рассудок и впали в неистовую ярость. Середина лета была ознаменована отплатой. От пятисот до семисот воинов, во главе с Потсанакуахипом (Горб Бизона), вооруженные ружьями, полученными, возможно, в форте Бента, пронеслись вдоль реки Гваделупе, убивая, грабя и сжигая на всем их пути до берега Мексиканского Залива, где они разграбили города Виктория и Линвилл. На обратном пути, военный отряд был перехвачен на Плам-Крик техасскими рейнджерами и их индейскими союзниками. Вооруженные револьверами Кольта, рейнджеры застрелили какое-то количество воинов. В октябре техасские волонтеры застали врасплох ранчерию команчей к северу от реки Колорадо, убивая 140 мужчин, женщин и детей, и захватывая 500 лошадей. Зимой большинство команчей ушли на север, освободив тысячи квадратных миль территории для поселенцев из Техаса.

Однако затем политический маятник техасской индейской политики качнулся снова. Война истощила техасцев так же, как и команчей. Кампании Ламара на протяжении трех последних лет забрали бесчисленные жизни, осушили республиканское казначейство и погубили доверие. Ходили слухи, что мексиканские агенты спровоцировали марш команчей на берег залива, а теперь они пытаются объединить силы с индейцами равнин для захвата Техаса. И, несмотря на то, что пограничье Техаса проникло в Команчерию, было ясно, что безопасности не будет без твердого мира с команчами, которые вполне могли промчаться по Техасу, осадить и разграбить самые большие города. Ламар, чья популярность стремительно упала среди сторонников аннексии, а также плантаторской и коммерческой элиты, которая несла финансовое бремя индейских войн, в 1841 году проиграл президентские выборы Хьюстону. Хьюстон вновь погрузился в восстановление дипломатических связей с команчами. Он закинул в Команчерию мирные щупальца и открыл несколько торговых домов, субсидируемых правительством, в Сан-Антонио, Остине, Нью-Браунфилсе и около современного Уэйко, где команчи могли бы получать промышленные товары, с выгодой обменивать белых пленников и собирать подарки, что способствовало бы покрытию мертвых и поддержанию мира. Он переместил столицу из Остина в Хьюстон – подальше от Команчерии – и распустил большинство подразделений рейнджеров, что отложило планы по дальнейшему расширению пограничья и давало возможность команчам вернуть потерянные территории. На смену кровопролитию, ужасу и ненависти эпохи Ламара пришел хрупкий компромисс, который обе стороны рассматривали как согласование ради достижения конкретной стратегической цели.

Однако заключение официального мирного договора оказалось делом трудным, так как бойня в Доме Совета сделала команчей настороженными и циничными. Они отвергли в начале 1843 года приглашение на переговоры, заявив, что «кости их братьев, убитых в Сан-Антонио, лежат на Дороге и загораживают им проход», и они теперь были непреклонны в том, что Техас и Команчерию должна разделять фиксированная пограничная линия. Более того, в конце осени вождь Мопечукопе (Старая Сова) прислал сообщение, в котором особо было выделено, что любой договор должен включать границу, протяженностью от Кросс-Тимберс (Перекрестные Леса на Арканзасе) до слияния рек Колорадо и Сан-Саба, и оттуда по прямой линии до Рио-Гранде. Также там содержалось требование признания Техасом в законодательном порядке земельных претензий индейцев, однако Хьюстон в своем ответе обошел тему принятия закона, но сообщил, что он желает обсудить предложенную линию границы. Наконец, осенью 1844 года команчи встретились с Хьюстоном и его представителями на ручье Теуакана, около фактории Торри. На встрече также присутствовали представители от чероков, делаваров, шауни, кэддо, вако и липан, на которых Хьюстон хотел распространить условия договора. Когда переговоры начались, команчи задали их направленность и общую атмосферу. Потсанакуахип, как главный делегат от команчей, провозгласил стремление команчей к миру, но, шокировав Хьюстона, он потребовал новой пограничной линии: граница, которую раньше предложил Мопечукопе, была «слишком отдаленной страной». Потсанакуахип потребовал новую линию, которая начиналась бы на южной оконечности Кросс-Тимберс, затем включала бы «много дней поездки» до Остина, затем поворачивала бы на юго-запад, огибала Сан-Антонио и, наконец, шла вдоль Дороги Сан-Антонио до Рио-Гранде. Другими словами, вождь предъявил претензии почти на весь Техас, за исключением 125 миль побережья Мексиканского Залива, объяснив это тем, что его людям нужна земля «для их бизонов и диких лошадей». Но, кроме того, в план Потсанакуахипа был включен дополнительный имперский замысел. «Я хочу, мои друзья», - заявил он, - «чтобы другие индейцы поселились на границе и выращивали кукурузу, и я мог бы часто приходить к ним», - явная попытка создания буферных деревень, которые должны были заслонять Команчерию от Техаса и одновременно служили бы ей продовольственной базой.
Расширенные требования Потсанакуахипа возмутили Хьюстона настолько, что он исключил пункт о границе из договора, в окончательном варианте которого линия границы упоминается применительно к будущему времени: «обозначить ее и ввести в действие». Однако максималистский подход Потсанакуахипа был, возможно, заранее обдуманной переговорной тактикой, нацеленной на защиту того, что команчи долгое время считали своим. Договор Теуакана-Крик не определил точно границу, но его условия подразумевали, что вереница индейских торговых домов, расположенных у Команчи-Пик, вдоль среднего течения реки Бразос и в низовье реки Сан-Саба, должна рассматриваться как демаркационная линия, разделяющая два народа. Эта линия была больше отдалена на север и запад, чем граница Потсанакуахипа, но пролегала близко к исторической южной границе Команчерии, обеспечивая защиту центральной, равнинной части традиционной территории команчей. Договор Теуакана-Крик разрядил имперское противостояние между команчами и Техасом. Техас продолжил субсидирования лицензированных торговых домов, где команчи могли бы избавляться от излишков скота в обмен на скобяные товары, ткани и муку, а также ремонтировать свои ружья. Правительство Техаса продолжило обеспечивать большими денежными суммами процесс дарения и обязало торговцев подчиняться правилам команчей, в ответ на это команчи резко снизили свою военную активность в Техасе.

С делаварами в качестве посыльных, команчи и техасцы встречались на частых советах, чтобы поддерживать новый геополитический расклад, который должен был служить во благо молодого союза. Мопечукопи обещал прикладывать всё свое влияние и могущество на то, чтобы не допустить рейдерства вичитов в Техасе, а также предложил ввести новую политику в отношении липан, чье присутствие вокруг Сан-Антонио привлекало военные отряды команчей на юг, ниже линии границы: всех липан необходимо было удалить на север под присмотр команчей. Техасские представители, в свою очередь, издали паспорта, разрешавшие беспрепятственный проход военным отрядам команчей через Техас в Мексику. Когда США и Техас обсуждали аннексию зимой 1844-45 годов, вопрос команчей оказался в центре внимания: западные округа республики голосовали за аннексию в надежде на то, что армия США нейтрализует команчей и удалит их из штата. Однако в мае 1846 года, через три месяца после официальной передачи власти в республике новому штату, делегаты от США подписали договор с команчами, обязывающий продолжить практику распространения даров в Техасе. В июне делегация команчей во главе с вождем Санта Анной посетила Вашингтон, и в следующем году губернатор Техаса Джеймс Пинкни Хендерсон ратифицировал пограничную линию, установив нейтральную зону выше на тридцать миль от самых северных поселений белых. В 1847 году граница на юге Команчерии проходила почти там же, что и десять лет назад. Успешно навязав официальное признание пограничной линии, команчи добились главной уступки от гораздо более богатого и густонаселенного Техаса: несмотря на то, что официальные карты не показывали это, техасцы отписали всем делениям команчей почти половину территории, на которую они предъявляла свои права. Навязав фиксированную границу, команчи оставили в силе свою дерзко присвоенную привилегию на налет в Техасе за домашним скотом и рабами, а также вымогание дани, которая поддерживала их экономический рост в течение почти столетия. Техас трансформировался, - пусть и на короткое время, - из пограничного рубежа, где процветали рейдерство и выплата дани, в пограничные земли интернационального сосуществования с отчетливой разграничительной линией. Это была уже уступка от команчей, но они могли себе ее позволить, потому что создали новую, гораздо более глубокую рейдовую зону ниже Рио-Гранде.

После своего завоевания южных равнин в 18 веке, команчи расширяли свою территорию медленно и в небольших приращениях. Их систематическую грабительскую и захватническую рейдовую деятельность в Техасе и Новой Мексике можно было бы рассматривать как тип территориального расширения, что позволяло им контролировать значительное количество прибыльных активов на колониальном Юго-западе, но атаки никогда не приобретали характер долговременного захвата. Команчи экспериментировали и на других фронтах с расширением своей территории за травяные угодья, особенно в 1770-х годах, когда они продвинулись вглубь территории ютов за Скалистые горы, но такие кампании не имели успешного продолжения, и неизменно вслед за ними происходило отступление. Команчи, кажется, достигли естественного предела своей экспансии. Все вещи, которые им были необходимы – охотничьи угодья, пастбищах, рынки сбыта, рейдовые области – находились в их руках, а значит, дальнейшее расширение было необязательно и потенциально контрпродуктивно.

Однако затем, в конце 18-го и в начале 19 веков, Команчерия перелилась через свои равнинные рубежи. Путем применения дистанционного воздействия и размеренного массового насилия, команчи создали новую рейдовую экономику на севере Мексики, ниже Рио-Гранде. Они расширяли область применения своих разбойничьих операций до тех пор, пока просторы крайнего мексиканского севера не были превращены в их экстрактивную рейдерскую зону: их военные отряды использовали транспортабельные региональные ресурсы – лошади, мулы, крупный рогатый скот и пленники – настолько тщательно, и при этом полностью подавляя сопротивление местного населения, что в экономическом и военном плане большая часть северной Мексики стала продолжением Большой Команчерии. В 1830-х годах современники начали отзываться о северной Мексике, как о колониальном владении команчей. «Команчи», - сделали вывод власти Техаса в 1837 году, - «являются естественным врагом мексиканцев, которых они презрительно называют содержателями скота, и в этой стране они приобретают для себя рабов». «Они заявляют», - писал другой наблюдатель, - «что они воздерживаются от уничтожения целой нации (мексиканцев), поскольку те отвечают за обеспечение их лошадьми. Утверждение находит для себя, кажется, подтверждение на практике, - совсем не редкость пересечение партиями команчей Рио-Гранде и последующее распространения террора там, где они проходят, с перегоном большого количества лошадей».

Военные отряды команчей впервые прибыли на юг от Рио-Гранде в конце 1770-х годов, и в течение следующих четырех десятилетий время от времени посещали регион с налетами. Различные мотивы влекли их на этот отдаленный юг. Некоторые налеты, кажется, были нацелены на уничтожение или ослабление деревень апачей на юге Новой Мексики и в Техасе, а также на создание помех военным отрядам липан и мескалеро в их деятельности в оспариваемой с ними рейдовой и торговой области вокруг Сан-Антонио. Кроме того, команчи захватывали апачей в плен, так как апачские рабы высоко ценились в Сан-Антонио, Санта-Фе и Накогдочесе, и, к тому же, порабощение апачей служило гарантией существования союза между команчами и испанцами. Некоторые военные отряды команчей были нацелены на испанские форпосты и получение подарков в испанских пресидиях, расположенных вдоль Рио-Гранде, тем самым, расширяя подчиненные им области далеко на юг от своих границ. Для западных команчей, которые непрерывно соблюдали мир с Новой Мексикой с 1786 года по 1821, набеги давали возможность создания новой рейдовой экономики, подпитываемой на юге. Число налетов резко возросло в 1816 году, когда команчи и липаны сформировали недолговечный союз. Перемирие предоставило команчам фактически неограниченный доступ к нижней части долины Рио-Гранде и испанским поселениям там. На протяжении нескольких лет, команчи и липаны атаковали Ларедо, Ревилью и другие города и деревни вдоль Рио-Гранде, где собирали лошадей и пленников, а иногда они продвигались на юг долины, чтобы атаковать богатые асьенды в Тамаулипасе, Новом Леоне и Коауиле. Техас превратился в оживленную улицу для военных отрядов команчей. «Команчи должны пересекать эту страну, чтобы грабить границы Провинсиал Интернас (внутренние провинции)», - писал один наблюдатель в 1818 году, отметив при этом прочную природу таких действий: «У них там есть какие-то постоянные базы в местах, где они находят воду и пастбища для своих лошадей. Этот путь известен под именем Чемин-де-Гуэрре-дес-Команчес. Военные отряды, которые редко когда насчитывают менее 200-300 человек, оставляют эти места, но ненадолго». Однако затем число налетов сократилось. В 1822 году команчи подписали национальный договор в городе Мехико и провинциальный договор в Сан-Антонио, и какое-то время воздерживались от атак на мексиканские поселения. Союз между команчами и липанами развалился в тот же год, когда липаны, по неизвестным причинам, убили нескольких мужчин команчей, которые женились на женщинах липан и жили в их деревнях. На следующие несколько лет команчи почти полностью погрузились в «горькую войну» против липан.

Крупномасштабное рейдерство возобновилось в 1825 и 1826 годах. Сопровождаемые кайовами и, очевидно, направляемые мексиканскими пленниками, несколько военных отрядов западных и восточных команчей отправились на юг и ударили по всему пограничью вдоль Рио-Гранде, от Эль-Пасо до Коауилы. С этого времени число налетов росло неуклонно, и, в конце концов, ими была поглощена большая часть северной Мексики. В 1828 году команчи захватили недавно построенный военный город Палафокс, в низовье Рио-Гранде, и убили большинство его жителей.

Через несколько лет, «ободряемые слабой оборонительной мексиканской системой», их военные отряды пересекли Рио-Гранде в нескольких местах. Они перехватили контроль над военными дорогами апачей от Матамароса до севера Коауилы, принудив липан и мескалеро переместить их рейдовую деятельность западнее, южнее и севернее.

В конце 1830-х годов команчи уже непрерывно атаковали по всему восточному мексиканскому пограничью, от Чиуауа до берега залива; при этом перегоняя огромные количества лошадей и мулов, и убивая жителей повсюду, где они с ними сталкивались, или, захватывая их в плен. Перемещаясь по Техасу по желанию, «они предъявляют претензии на всю западную его часть, вплоть до Рио-Гранде, наиболее богатую, плодородную и желанную часть республики, как на свою собственность», - писал в то время один англоязычный техасец.

В 1840 и 1841 годов произошел очередной всплеск рейдовой деятельности, когда большие военные отряды команчей продвигались глубоко в Мексику, и вскоре рейдовая зона команчей включала в себя большую часть Чиуауа, Коауилы, Нового Леона, Тамаулипаса, Дуранго, Сакатекаса и Сан-Луис-Потоси. Когда в 1846 году началась война между США и Мексикой, военные отряды команчей и вовсе проникли в мексиканские тропики. Они были активны в Халиско, и атаковали, по крайней мере, один раз город Керетаро, который находился в 135 милях севернее Мехико; их военные дороги протянулись на 1000 миль – почти пятнадцать градусов широты – на юг от центра Команчерии. Не трудно вычислить стратегическое намерение такого стремительного расширения. Подобно большинству других имперских сил, команчи старались отделить зоны конфликта от мирных зон в пределах своей области деятельности. Сдвигая географический центр рейдерства далеко на юг и далеко от своих границ, они резко уменьшали возможность ответных карательных кампаний в Команчерию. В этом значении расширение можно рассматривать как защитную меру, или попытку переместить насилие подальше. С более глубоким продвижением в Мексику, команчи могли чувствовать себя более защищенными дома.

При взгляде с другой точки зрения, тяга команчей в северную Мексику обуславливается одновременно живучестью и уязвимостью их системы власти. В начале 19 века Команчерия представляла собой плотный и активно действующий рынок, - центр обширной торговой сети, которая накрывала большую часть центра континента. Торговый насос команчей перекачивал огромные количества лошадей и мулов на север и восток одновременно, что поддерживало многочисленные конные общества в центральной, северной и восточных частях Великих Равнин и содействовало расширению на запад границы американских поселений. В обмен на их коммерческие услуги, Команчерия в достаточном количестве получала продукты земледелия, чтобы содержать свое население, численностью от двадцати до тридцати тысяч человек, и достаточно ружей, свинца и пороха, чтобы защищать свою обширную территорию от индейских врагов и расширяющейся на запад Республики Техас.

Однако эта процветающая система обмена быстро достигла пределов своей продуктивной обоснованности. Так как команчи своих выращенных лошадей пускали в основном на собственные нужды, жизнеспособность торговой сети полностью зависела от непрерывных налетов за скотом. Но в 1820-х годах традиционные рейдовые зоны были исчерпаны или стали недоступны. Десятилетия мародерства разрушили пасторализм (тип экономики, основу которого составляет разведение домашних животных) в Техасе, в то время как Новая Мексика – зона интенсивного рейдерства в 1760-х и 1770-х годах – добровольно связала себя с Команчерией данническими отношениями. В 1820-х и 1830-х годах команчи периодически продолжали совершать налеты в Техасе, но теперь это не могло удовлетворить их возрастающий спрос на домашний скот, который резко подскочил в конце 1830-х и в начале 1840-х годов, когда они начали торговать с многочисленными племенами Индейской территории. Для сохранения своей коммерческой системы, команчам были необходимы новые, неистощенные рейдовые зоны, и они обнаружили их на севере Мексики. Капитан армии США Рэндольф Марси видел прямую связь между торговлей с отдаленными индейцами и налетами в Мексике. «Множество делаваров, шауни и кикапу», - писал он в 1849 году, - «в течение прошлых нескольких лет были вовлечены в поток товарообмена с индейцами прерии, что сводит на нет усилия военных по предотвращению их бесчинств в отношении жителей северных провинций Мексики».

Дополнительно к домашнему скоту, команчи стремились на юг от Рио-Гранде ради захвата мексиканских и апачских рабов. Старая работорговля в восточном направлении рухнула после поглощения Луизианы Соединенными Штатами и последующим возникновением в провинции крупномасштабной системы рабского негритянского труда, но команчи по-прежнему находили прибыльные невольничьи рынки в Новой Мексике и Техасе. Кроме того, понеся огромные потери от эпидемий черной оспы в 1799, 1808 и 1816 годах, команчи нуждались в приливе дополнительной рабочей силы с систематическим использованием принудительного труда. Они сами себя преобразовали в крупных рабовладельцев, и сделали это через тщательное прочесывание северной Мексики на предмет захвата пленников. По словам Мигеля Рамоса Ариспе, хорошо информированного священника и дипломата, между 1816 и 1821 годами из северных провинций Мексики в индейскую неволю было унесено более двух тысяч мужчин, женщин и детей. Другой наблюдатель отметил: «Команчи очень любят воровать предметы привязанности их врагов. Девочек они ищут с особой жадностью и затем принимают их в племя через брак». Таким образом, рейдерство команчей создало огромный северный поток собственности из Мексики в Команчерию, а также торговые каналы, которые затрагивали интересы многих групп в Северной Америке. Братья Бенты содействовали налетам команчей на мексиканские поселения так же, как Холланд Коффи, кто «советовал им ходить внутрь и убивать мексиканцев, а затем приводить к нему их лошадей и мулов».

В конце 1830-х годов утвердилось общее убеждение, что «предприимчивые (американские) капиталисты создали торговые посты на границе между команчами и Техасом, чтобы собирать громадную добычу, которую команчи – сами богатые, а также самые мощные из самых диких народов Северной Америки – тащат из северной Мексики». Власти Техаса предоставляли свободный проход военным отрядам команчей через свою территорию в надежде перенаправить налеты в Мексику, и даже снабжали перемещающиеся на юг отряды команчей говядиной и другими продуктами питания. В середине 1840-х годов этот порядок настолько закрепился, что вождь Пахаиуко (Влюбчивый Человек) мог попросить техасских рейнджеров сопровождать его военный отряд «на войну против мексиканцев».

Представители Новой Мексики как обычно закрывали глаза на то, что ее жители торгуют лошадями и мулами, похищенными из других мексиканских провинций, а некоторые новомексиканцы, по слухам, даже присоединялись к военным отрядам команчей в их походах на юг от Рио-Гранде. С точки зрения Чиуауа, Коауилы, Нового Леона и Тамаулипаса казалось, что порочная североамериканская коалиция индейцев, американцев и новомексиканцев была создана для эксплуатации и ослабления северной Мексики.

Рейдерство команчей на севере Мексике разрослось до самой настоящей индустрии. В 1830-х годах, единственный путь через Техас развился в сеть хорошо проторенных военных трактов. Тропы начинались в сегодняшнем Биг-Спринг – бассейне артезианской воды около истоков реки Колорадо, – который служил плацдармом для собиравшихся там весной со всей Команчерии военных отрядов команчей и кайова, где они давали отдых и питье своим лошадям перед отправкой на юг. От Биг-Спринг налетчики ехали на юг по двум главным магистралям. Эти две магистрали раздваивались на четыре тракта около Рио-Гранде, которые погружались глубоко в Мексику, охватывая основные города и военные посты. От основных ответвлений отходили многочисленные боковые линии, которые опутывали паутиной большую часть северной Мексики, позволяя команчам приспосабливаться к изменениям в погоде, наличии дичи и конкурентам апачам. Вдоль и вокруг трактов, команчам были известны все многочисленные водоемы, наблюдательные пункты, полустанки и важнейшие места разбивки лагерей с зимним подножным кормом.

Оказавшись южнее Рио-Гранде, военные отряды команчей часто располагались лагерями и встречались в назначенном месте в Больсон-де-Мапими – малонаселенном пустынном плато, которое приютилось среди зубчатых горных цепей и лесных сьерр на юго-востоке Чиуауа, западе Коауилы и севере Дуранго. Больсон был легкодоступен с западного и центрального тракта, и предоставлял команчам и их табунам и стадам убежище с мягкой погодой, естественными водными источниками, прозрачными стремнинами, сезонными озерами и скальными защитными укрепления для их лагерей. Начиная с 1830-х годов налеты в Мексику стали приобретать форму сезонных миграций. Военные отряды команчей начали привозить с собой целые семейства и продлевать их временное пребывание до нескольких сезонов, тем самым, преобразовывая прежде заброшенный Больсон в постоянную, обеспечивающую себя поселенческую колонию. Как и в собственно Команчерии, команчи проводили здесь время в охоте на местную дичь, в сборе дикой растительной пищи, в рождении и воспитании детей, и, подобно южным равнинам, Больсон был усеян крупными, медленно мигрирующими, ранчериями команчей, которые облицовывали потоки и речные долины огромными лошадиными табунами. Команчи обносили валами их любимые места разбивки лагерей, или брустверами, как в Лагуна-дель-Жако, и их большие стада лошадей и мулов протоптали широкие дороги в сельской местности. Случайным американским и мексиканским визитерам регион внушал жуткое ощущение этим колонизированным пейзажем. Один наблюдатель писал: «Осенью и зимой их дом находится в Больсон-де-Мапими – обширном бассейне, который с западной своей стороны закрыт высокими горами. Здесь они наслаждаются беспрерывным владением широко простирающейся страной, откуда они совершают вылазки в самое сердце Мексики».

Больсон превратился в поселенческую колонию и район сосредоточения военных сил – гнездо, из которого военные отряды команчей веером рассыпались в западном, восточном и южном направлениях, тем самым, начиная свои широкомасштабные кампании по всей северной Мексике. Иногда небольшими партиями, а иногда крупными военными отрядами, они перемещались от одной цели к другой – существующих за счет земли, и теперь отданных на разграбление поселения-ранчо, асьенды, деревни, города и шахтерские поселки. Они угоняли огромные табуны лошадей и мулов, захватывали женщин и лошадей, а также забивали крупный рогатый скот, свиней, овец и коз. Подавляя на корню любое сопротивление, они на месте убивали взрослых мужчин, уничтожали продовольственные запасы, сжигали дома и вырезали животных, которых не могли забрать или они им не были нужны. Как только военные отряды скапливали достаточно добычи, они возвращались на зиму в Больсон, где дожидались всходов травы вдоль их трактов, чтобы было чем прокормить на обратном пути домой их огромные стада.

Такие вылазки тщательно планировались и организовывались. В 1847 году вождь Потсанакуахип ошеломил чиновника индейского департамента США объяснением, как он собирается перемещать свою группу к городу Паррас, штат Чиуауа, а также подробно описал деревни, которые он должен атаковать на обратном пути. Несколько мексиканских наблюдателей отметили, что военные отряды команчей, перемещавшиеся, казалось бы, в хаотичном порядке, на самом деле являлись «крайне дисциплинированными соединениями, организованными под «генералами» и «капитанами», которые осуществляют полное руководство над своими последователями в течение всей кампании». Берландье писал: «Когда марш происходит в боевом порядке, разведчики и шпионы едут в голове, затем впереди его людей едет вождь, а женщины и дети остаются позади всех. Если во время перехода враги неожиданно атакуют лагерь, женщины защищают свой молодняк, если необходимо, то с луками и ножами, сражаясь до смерти, если они не могут спастись бегством. Боевые кони никогда не ездят по тропе, за исключением случаев сближения с врагами. Каждый воин команчей имеет для перемещения по тропе три или четыре лошади». Когда команчей атаковали на тропе, воины часто рассеивались, чтобы запутать преследователей, затем растворялись в бесчисленных каньонах Сьерра-Мадре, и позже воссоединялись в Больсон-де-Мапими. Если военные отряды сталкивались с превосходящими силами, и не могли бежать, то использовали пленников, чтобы вести переговоры о безопасном проходе в Команчерию.

Рейдовая деятельность была очень прибыльной. Несмотря на то, что апачи десятилетиями грабили северную Мексику, многие области не сильно пострадали, и теперь представляли собой, в основном, почти нетронутые цели для военных партий команчей. Например, за девять дней января 1835 года команчи похитили две тысячи лошадей из города Чиуауа и его окрестностей, а в июне, после нескольких весенних атак, несколько сот воинов команчей разорили Ранчо-де-Лас-Анимас, около Парраля: сожгли несколько построек, уничтожили бункеры с продовольственными запасами и увезли в неволю 39 человек. За пять месяцев этого года восточная часть Чиуауа потеряла в налетах несколько тысяч лошадей, и сотни людей были захвачены в плен. Губернатор Чиуауа поднял тысячу своих добровольцев для преследования налетчиков, но успеха это не имело. То же самое, - как последствие революции в Техасе, - происходило на севере Нового Леона и Тамаулипаса. Поскольку мексиканские войска были заняты техасскими мятежниками, команчи, как следует из следующего сообщения, "...безнаказанно обрушили шквал рейдов.... они выгребли всех лошадей и мулов из городов Ларедо и Матамарос, захватили много пленников, выжгли поселения и поля, вырезали целые стада крупного рогатого скота, овец и коз; они выгнали жителей из новых мексиканских ранчо, недавно построенных в стратегически важной полосе между Рио-Гранде и рекой Нуэсес, на которую претензии предъявляли как Мексика, так и Техас". Атаки продолжались вплоть до самого конца 1830-х годов, и к 1841 году деревни низовья Рио-Гранде были низведены к «печальному и позорному состоянию».

В конце 1830-х рейдерство стало большим бизнесом по всему северу Мексики. Согласно одному сообщению, только штат Коауила потерял около 35000 голов домашнего скота между 1835 и 1845 годами, почти четыреста человек были увезены в неволю и почти тысяча двести погибли, защищая свои жизни и собственность. Другое сообщение, от 1841 года, утверждает, что военный отряд команчей, численностью от двухсот до трехсот воинов, направился на север, к Рио-Гранде, с восемнадцатью тысячами голов домашнего скота, оставив позади себя триста мертвых жителей. Возможно, это преувеличение, но, согласно еще одному сообщению, команчи часто возвращались из Мексики с огромными стадами, которые почти невозможно было сосчитать.

Хорсшу-Кроссинг (переправа Подкова) на реке Пекос являлась любимым местом отдыха возвращавшихся домой военных отрядов команчей, и всё здесь было устлано скелетами лошадей и мулов. Измученные долгим переходом, не получающие должной заботы со стороны немногочисленных пастухов, животные бесконтрольно насыщали свою жажду и затем умирали сотнями.

Являясь вовсе не пассивными жертвами, мексиканские «фронтерисос» (пограничники) сражались отчаянно – как с оружием в руках, так и без него – защищая свои жизни и собственность. Власти на местах отвергали абсолютно нереальные стремления федеральных политиканов в отношении включения команчей в общее мексиканское семейство, считая их чужеродными, «животными варварами», которые должны быть стерты с лица земли во имя цивилизации, религии и национальной чести. Богатые северяне превращали свои асьенды в настоящие крепости, и организовывали частные мини-армии; локальная милиция патрулировала дороги и пределы городов, а войска провинций ставили засады на тропах команчей, порой нанося им тяжелые убытки. Например, только в 1844 году команчи потеряли около 150 воинов в четырех отдельных столкновениях с мексиканскими войсками.

В то время как власти отдельных департаментов трудились во благо местной самообороны, федеральное правительство пыталось разработать более широкие стратегические планы. Город Мехико назначил трех главнокомандующих генералов для координирования защитных действий в северной Мексике, а также послал армейское подразделение в Накогдочес, чтобы выгнать оттуда американских торговцев, чьи товары разжигали страсть команчей к налетам в Мексику. Также национальное правительство предложило небольшие земельные гранты и налоговые льготы для тех граждан-солдат, которые проявят отвагу в бою, и попыталось завербовать липан для борьбы с команчами. В 1843 году Санта Анна даже пригласил в Мексику иезуитов, чтобы они восстановили миссии по всей северной границе и оказали цивилизующее влияние на индейских мародеров.

Лавинообразное расширение команчей вниз за Рио-Гранде зеркально отобразило слабость Мексики. Несмотря на все их творческие контрмеры, мексиканцы часто были просто бессильны против партизанской тактики команчей. В основной своей массе фермы, ранчо и деревни в северной Мексике были небольшими, изолированными и плохо вооруженными – сидящими утками для очень мобильных, хорошо организованных, конных налетчиков. Большие асьенды были очень уязвимы из-за своих огромных размеров, что сильно затрудняло защиту от молниеносного нападения. Асьенда-де-Ла-Энкарнасьон, на юге Коауилы, потеряла шестьсот лошадей и мулов между 1840 и 1845 годами, а хорошо укрепленное ранчо Ла-Зарка, на севере Дуранго, лишилось шестисот лошадей только в марте 1844 года. Пограничные укрепления по всей северной Мексике находились в жалком состоянии. Подразделения добровольцев крайне нуждались в еде, обмундировании и руководстве; они страдали от недисциплинированности, хронической нехватки лошадей, ружей и боеприпасов. Устаревшая система пресидио – пережиток испанской эпохи – разрушалась, подрывая преимущественное право города Мехико на укрепление сердцевины нации в ущерб внешним границам. Популярность армейской службы на севере катастрофически упала, что вынудило заполнять гарнизоны пресидий осужденными и бродягами. Локальные чиновники умоляли город Мехико восстановить гарнизонную систему и присылать на север больше солдат, лошадей и оружия, но хронически несостоятельное федеральное правительство медлило с реагированием. Результатом этого федерального невнимания были сострадательные изображения пеших «фронтерисос», отправлявшихся сражаться против хорошо вооруженных военных отрядов команчей лишь с луками и стрелами, пращами и камнями.

С военной точки зрения большая часть отдаленного мексиканского севера оставалась открытой областью для команчей. Джозия Грэгг, кто язвительно отзывался о военном мастерстве мексиканцев, отметил, что мексиканские войска нерешительно вступали в борьбу с мобильными и лучше вооруженными команчами, и что преследование иногда представляло собой только их выход на окраину поселения. Он писал: «Согласно достоверной информации, однажды, во время одного из этих «смелых преследований», команчи остановились в окрестностях деревни на Рио-Кончо, пустили своих лошадей пастись, а сами удобно расположились для сиесты – желая, как казалось, встретиться лицом к лицу с преследователями. Но день завершился, и им пришлось уехать, так и не насладившись этим удовольствием». Современники считали, что команчи не подвергают северную Мексику сплошному уничтожению только из-за того, что та обеспечивает их лошадьми.

Таким образом, руководствуясь только отчаянием, Сонора, Чиуауа и Дуранго приняли законы об оплате индейских скальпов. Законы предусматривали щедрые платежи, - от 25 до сотни песо, в зависимости от пола и возраста жертвы, и разрешали победителям оставлять себе добычу, взятую у убитых индейцев. Власти штатов с таким усердием заключали контракты с иностранцами на убийство индейских налетчиков, что в конце 1830-х годов оплачиваемые правительством скальповые войны бушевали по всей северной Мексике. Город Мехико осудил оплату за скальп, как бесчеловечную, отвратительную меру, однако оказался бессилен в том, - или, возможно, не желал этого, - чтобы остановить эту практику. Скальповые войны сильно проредили апачей, которые, в отличие от команчей, не могли уклоняться от наемников скальпирующих команд, и сбегать от них далеко на север. Джеймс Киркер – самый известный солдат удачи – сфокусировал свою деятельность почти исключительно на апачах, доставив к 1847 году властям Чиуауа почти пятьсот их скальпов, но лучше вооруженных и мобильных команчей он почти всегда обходил стороной. В действительности, когда в конце 1830-х оплата скальпов стала укоренившейся практикой, команчи тоже подключились к охоте на апачей ради стандартной премии за макушку с ухом с обеих ее сторон.

Примечание (А.К.)

Киркер часто добывал скальпы с голов мирных крестьян, которых был призван защищать. Поэтому неизвестно, сколько он в действительности добыл скальпов апачей.

Единственным жизнеспособным путем в отражении команчей, чьи действия в северной Мексике равнозначны имперскому расширению, были скоординированные между штатами военные кампании, нацеливающиеся на ранчерии команчей в Мексике, ну и в Команчерии, естественно. Однако национальные политики, несмотря на вал горьких, отчаянных сообщений с севера, отказывались рассматривать вторжение команчей как угрозу режиму. Опасаясь, что США и Великобритания питают планы по вторжению в Мексику и ее захвату, они смотрели на индейскую атаку как на локальную проблему, которую можно решать на местах. Город Мехико понуждал «фронтерисос» самим заниматься своей обороной, и лишь иногда делал попытки вступления в конфликт с команчами единым фронтом. Наиболее амбициозные меры в этом отношении генералы Аристы в 1841 году, в виде плана по грандиозному вторжению в Команчерию, особенно отчетливо выявили тщетность таких потуг. Кампания так и не состоялась, во многом из-за того, что губернатор Новой Мексики Мануэль Армихо, опасаясь возмездия команчей, отказался принять в ней участие. Федеральное правительство ни выговорило Армихо, ни удалило его. Фактически, оно не только свалило бремя решения индейской проблемы на локальный уровень, но также затрудняло, даже если и неумышленно, попытки властей на местах организовать эффективную оборону. Многие общества «фронтерисос» объединяли свои скудные ресурсы для совместной защиты и карательных действий, а меры федералов только наносили вред такой политике. Северные деревни в Тамаулипасе экспериментировали с коллективными кампаниями в начале 1830-х годов, но после техасской революции делать это стало очень трудно. Например, в конце 1830-х власти Матамароса горько жаловались, что город поставляет так много лошадей, волов, повозок и слуг для кампаний против мятежников Техаса, что его жителям затруднительно просто существовать, не говоря уж об обороне от индейцев. Подобные разногласия над военными приоритетами порой происходили и внутри штатов. В 1841 году деревни северного Тамаулипаса попросили штатное законодательное собрание освободить своих жителей от воинской повинности на землях, на которых они формировали фронт против атак команчей. Правительство штата не только отклонило их апелляцию, но и отказало в предоставлении любой помощи для борьбы с индейцами, что вызвало глубокое негодование в пограничных поселениях, находившихся под тяжелым прессом индейских атак.

Когда стало ясно, что федеральное правительство не может или не хочет предложить исчерпывающее решение индейской проблемы, северные департаменты начали вести независимую политику. Они пытались отразить агрессию команчей любыми путями, что часто означало принятие стратегии, которая просто отклоняла насилие. Прецедент этому был создан в Новой Мексике в начале 1820-х годов, когда она начала приобретать мир с команчами через торговлю и раздачу подарков, а вскоре и другие департаменты включились в этот процесс. В 1824 году Пресидио-дель-Рио-Гранде в Коауиле начало собирать продовольственные товары в окрестных поселениях, чтобы умиротворить военные отряды команчей, которые приступили к захвату северной Мексики. Эти меры обеспечили защиту северу Коауилы, но перенацелили налеты команчей на соседний департамент Чиуауа, что запустило цепную реакцию, которая, в конечном счете, почти уничтожила эту провинцию. К 1826 году рейдерство взяло тяжелую плату с северных районов Чиуауа, что побудило главнокомандующего генерала Гаспара Очоа пригласить вождей команчей Паруакуита и Кордеро на мирные переговоры в город Чиуауа. Очоа предложил им достичь согласия «в завершении ужасов войны на огромном просторе наших границ», и Паруакуита с Кордеро приняли это. В отчаянном стремлении защитить измученную провинцию, Очоа пообещал команчам ежегодную раздачу даров в Санта-Фе и Сан-Антонио и попросил их, чтобы в дальнейшем, перед вступлением в Чиуауа, они получали паспорта. Однако меры Очоа неблагоприятно сказались на Коауиле и Техасе, чьи жители существовали за счет товаров, украденных в Чиуауа. Представители Техаса пытались задушить контрабандную торговлю запретом на покупку у команчей клейменого домашнего скота, но при этом иногда сами занимались незаконным оборотом. Делая так, они утверждали, что команчи не продают, а «возвращают чиуауанскую добычу, и поэтому заслуживают вознаграждение подарками за их доброту».

Перемещение Коауилы в сферу деятельности команчей полностью произошло в 1830 году, когда город Салтильо (столица штата) начал выплачивать дань военным отрядам команчей деньгами, едой, одеждой и табаком. Подобно Санта-Фе и Сан-Антонио до этого, Салтильо решил покупать мир у команчей, чтобы избежать насилия. В 1834 году Чиуауа, наконец, примкнул к Новой Мексике, Техасу и Коауиле в сотрудничестве с врагом с подчиненного положения. Власти штата подписали договор с команчами в Эль-Пасо и пообещали им военную помощь против апачей в надежде отвести от себя насилие. Попытка была успешна лишь частично. Команчи запустили рейдовую войну против апачей мескалеро и койотеро на северо-западе Чиуауа, тем самым, предоставив передышку мексиканским поселенцам региона, но переместили свои налеты в центральные и южные районы Чиуауа.

Независимость Техаса в 1836 году изменила геостратегическую ситуацию, в которой действовала северная Мексика, но это не изменило политику команчей, которые остались погруженными в корыстолюбие. Сразу после революции в Техасе власти Коауилы подписали еще два договора с команчами в надежде повернуть их военный потенциал против мятежной республики. Первый договор, в 1838 году, определил деревню Нава в качестве торгового центра, и второй, спустя пять лет, открыл команчам для торговли Агуаверде в Коауиле и Ларедо на севере Тамаулипаса. Также команчи получили дополнительные охотничьи привилегии в Коауиле. Тем не менее, вопреки мексиканским проектам, договоры и уступки перенацелили военные действия команчей не на север, в Техас, а на юг, в центральную Мексику. Команчи расширили свою рейдовую деятельность на юг Коауилы, Дуранго и Сакатекаса, возвращаясь оттуда с похищенным скотом в Наву, Агуаверде и Ларедо. Осенью 1844 года налеты стали такими серьезными, что генерал Ариста ввел смертную казнь за торговлю с команчами. Некоторые общества «фронтерисос» подчинились закону, и, тем самым, сами на себя навлекли ответные меры команчей: в конце 1845 года вождь Санта Анна объяснял чиновникам в Техасе, что причиной войны с Мексикой являются «испанцы (мексиканцы), нарушившие договор, которые был заключены несколько лет назад».

Команчи атаковали северную Мексику почти столетие, и в середине 1840-х их налеты достигли высшей точки накала. Не случайно эти годы стали также венцом их равнинной – базировавшейся на торговле – империи. Восточные команчи включили в свою торговую сеть несколько племен с Индейской территории, удаленных с востока, запустили выгодное коммерческое партнерство с осейджами и одобрили постройку англо-американских факторий на своих границах. Западные команчи заключили мир и открыли торговлю с шайенами и арапахо, погрузившись в крупномасштабный обмен в форте Бента, и преобразовали торговлю команчеро в основное коммерческое предприятие. Все эти биржевые цепи покоились на лошадях и мулах, стимулируя почти ненасытный спрос на украденный мексиканский скот. Капитан Марси писал: «Почти все эти купленные животные похищены у мексиканцев, кроме того, этом перемещение множества животных на некоторое расстояние приводит к огромному количеству смертей среди них. Все торговцы, несомненно, заинтересованы в разрастании ограблений». Кроме того, торговый бум на равнинах совпал с умиротворением отношений между команчами и Техасом, что отвлекло индейцев от скотокрадства в Республике Одинокой Звезды и высвободило их мужчин и ресурсы для отдаленного рейдерства южнее Рио-Гранде. Результатом стала непрерывная и разрушительная война на севере Мексики. Начиная с 1840 года, команчи, вместе с их союзниками кайова, ежегодно посылали несколько основных экспедиций на юг от Рио-Гранде. Эти кампании были значительно масштабней, чем в предыдущие годы, и обычно включали в себя от двухсот воинов до тысячи человек. Огромные военные отряды охватывали своими действиями территории намного обширнее, чем когда-либо раньше, поражая Корпус-Кристи, расположенный примерно в полутора сотнях милях севернее Рио-Гранде, и затем проникая глубоко на юг в Дуранго, Сакатекас, Сан-Луис-Потоси и Халиско, где они вступали в новый для себя мир джунглей и высоких сьерр (горных цепей). Возможно, первые экспедиции на юг были особенно разрушительны: осень 1840 года видела около трехсот мексиканских смертей.

Примечание (А.К.)

Американский историк Ральф Смит писал, что осенью 1840-го года военные отряды команчей "убили 700 человек в Коауиле, и почти столько же в Новом Леоне", со слов "Капитана Флэкка" или "Рейнджера". Это был псевдоним британского авантюриста, известного своими полевыми исследованиями в Техасе, Луизиане и Мексике в описываемый период времени. По официальным данным, было убито примерно 300 человек.

После таких грандиозных демонстраций силы, установилась гнетущая рутина дней. Существенно удлинив свои рейдовые магистрали, команчи полностью перешли на жизнь за счет противника, вырезая его скот и овец, атакуя обозы и коммерческие караваны, загруженные товарами и рудой. Их глубокие, петлеобразные маневры обрезали жизненно необходимые линии связи и торговли; подвергали опасности шахтерские города в Дуранго, Сакатекасе и Сан-Луис-Потоси; и разоряли сельскую местность до такой степени, что обработка полей становилась очень затруднительной. Общества с севера Нового Леона до юга Дуранго трудились только ради обеспечения своего прожиточного минимума, а порой и этого не могли достичь. Команчи теперь пользовались северной Мексикой и невероятно богатыми ранчо так, как будто это были их собственные склады для товаров. В 1846 году торговец с Миссури Джеймс Джозия Уэбб наблюдал, как они собрали в огромное стадо 25000 голов домашнего скота в городе Дуранго, «угрожая и набрасываясь на солдат, которые оставались за своими баррикадами». Джордж Ракстон, английский исследователь и писатель-путешественник, большинство своей информации получавший от мексиканцев, сообщил, что военные отряды команчей «перемещаются через семь штатов, фактически не встречая сопротивления мексиканцев». Путешествуя по заброшенным дорогам, «заросшими травой и окруженными бесконечной пустынной границей – районы, которые ежегодно опустошаются команчами», он задался вопросом: "Невозможно поверить, но никакие меры не приняты для защиты страны от этих вторжений, которые не являются для жителей внезапными и не застают их врасплох, а происходят в определенные и регулярные сезоны и от известных точек. Конечно, войска, условно говоря, контролируют индейцев, но очень редко при этом нападают на них, хотя команчи дают для этого возможность». Если Ракстону и не хватало ответов, то только потому, что он не мог видеть большего изображения: команчи превратили большую часть Мексики в полуколониальный приросток к Команчерии, откуда они могли добывать для себя ресурсы с небольшими затратами. Американский торговец и исследователь Джозия Грэгг писал: «За чертой ближайших окраин городов, вся страна от Новой Мексики до границ Дуранго почти полностью обезлюжена. Большинство асьенд и ранчо покинуто, а люди в основном ограничены в городах и крупных поселках». Другое сообщение утверждает, что военные отряды команчей захватили Дуранго «по всем его границам, низведя его жителей к самому наихудшему и плачевному состоянию». В Коауиле, в 1841 году, только Салтильо и его окрестности потеряли 1149 лошадей, 1062 головы крупного рогатого скота и 46 человек, увезенных в неволю, а правительство Чиуауа стенало по поводу того, - имея в виду команчей, - что «мы ездим по дорогам, сообразуясь с их прихотью; мы возделываем землю, где они хотят, и в том объеме, в котором они хотят; мы умеренно пользуемся вещами, которые они нам оставили до момента, когда они возбудят их аппетит, чтобы забрать их себе; и мы занимаем землю, пока дикари позволяют нам это». Все основные дороги в Чиуауа стали индейскими грабительскими трактами, торговля была парализована и шахты не работали. В 1846 Ракстон написал: «Команчи теперь, полностью наводнив департаменты Дуранго и Чиуауа, обрезали всю связь и нанесли поражения в двух генеральных сражениях регулярным войскам, посланным против них. Свыше десяти тысяч лошадей и мулов уже угнаны (между осенью 1845 года и осенью 1846), и едва ли есть асьенда и ранчо на границе, избежавшая их визита, и везде есть убитые и захваченные люди. По дорогам невозможно ездить, всё движение остановлено, ранчо забаррикадированы, и жители напуганы до такой степени, что не осмеливаются даже выходить за двери. Почтовые этапы и экспрессы ездят только по ночам, избегая при этом дорог, и разведывательные вылазки ежедневно приводят к бойням и разорениям». Когда, наконец, военные отряды команчей поворачивали домой с караванами пленников, лошадей и мулов, те же военные тракты, что привели их на юг, теперь служили им в качестве коммерческих маршрутов. Они время от времени останавливались в мексиканских городах, ранчо и пресидиях на севере Коауилы, Чиуауа и на юге Новой Мексики, чтобы мирно обменивать свежую мексиканскую добычу на еду, ружья и промышленные товары. После пересечения Чиуауа, юга Новой Мексики и юга Техаса, они также продавали украденный домашний скот американским торговым и оружейным контрабандистам, которые выдвигались на юг из Санта-Фе, Эль-Пасо, Сан-Антонио и Голиада, чтобы подключиться к огромному, движущемуся на север потоку богатств из Мексики. Десятилетия рейдерства команчей в Техасе и на севере Мексики, - с конца 1820-х годов совместно с растущими ограблениями со стороны апачей в Соноре, Чиуауа и Дуранго, - имело для западного полушария, далеко идущие последствия. Разрастающееся насилие сильно ослабило Мексику в критические годы ее истории, когда на ее границах росло давление со стороны США. Для зарождающейся республики последствия этого были катастрофическими: между 1835 и 1848 годами Мексика уступила Соединенным Штатам больше половины своей территории. Историки обычно объясняют капитуляцию Мексики подавляющим материальным и военным превосходством США, но при этом они упускают важнейший момент: индейская экспансия, которая вымостила дорогу для англо-американцев. Включению Юго-запада в США в значительной мере способствовало то, что команчи и апачи дестабилизировали север Мексики. Апачи опустошили обширные северо-западные районы Мексики, но команчи оставили самый глубокий отпечаток. На каждом своем основном этапе расширения, Соединенные Штаты Америки поглощали земли, которые были готовы отдаться в руки команчей, однако те не были заинтересованы в прямом политическом контроле над иностранными территориями.

После техасской революции, город Мехико отказался принять потерю Техаса и считал этот департамент мексиканским, но находящимся под временным управлением правительства мятежников. Однако, подобно тому, как угроза со стороны команчей подтолкнула Техас к открытию своей границы для иммиграции из США, тем самым, ставя доминирование американцев выше независимости, насилие со стороны команчей блокировало все попытки Мексики по возвращению своего потерянного доминиона. Мексика несколько раз пыталась отвоевать Техас, но суматошное рейдерство команчей в пограничных штатах – Коауила, Новый Леон и Тамаулипас, и особенно в оспариваемой области реки Нуэсес – не позволяло мексиканской армии организовывать длительные кампании. Представители Республики Техас, прекрасно осведомленные о таком положении дел, предложили команчам прохождение на юг их военных отрядов по их желанию. Насилие команчей также сорвало планы Мексики по отвоеванию Техаса изнутри. Жители деревень, расположенных вдоль Рио-Гранде, всё больше и больше отчуждались от центрального правительства, так как оно не защищало их от вторжений команчей, и неоднократно отказывалось предоставлять людей, лошадей и еду для федеральных операций. Кроме того, в конце 1839 года, одновременно с мексиканской попыткой запустить кампанию в Техасе, Антонио Каналес, командир федералистских сил в Тамаулипасе, спровоцировал антицентралистский мятеж с целью создания независимой пограничной республики, в которую должны были войти Тамаулипас, Новый Леон, Коауила и южный Техас. Этот план получил широкую поддержку среди озлобленных «фронтерисос», и войскам централистов не удавалось справиться с мятежниками до весны 1840 года. Мексиканская армия вынуждена была вести войну на отвоевание Техаса из опустошенной и мятежной военной зоны – попытка, обреченная на провал с самого начала.

Связь между силовой политикой команчей и расширением США достигла наивысшей своей точки в американо-мексиканской войне, - войне настолько односторонней, что Улисс Грант охарактеризовал ее, как самую несправедливую из когда-либо ведшихся более сильной страной против более слабой. Откровенное утверждение Гранта означает признание шаткого дисбаланса между двумя республиками – войны, в которой быстро развивающаяся индустриальная страна с населением почти в 18 миллионов человек была противопоставлена молодому аграрному государству, которое хронически страдало от внутренней политической нестабильности и имело хрупкую локальную экономику. Но в действительности, основная причина заключалась в том, что команчи до крайности усугубили почти все слабости Мексики своей силовой политикой вдоль Рио-Гранде и в ее низовье. Когда американские войска в 1846 году пересекали эту реку в южном направлении, они делали это параллельно с воинами команчей, которые совершали там налеты в течение десятилетий, срывая мексиканский проект укрепления государственности на севере страны и ненамеренно подготавливая почву для американского вторжения. Современные историки в подавляющем большинстве стараются обходить стороной эту тему, но современники той войны так не делали. Например, в 1848 году, правительство Чиуауа объясняло поражение Мексики тем, что половина страны на протяжении длительного времени разоряется индейскими военными отрядами. С насмешкой говорилось: «Эта грабительская пустошь - самая подобающая арена для США, чтобы показать свою силу». В то время как американцы презирали мексиканцев за их подчинение правилам дикарей, их собственная, самозваная, цивилизующая кампания в Мексике была тесно увязана с силовой политикой команчей. С началом войны весной 1846 года, основные военные подвижки Мексики были направлены не на выстраивание обороны против нападения США, а на неудачную, в итоге, попытку создать линию крепостей от Матамароса до Эль-Пасо с целью сдерживания вторжений команчей. При этом надо также учитывать то, что осенью 1845 года команчи провели серию разрушительных налетов вглубь Дуранго и Сакатекаса, вынуждая мексиканские силы поворачиваться к центральной части государства вместо того, чтобы концентрироваться на его границах. Различие военных возможностей США и Мексики отчетливо проявилось в марте 1846 года, когда генерал Закари Тейлор привел американские войска из Корпус-Кристи на северный берег Рио-Гранде и утвердил американский суверенитет над оспоренной областью реки Нуэсес. Мексика яростно протестовала против этого, доказывая, что армия Тейлора вступила на мексиканскую землю, когда пересекла Нуэсес, однако выше Рио-Гранде на тот момент уже не было значимого следа мексиканского присутствия, чтобы поддержать физически эту претензию. Тейлор шагнул в зону безвластия, созданную команчами, и Мексике пришлось встречать армию США не на Нуэсес, а среди уязвимых гражданских поселений вдоль Рио-Гранде. Когда войска США углубились дальше в северную Мексику летом и осенью 1846 года, они вступили в пояс, раздробленный индейской мощью. Армия США маршировала на юг вдоль замусоренных трупами дорог, перемещалась через призрачный пейзаж разрушенных деревень, зарастающих полей, безлошадных коралей и запущенных стад крупного рогатого скота. Она столкнулась с мексиканской кавалерией, которая, согласно следующему сообщению, сидела на «жалких, полуголодных лошадях, и мексиканские солдаты не имеют даже лошадей и мулов, чтобы перемещать обозы и артиллерию». Несколько пресидий, рассеянных по этой пустоши, почти не функционировали без поддержки федеральных властей. Их неуспех по обузданию индейских вторжений уменьшил интерес города Мехико к ним, как к опорным пунктам обороны, следовательно, моральное состояние солдат было ужасным, они были подавлены жалкими условиями существования, нехваткой продовольствия, низкой зарплатой и смертельным ужасом в ожидании атак команчей. Двести солдат Пресидио-дель-Рио-Гранде отступили в город Монклова без сопротивления, позволив войскам США беспрепятственно пересечь Рио-Гранде возле Игл-Пасс – ключевой вход команчей в Мексику. Это выглядело так, как будто северная Мексика на момент вторжения США уже потерпела поражение. Если и был крах Мексики в 1847 году полным и быстрым, то только из-за того, что нация вынуждена была сражаться против двух вторгнувшихся сил одновременно.

Силовая политика команчей не только сделала Мексику уязвимой перед вторжением США с военной и материальной точек зрения, она также подготовила почву для захвата в политическом и психологическом планах. Несколько десятилетий неослабевающей эксплуатации и манипулирования со стороны команчей очень сильно ослабили северные департаменты, и Мехико, к тому же, не уделял должной заботы и внимания им. Накануне американского вторжения, мексиканский север был дестабилизирован, истощен и почти никак не реагировал на распоряжения центрального правительства, которое отказывалось приравнивать рейды команчей к национальному кризису, что требовало бы и ответа на общегосударственном уровне. Разорванный войной мексиканский север, был также разделен политически, и до такой степени, что напрашивается вопрос – может, Мексика в целом стала просто скоплением полуавтономных провинций? Большинство северных провинций совсем немного были посвящены в политику, исходящую из отдаленного, беззаботного города Мехико, и затаили друг против друга глубокую антипатию. Этот антагонизм сформировался в течение продолжительных десятилетий насилия со стороны команчей, когда большинство провинций следовали своим корыстным интересам, что часто приводило к уничтожению или разорению пограничных обществ. Сами команчи были хорошо осведомлены об этих обстоятельствах: американский пленник команчей сообщил, что его хозяева при планировании крупномасштабного вторжения в Мексику в конце 1830-х годов ожидали присоединения к ним множества мексиканцев, настроенных против правительства. Всё это разъедало и без того хрупкое понятие общей идентичности, причем до такой степени, что не было ничего необычного в нескрываемой радости высокопоставленных должностных лиц, когда военные отряды команчей покидали их департамент и отъезжали в соседние. К 1846 году Мексика представляла собой скопление разъединенных сообществ с двойственными идентичностями и лояльностями. Поэтому неудивительно, что войска США в своем марше на юг встретили слабое сопротивление на местах. Привыкшие за десятилетия команчского насилия приспосабливаться ради самосохранения, многие общества мексиканского севера стали с самого начала сотрудничать с американскими захватчиками. Они продавали солдатам США еду, предоставляли им землю для лагерей и их люди служили им проводниками. Мексиканская армия свирепо сражалась в Ресаке-де-Ла-Пальма и Буэна-Висте, но Монклова, Матамарос, Паррас, Миер, Камарго и Санта-Фе сдались без боя. В оккупированном Матамаросе офицеры армии США ужинали в домах мексиканцев среднего сословия, а американские солдаты брали у горожан уроки испанского языка. Мексиканские власти в Рейносе и Миере, в низовье Рио-Гранде, просили генерала Тейлора послать войска для защиты их поселений от налетчиков команчей, а в Чиуауа генерал Уильям Уорт отправил драгун защищать деревни от команчских ограблений. В Тамаулипасе войска США встретились с Антонио Каналесом, кто еще пытался создать на северо-востоке Мексики независимую республику, тем самым, препятствуя мексиканским военным усилиям. В основе братания мексиканских северных мятежников с захватчиками лежала страшная обида на федеральное правительство, которое оказалось неспособным, а на севере, кажется, несклонным, инвестировать финансы в укрепление границы для защиты от индейских вторжений. Они восприняли бурный рост могущества команчей как следствие безразличия к этому со стороны города Мехико, - так оно и было, на самом деле. Режим централистов, который взял власть в 1835 году, никогда всерьез не рассматривал индейскую угрозу. Более того, он сократил вооруженные силы и милицейские подразделения, чтобы ослабить мощь штатов, фактически отдав север на произвол индейских налетчиков. Поэтому, когда центральное правительство в 1846 и 1847 годах обратилось к северянам с призывом присоединиться к борьбе против американцев, многие из них отказались это делать.

Осознав это, американские политиканы и командиры сами себя объявили освободителями от гнета команчей. Военный департамент поручил генералу Тейлору зачитывать в завоеванных городах прокламацию – с синхронным переводом на испанский – где ключевым моментом были продолжительные страдания мексиканцев от террора команчей и неудача города Мехико в облегчении их страданий: «Ваша армия и властители выкачивают из людей вопиющим налогообложением, принудительными займами и военными конфискациями те деньги, которые поддерживают власть этих узурпаторов. Разоруженные, вы оставлены без защиты, сделаны легкими жертвами дикарей киманчес (команчи), которые не только уничтожают ваши жизни и собственность, но и увозят в неволю, более ужасную, чем сама смерть, ваших жен и детей. Это ваши военные и властители довели вас до такого прискорбного состояния. Наше желание – видеть, как вы освободитесь от деспотов, чтобы изгонять дикарей киманчес, чтобы не допускать возобновления нападений, и чтобы заставлять их возвращать вам из неволи ваших давно потерянных жен и детей». Уязвляющая упоминаниями униженных женщин и ранящая мужское достоинство, прокламация Тейлора словно эхом отобразила риторику осаженной северной элиты, которая чувствовала себя брошенной и обманутой городом Мехико. В июне 1846 года, не зная о том, что президент США Джеймс Полк уже объявил Мексике войну, Донасиано Вигил, выступая перед ассамблеей Новой Мексики, подробно описал ужасы, которые невнимание города Мехико произвело в северных провинциях: «Я услышал сообщения относительно варварских племен. Множество мексиканских пленников, и особенно молодых мексиканских женщин, удовлетворяют животные желания варварских индейцев, получая при этом жестокое обращение. Эти сообщения заставляют дрожать меня от ужаса. Тем более, когда я думаю над тем, какая судьба будет у многих людей, что дороги мне, если не принять своевременных мер для предотвращения таких унизительных несчастий».

Независимо от того, какое реальное влияние имела прокламация армии США, широкое распространение народные восстания против «нортеамерикано» (североамериканцы, жители США) разразились на севере Мексики только после того, как оккупация стала непреложным фактом, и почти всегда они были спровоцированы перегибами и вмешательством представителей США. Однако освободительная риторика была нацелена не только на мексиканцев. Ее реальной аудиторией, в каком-то смысле, были сами американцы, которых подталкивали к тому, чтобы относиться к войне с расистским предубеждением. Высшие чиновники Соединенных Штатов утверждали, что оправданно и необходимо забрать территорию у нечистокровных и неумелых мексиканцев, которые не только не цивилизуют землю, но и отдали большую ее часть дикарям команчам. Завоевание Мексики, заданное сценарием и убедительно изложенное творцами политики в США, превратилось в идеологический крестовый поход, который должен остановить продвижение дикости, расширить мирные пределы и очистить в расовом отношении оскверненные пейзажи.

Самым заметным событием в войне между США и Мексикой стала не Битва при Буэна-Висте или Битва за город Мехико, а бескровное поглощение Новой Мексики. Когда генерал Стивен Кирни со своей Армией Запада маршировал в Санта-Фе в августе 1846 года, - не встречая сопротивления со стороны губернатора Армихо, кто сбежал в Чиуауа, и 4000 новомексиканских добровольцев немедленно разбежались после его побега, - Новая Мексика была мексиканской провинцией только по названию. Произведенное вскрытие выявило осиротевшую провинцию, брошенную испанцами и забытую мексиканским правительством: «подлющую мачеху по отношению к нам», – как выразился один из жителей. Игнорируемая и изолированная, Новая Мексика, выражаясь образно, повернулась спиной к центральной части Мексики и прижала к груди иностранное богатство и влияние, вступив на путь, который в итоге привел к мирной сдаче Санта-Фе в 1846 году. Однако вопреки общепринятому мнению, отделение Новой Мексики от остальной Мексики не началось в 1821 году, когда она открыла свои границы для американских товаров и рынков; это началось тремя с половиной десятилетиями раньше, в 1786 году, когда Новая Испания оформила обширный дипломатический и коммерческий альянс с команчами. Этот альянс присоединил Новую Мексику к Команчерии посредством тесных политических, экономических и культурных связей, и со временем всё дальше и дальше отдалял ее от других колоний Новой Испании. В то время как Техас увядал в конце эпохи испанского правления, находясь в подчиненном положении у империи команчей, пограничные общества Новой Мексики всё тесней и тесней прижимались к Команчерии. Они подключили свою отсталую экономику к расширенным рыночным сетям команчей, восприняли культурное влияние команчей, занялись бизнесом на украденном команчами из Техаса и Коауилы домашнем скоте, а также решительно отвергали вмешательства в свои отношения с команчами со стороны Мехико и Санта-Фе. В 1821 году Новая Мексика была, безусловно, самой густонаселенной и процветающей североамериканской колонией Испании, и за это она была обязана, в основном, своим особым связям с команчами. Уже в какой-то мере разобщенная с остальной Мексикой к 1821 году, Новая Мексика ускорила свое отчуждение от города Мехико в мексиканскую эпоху, когда она подвергалась давлению и притягивалась не только Команчерией, но и США. Как только команчи начали свое систематическое рейдерство в северной Мексике в середине 1820-х годов, Новая Мексика немедленно повела политику покупки мира для собственной защиты, тем самым, она начала постепенно, но неумолимо, отделять саму себя от остального политического мексиканского тела. В течение 25 лет мексиканского правления, новомексиканцы пускались во все тяжкие, лишь бы защитить свой союз с команчами, и в этом занятии они автоматически отчуждались от других северных мексиканских провинций, которые находились с команчами в состоянии войны. Эта эрозия политических связей шла рука об руку с интенсивной экономической перестройкой, что в Новой Мексике выражалось в виде перемещения коммерческих центров с юга на восток. Рейдерство команчей южнее Рио-Гранде растворило старые экономические коммуникации между городом Мехико и северной границей, что вынудило Новую Мексику обратиться к рынкам и товарам в Команчерии и США. Город Мехико боролся с этим обстоятельством, пытаясь укрепить на северной границе государственность, законность и религиозные традиции, но он так и не смог предложить что-либо действенное против комбинированного гравитационного притяжения Команчерии и США. В середине 1840-х годов, незадолго до начала американо-мексиканской войны, новомексиканцы уже открыто неповиновались центральному правительству, чей проект строительства нации, как они думали, шел вразрез с их экономическими и политическими интересами, которые уже давно надежно прикрепились к производительным силам и богатствам, текущим с востока.

Пекка Хямяляйнен, "Империя Команчей"