Месть команчей

Объяснение их рейдерства.
В начале декабря 1840 года команчские налётчики пересекли Рио-Гранде в Коауиле и погрузились в удивительное путешествие. Мужчины приступили к отслеживанию жертв за рекой Сабинас, почти на границе с Новым Леоном, поражая вдоль пути своего следования поселения Сан-Хуан-де-Сабинас, Соледад, Берротеран (Бертран?), Обальос и другие. Сообщения отчаяния лились из ранчо и городов по мере того, как нападавшие меняли курс направления, быстро продвигаясь верхом на юг. Должностные лица описывали разграбленные дома, и женщин, захваченных в Санта-Гертрудис; испуганные, рыдающие семейства, сгрудившиеся на крышах Сан-Буэнавентуры; индейских врагов, с безумными взорами беспрепятственно рыскающих и визжащих по всей длине улиц Нададорес; пылающие дома в городе после города, и кучи смердящих, зарезанных животных внутри откормочного загона дона Висенте Арреолы.

Собирая по пути следования лошадей, мулов и пленников, налётчики пересекли Коауилу и Сакатекас, и неожиданно возникли на севере Сан-Луис-Потоси, жители которого не видели мужчин подобных этим уже более ста лет. После сожжения Асьенды-де-Саладо, налётчики остановились, повернули своих лошадей назад и начали обратное путешествие на север. Находившиеся в состоянии страха разъяренные должностные лица в Коауиле организовались для их перехвата, самонадеянно направляясь к асьенде Сан-Франциско-де-Лос-Патос, наиболее изобиловавшую и великолепную в Коауиле, располагавшуюся в сорока милях западнее столицы штата города Салтильо. Солдаты и гражданские вытекали из Салтильо и соседних городов, чтобы усилить Патос в ожидании противника. Эти команчи неоднократно сбивали с толку ожидающих их в предвкушении мексиканцев, однако наглость их следующего перемещения оставила даже самых терпеливых сдержанных экспертов с трясущимися от изумления головами. Отказавшись от искушения асьендой, они с ходу атакуют более значительный, как таковой, - сам Салтильо. Из-за большинства своих солдат и вооружённых граждан, скопившихся в Патосе, Салтильо остался лишь с теми вооружёнными людьми, которые теперь находились в шоке от своего неверия в непостижимую смелость налётчиков и сплотились вокруг Дона Хосе Мария Горибера, бывшего губернатора, отпрыска одного выдающегося регионального семейства, а теперь судьи Высшего Судейского Трибунала. Горибер и его добровольцы, вероятно, произнесли молитвы перед тем, как выехать из города. И поначалу казалось, что их молитвы были услышаны, так как команчи, как будто, засомневались, пришли в замешательство, а затем отступили, завидев подразделение Горибера. Мексиканцы зачастую льстили сами себе в том, что «сальвахес»(дикари) являются трусами, когда их решительно атакуют, и, приободрившись, защитники спешились для того, чтобы блокировать дорогу. Однако колебание индейцев являлось лишь уловкой, и, мгновенно перестроившись, они ринулись на мексиканцев «с удивительным неистовством». Раздосадованные от осознания того, что они были так безрассудны в спешивании, мексиканцы запаниковали и бросились к своим лошадям. Команчи убили Горибера и некоторых его компаньонов, прежде чем те вскарабкались в свои сёдла.

Теперь столица Коауилы и окрестные ранчо фактически не имели защитников. Нападавшие могли с успехом сконцентрировать свою страшную энергию на сбор в одном месте для последующей транспортировки самого большого улова пленников, животных и добычи, когда-либо захваченных равнинными рейдерами, а затем переправленных на безопасное расстояние до прибытия обязательных защитников. Вскоре они и вправду определили пленниками двадцать шесть человек. Но вместо того, чтобы обнаружить ещё больше, или исчезнуть с этими, нападавшие потратили драгоценное время, имевшееся в их распоряжении, на поиски и убийство больше сотни других мексиканцев. В то время как некоторые из налётчиков собирали в кучу почти 1700 лошадей и мулов, другие носились по местности, разрушая загоны и вырезая более 1100 молочных коров, овец, коз и свиней. Мужчины, атаковавшие Салтильо, были удивительны в своей непостижимой смелости, но только не в своей непреклонной жестокости. И другие партии рейдеров, подобно этой тратили драгоценную энергию и подвергались страшным опасностям, когда убивали или наносили вред мексиканцам: выпускали кишки животным и уничтожали собственность. Любое объяснение рейдерства команчей и кайова должно внятно растолковывать сам факт пересечения реки воинами равнин реки, - как для успешного принесения страданий, так и для воровства.
Существующие на настоящий момент учёные труды не противоречат друг другу и лучше растолковывают причины воровства, но не уничтожения. Опровергая более раннюю интерпретацию, которая подчёркивала культурные и экологические разъяснения и зачастую упрощала причины рейдерства и методы ведения войны индейцев равнин, последнее поколение историков и антропологов убедительно доказывает, что экономические факторы являлись основой для конфликтов между самими индейцами, а также между ними и белыми. Одно из наиболее продуктивных направлений этого аргумента придаёт особое значение разнице в богатстве и статусе в пределах отдельных туземных групп. Амбициозные мужчины южных равнин, например, отнимали у людей лошадей и мулов в части улучшения собственного общественного и экономического положения, и своих родственников. Такая перспектива получила распространение недавно, и она была представлена в качестве объяснения поразительного расширения рейдерства команчей и кайова в 1830-х и 1840-х годах. Неимущие мужчины низкого ранга имели выбор: или соглашаться с долговечным подчинённым статусом, или устраивать собственные набеги с прочими представителями их когорты (ранга), зачастую полностью пренебрегая своими предводителями, и через рейдерство приобретать вещи, которые они хотели. Такой индивидуалистический подход, согласно одному историку, изнутри способствовал возвышению рейдерской экономики на равнинах в девятнадцатом веке. Этот аргумент мило согласовывается с другим недавним анализом, который увязывает повышение рейдерства со спадом политического влияния команчей. В начале 1830-х годов имелось всего несколько влиятельных предводителей по сравнению с предыдущими десятилетиями, и рейдерство, по общему мнению, стало представлять собой нескоординированную беспорядочную деятельность, которой занимались небольшие отряды молодых мужчин, ускользавшие в ночь с неохотным одобрением старейшин или вовсе без него.

Такой индивидуалистический и материалистический подход предоставлял важную способность понимания сути общественной напряжённости и придавал большое значение централизации рынков и материалов, влиявших на рейдерство и питавших его. Вместе с тем, это толкование усиливает стремление историков и антропологов фокусироваться на рейдерстве, как на явлении непрерывной хозяйственной деятельности, а не на каждом конкретном рейде как на исторически важном явлении. И настолько забываются за этим важным занятием изучения достоинств собственно рейдерского захвата, что подробности конкретных рейдов вообще проигнорированы. Такая тенденция помогает объяснить, почему исследователи индейцев южных равнин не проводили исследований в современной Мексике для того, чтобы точно установить, что же делали команчи и кайова южнее Рио-Гранде и ниже вдоль ее течения?

Во-первых, если бы команчская политика была изорвана в клочья по аналогии с делениями, или другими словами, была бы минимально эффективной в рейдерской деятельности в 1830-х годах, то такая удивительная согласованность в действиях, которая характеризовала кампании ниже по реке, была бы попросту невозможна. На самом деле, величина и интенсивность рейдерства в 1830-х и в 1840-х годах расширялись в резко очерченных фазах, соответствующих геополитическим изменениям на южных равнинах и вокруг них, и эти же факторы осуществляли согласование линии поведения больше, чем совпадение амбиций. Немаловажно то, что отдельно взятая рейдерская кампания часто представляла собой колоссальное, крепко спаянное предприятие. Между осенью 1834 года и зимой 1847-го команчи и кайова провели на юге, на мексиканской территории, по крайней мере, сорок четыре крупномасштабных рейдерских кампаний, в которых принимали участие от ста и более мужчин. Почти половина из этих кампаний, включая ту, которая ударила по Салтильо, состояли из четырехсот человек и более, и, по крайней мере, в четырёх случаях мексиканские должностные лица сообщали об экспедициях, в которых участвовало от восьмисот до одной тысячи человек. Принимая во внимание то, что воины учитываются как один человек к пяти внутри племени, следовательно, население южных равнин насчитывало от десяти до двенадцати тысяч человек, а значит, приходим к выводу, что самые большие предприятия включали в себя более половины боеспособных сил региона.
Во-вторых, если мужчины, участники этих кампаний, были мотивированы лишь, или в большей части, материальными амбициями, то тогда та потрясающая и методичная кровавая бойня, которую они устроили мексиканцам, живущим ниже по реке, становится малопонятной. Индейцы равнин существовали в феноменально опасном и ожесточённом мире, и, пожалуй, заранее рассчитывали на то, чтобы оказывать воздействие на своих мексиканских соперников с такой же жестокостью, с какой к ним относились их собственные враги, иногда их посещавшие. Однако характер и масштаб ущерба, нанесённого мексиканцам, позволяют предположить, что насилие было менее неизбежным побочным продуктом рейдерства, чем важность задачи, которую они сами для себя наметили. Безусловно, насилие было таким обычным, решительным и жестоким, что оно зачастую лишало налётчиков части или всех их военных трофеев и подвергало мужчин, совершавших его, серьезной опасности. Например, отряд, который атаковал в начале 1841 года большой город Салтильо, был настолько поглощён двойным приоритетным направлением в действиях, - в захвате того, что им требовалось и уничтожения того, что им было не нужно, - что они слишком замешкались в своём пребывании в окрестностях столицы. Мексиканские подразделения прибыли из Парраса и объединились с собранным на месте народным ополчением, поставленным под ружьё действующим губернатором. После ожесточённого сражения, защитники вынудили команчей отступить с десятками мёртвых и раненых товарищей. Налётчики оставили на поле боя одиннадцать мексиканских пленников, три тысячи лошадей и мулов и девять своих мёртвых. Спустя несколько недель, ободрённые мексиканские защитники перехватили уязвлённый, уставший и перегруженный добычей и ранеными команчский военный отряд возле Рио-Гранде, убив многих из его участников и лишив уцелевших большей части остававшихся у них пленников и животных. Если бы команчи и кайова понимали свои рейды с точки зрения материального накопления, то почему они подвергали себя риску и возвращались домой с уменьшенным количеством лошадей, мулов, пленников, и, что самое важное, почему воины определённого отряда так решительно вредили мексиканцам?

Нужно уяснить, что величина и разрушительная злоба их рейдов являлись приносившим выгоду методом для многих команчей и кайова, озабоченных организацией кампаний с целью получения материального вознаграждения и общественного поощрения, из чего они надеялись извлекать пользу. Это обуславливало повышенное внимание к собственно политическим процессам в части выгодного экономического вычисления. Нет письменных источников, которые сообщали бы, что команчи и кайова группировали свои политические курсы и действия в течение тех лет, и сомнительно, что все внутренние механизмы очень сложной для понимания, отступавшей от правил постоянно менявшейся политической традиции, можно будет когда-нибудь восстановить. Тем не менее, ясно, что распорядительный порядок не мог быть навязан с верхушки общества к его низам. Парайбо команчей и кайова нечасто применяли властные полномочия, за исключением своих действий в опасных экспедициях, когда военные лидеры переусердствовали в отдаче определённых команд. До вступления на военную тропу никакая личность не имела права принуждать к совместным действиям. Мексиканские, американские и техасские наблюдатели той эпохи часто могли видеть, как несостоятельность команчских лидеров обуславливала и придавала силу линии поведения, свидетельствовавшей о политическом вакууме. Однако антропологи долгое время считали, что большинство обществ в мировой истории организовывались спонтанно, без какого-либо планирования, и устанавливали совокупность правовых норм, образуя государства. Слишком уж обобществлено понятие, что государство является обязательным, и что политические государственные формы правления, отклоняющиеся от этой нормы, почему-то политически дефектны и неизбежно извращаются внутренними механизмами негосударственных образований. Это расхожее разъяснение страдает при близком рассмотрении процесса, находящегося в стадии формирования, и открыто определяет политику, как процесс, посредством которого общественные намерения дискутируются и вступают в силу, находясь под воздействием установленных правовых норм. Достижение государством своей цели является желаемым результатом, который значительная часть общества проплачивает прямо или косвенно. Здесь уместен такой образец действий, когда, например, несколько воинов из деревни объявляют о своём намерении атаковать и ограбить врага, и затем приступают к вербовке в своё предприятие молодых мужчин, - это и есть в высшей степени политический акт. Однако, очевидно, что частные устремления в этом сценарии играют ключевую роль, и эти устремления ограничиваются беспокойством об изобилии и нужде, чести и досаде, жизни и смерти, и это почти всегда находится за пределами возможностей отдельного человека. На многих ступенях, удел мужчин, отправившихся в путь вместе, имел огромное значение для обществ, и они применяли множество едва видимых, но вместе с тем эффективных политических инструментов, чтобы каждый их участник воспринимал это непосредственно чувствами или разумом.
Команчи и кайова полагались на несколько прочных механизмов для приведения деятельности их воинов в соответствие с политическим консенсусом и интересами их большого общества. Такие механизмы способствовали направлению индивидуальных интересов в границы общинных. И наоборот, они поощряли и продвигали систему значений, которая придавала обществу легитимности и почитала человека, стремившегося к славе и богатству. Общества на южных равнинах взлелеяли культивирование чести, храбрости и воинского мастерства не просто для того, чтобы из мальчиков растить воинов, но и чтобы ассимилировать персональные желания и обеспечивать безопасность семей общины, расширять семейные связи и территорию жительства племени вопреки потенциально деструктивному (разрушительному) влиянию индивидуальных амбиций. Военные общества были одним из таких механизмов, посредством которого индейцы южных равнин навязывали мужчинам и их персональным задачам общественные обязательства. Кайова имели несколько активно действующих в 1830-х годах военных обществ, одно из которых служило для того, чтобы обучать мальчиков и готовить их к жизни в обществе. Мужчины состояли в других обществах, соответствующих их возрасту, достижениям и социальному статусу. Сводя воедино мужчин из разнообразных групп, военные общества кайова способствовали единению племени и сохранению коллективных понятий о чести, доблести и адекватном поведении. Несмотря на то, что кайова и другие туземные народы на северных и центральных равнинах имели продолжительные традиции организации воинов в товарищества, которые пронизывали насквозь устоявшуюся в своём членстве общину, кажется, что команчи до 1810-х или 1820-х годов не имели подобных организационных устройств, и у них из-за этого проявлялось неравенство.

В 1820-х годах Жан Луи Берландье подкрепил, возможно, иллюстрациями беседу с Хосе Франциско Руисом, давая, тем самым, наглядную характеристику существующему обществу боеспособной мужской элиты, называемой «лобос» (волки), которое вступало в сражение с длинным ремнём, изготовленным из вольчей шкуры, перекинутым через спину. Это были, как правило, пожилые мужчины, - опытнейшие из воинов, давшие обет никогда не убегать от врага, пока их предводитель не призовёт к отступлению. Пока мужчины этого общества соответствовали самым высшим стандартам храбрости, они обладали наибольшим авторитетом среди своих людей и придавали условный авторитет необычайно эффективным мерам социального (общественного) контроля. Другими словами, лобо были ограничены своим общественным положением, и при любых обстоятельствах они должны были беспокоиться о сохранении лица (престижа) среди своих сверстников и ставить интересы расширенных слоёв своего общества выше своего стремления к индивидуальным экономическим интересам.

Обычный команчский мужчина имел возможность не ощущать себя связанным стандартами лобо, но он обязан был согласовывать свои персональные амбиции с нормами общества и должен был постоянно переоценивать свою общественную значимость. Такое согласование зачастую проистекало из танца. Танцы находились среди самых важных инструментариев команчей и их союзников, и использовались для внедрения персональных амбиций в матрицу общественных ценностей. Немаловажно, что танцы позволяли обществу и его лидерам придавать легитимность (возводить в степень закона) такому согласованию и, таким образом, осуществлять над ним контроль. Обрядовые танцы увязывались с рейдерством, а военные действия обуславливали множество общественных контекстов (то есть, всё, что было связано с военными действиями, преобладало в разговорах и обсуждениях внутри общины и в деятельности её членов). Некоторые из этих церемоний были совсем незначительными и простыми, почти что произвольными, в которых группа молодых мужчин в военных регалиях танцевала или гарцевала на своих лошадях перед некоторыми их предводителями и первоочередными родственниками перед тем, как отбыть в поход. Наблюдатель в Техасе в 1840-х годах сообщил о своём зрительном процессе за некоторым числом молодых мужчин, совершавших такой показ и почти готовых к началу военных действий против мексиканцев. Ещё один свидетель оставил описание другой группы, - с закрашенными красной краской лицами, большинство в бизоньих головных уборах (в виде бизоньих голов с рогами), с разукрашенными щитами, и сидя на лошадях, чьи головы и хвосты были выкрашены в красный цвет. Мужчины прошествовали несколько раз, и затем растворились в темноте. Другие наблюдатели лицезрели более сложные танцы, зачастую поддерживаемые несколько ночей подряд перед экспедицией. Каковы бы ни были типы и протяжённость танцев, они содействовали приданию окончательного вида деятельности отдельных воинов в восприимчивой системе коллективных значений и ожиданий. Следовательно, остальные члены общества принимали косвенное участие в набеге, помогая в формировании общественной идентичности в отношении тех, кто его выполнял. Иной раз, остальные команчи принимали более определённое участие. Женщины в отдельных случаях оказывали существенное содействие в рейдерстве и во внедрении общественных принципов в рейдерскую деятельность. Доподлинно известно, что команчские кампании часто включали в себя нескольких женщин, которые помогали в организации и охране лагеря, переноске военных трофеев, и, согласно Берландье «давали пристанище своим мужьям и друзьям». Крайне редко женщины принимали участие в деятельности индивидуальных рейдов. В 1844 году несколько команчей захватили трёх женщин, набиравших воду снаружи Матамарос. Согласно мексиканским источникам, воины изнасиловали двоих из пленниц, однако туземная женщина этого отряда встала на защиту третьей. Это вмешательство дало кратковременную отсрочку от смерти, - не исключено, что пленница чем-то вызвала гнев мужчин, потому что поисковая группа вскоре обнаружила труп мексиканской женщины в нескольких лигах от её семейного ранчо. В 1844 году среди воинов большого отряда, находившегося в длительной кампании в Дуранго, видели ещё одну индейскую женщину. Она была одета в искусно отделанное платье и сидела верхом на крупной лошади, которая тоже была весьма украшена, и, вероятно, эта женщина вдохновляла в битве воина-родственника. Через год мексиканский отряд убил в этом же штате женщину-воина, которую сами команчи называли – «капитан».

Но всё же женщины-налётчики являлись скорее исключением. Женщины выполняли более планомерную и более необходимую работу по разработке и поддержке системы ценностей, которая делали рейдерство и войну очень важными элементами общинной жизни команчей. Общеизвестна их подчинённость в экономическом и политическом плане, но вопреки этому, такой фактор понижал своё значение, когда женщины поддерживали соответствующее настроение в своих обществах при созыве военного отряда. Например, как только объявлялось об экспедиции, десятки молодых женщин зачастую собирались на публике, чтобы воспевать имена и славу их родственников и соседей мужчин. Джозия Грэг писал, что такие неформальные церемонии могли продолжаться несколько ночей подряд, и что «злоба, выделяющая такую групповую серенаду, предназначалась для воинов, планировавших кампанию».
Чаще всего женщины исполняли решающую роль в сохранении мужской чести по завершении кампании. Семейства проводили в Ла-Команчерии недели, пока их братья, мужья, сыновья и отцы находились в походе, с нетерпением ожидая от них новостей. Такие новости могли доставляться двумя способами. Вестник мог смело въезжать в лагерь, возвещая о скором возвращении людей. Это проходило согласно принятым правилам, если поход был успешным. Облегчённо вздохнувшее общество посылало уважаемую пожилую женщину, чтобы сопровождать отряд в его возвращении в лагерь. Вскоре она въезжала, распевая и удерживая длинный украшенный шест, к которому она прикрепляла какие-либо скальпы, взятые мужчинами. Затем остальные пожилые и молодые женщины присоединялись к матроне, и каждая при этом пела, танцевала и ликовала по поводу смелых деяний, случившихся в этой экспедиции. Осведомители Берландье говорили ему, что молодые женщины награждали сексом победоносных воинов. Руис отмечал, что женщин, отказывавших в сексе, брали силой. По возвращении лобо из успешного набега, незамужние девушки лагеря танцевали для него и подчинялись любому его желанию.
Женщины кайова также праздновали возвращение победоносных мужчин, распевая, танцуя и пронося скальпы по лагерю на длинных шестах. Успехи воинов в кампании придавали матерям, дочерями и сёстрам чувство собственной значимости. Например, женщины кайова делали нашивки из ткани на своих леггинах за каждый скальп или подвиг, заработанные какими-либо неустрашимыми воинами.

Но если отряд был безуспешен и потерял мужчин, общества узнавали такие новости уже в очень отличающемся от предыдущего методе. Стараясь не обнаружить себя, отдельные мужчины начинали прокрадываться в лагерь, и зачастую их лица были закрашены чёрным, а хвосты их пони постригались до утолщения. Новости о дурных вестях быстро распространялись по ранчерии, и причитания лились из всех ее углов. Женщины в исступлении задавали вопросы о своих родственниках, и как только имена мёртвых становились известны, убивающиеся с горя семьи начинали безутешно рыдать и разрезать свои плечи и ноги ножами. Родственники настойчиво просили рассказать об обстоятельствах, при которых произошли смертельные случаи, пытаясь разузнать всё о роли уцелевших в этом случае. Подходили лобо, чтобы провести своё, особое расследование. Если в этой партии находился лобо и он действовал малодушно в поражении, то женщины начинали «ломать, разрывать и сжигать его вещи, насмехаться над ним и оскорблять его, и бросать ему в лицо упрёки, говоря ему, что он является ничем и сам себя уподобил женщине». Лобо, струсивший в бою, иногда насовсем покидал ранчерию, сопровождаемый насмешками детей. Зачастую женщины, проявившие для этого такую энергичность, призывали наказать «волков» убийством за их исключительные поступки, как единственном способе утоления ярости и пробуждённого к ним отвращения. Осуществляя, таким образом, контроль над сохранением чести и поддержанием на должном уровне военного мастерства, требуя для всех мужчин сохранения высших стандартов храбрости, воздавая должное успеху и налагая суровые общественные наказания за неуспех и слабость, женщины команчей приносили пользу своему обществу. В этом плане предводители команчей сильно зависели от женщин. После возвращения экспедиции, старые воины спешили через лагерь, чтобы убеждать незамужних девушек «удовлетворять желания воинов, отличившихся в битве, и чтобы они не забыли наградить пренебрежением и посрамлением тех, кто выказал малодушие». Берландье вспоминал, что старый парайбо Паруакевитси «смог возбудить ярость в женщинах своего племени против предводителя незначительного набега на испанцев, в котором был потерян один из племянников вождя». Женщины команчей обладали безмерным влиянием в деле наделения мужчин славой. Даже произносилось вслух, что искалеченные воины должны убить себя сами, а не становиться ненавистными в глазах своих женщин, высмеивающих их. Налётчики должны были находить с огромным трудом способ, чтобы самим выпутываться из такого хитроумного переплетения коллективных ценностей и общественного контроля. Немногие выражали к этому желание. Вместе с тем, такие механизмы продвигали согласованность и сотрудничество на локальном уровне. Несколько совместно проживающих групп могли собрать сотню воинов для проведения кампании в Мексике, но не пятьсот, и тем более не тысячу. Организационная структура выше группового уровня требовала других политических инструментариев.
В команчском обществе расширенные семейства были объединены в группы, а группы составляли каждое из четырёх команчских делений или дивизионов, заметных в 1830-х и 1840-х годах. Между этими чёткими устройствами не было формальных соглашений, но семейства из разных групп и делений в ряде случаев налаживали взаимосвязи. Очевидно, что это включало брак, а также церемониальный взаимообмен и взаимодействие, охоту и военные действия. Имеются подтверждения того, что при претворении в жизнь широкого распространения скрытой политической координации в подобной системе, многие её сегменты сталкивались с той или иной серьёзной угрозой и вытекающей из этого притягательной благоприятной возможностью. Угрозы физической расправы от врагов являлись, безусловно, теми ситуациями, которые требовали сотрудничества. Это менее оправдано в общественной системе, в которой один лидер или группа убеждает других лидеров или группы, что есть благоприятная возможность для широкого распространения сотрудничества.

Таким возможностям, как, например, овладение мексиканскими ранчо и асьендами, требовалось больше, чем простое материальное побуждение для того, чтобы возвышать политику одной группы до общеплеменной. Для команчей и кайова месть была главной политической идиомой, использующей взывание к коллективной ответственности и мобилизации широкого сотрудничества. Подобно многим другим равнинным народам, команчи не только традиционно задумывались над рейдерством ради приобретения грабежа, животных или пленников, но и взмахивали военным жезлом ради мести как обособленной от всего остального деятельности. В стандартном варианте рейдерская конная воровская партия включала в себя немного мужчин, и обычно она уклонялась от насилия. Мстящий военный отряд мог превышать численно 1000 человек, однако такой сбор предполагался только в крайних случаях и на короткий срок, и он выплёскивал всю свою энергию на уничтожение и скальпирование конкретного врага. Такое причудливое различие могло пронизывать большую часть их истории, тем не менее, само по себе это разделение даёт немного для понимания периодов активных военных действий против испанцев и мексиканцев. В конфликтах с Новой Мексикой и Техасом в восемнадцатом веке, а также в менее разрушительных столкновениях 1810-х и 1820-х годов, налётчики воровали лошадей и захватывали пленников, но при этом старались в основном не убивать испанцев и мексиканцев. Теоретическое разделение рейдерства и войны имело меньше места в 1830-х и 1840-х годах, когда, по общему мнению, отчётливо выраженные направления деятельности слились в одно целое. Месть помогала команчам поднимать на борьбу достаточно мужчин для того, чтобы с уверенностью передвигаться через северную Мексику и лишать регион его ценной собственности. В дополнении к индивидуальным побуждениям, имела место экономическая выгода от рейдерства на мексиканские поселения, и, следовательно, команчи и кайова объединяли свои более широкие общественные устройства для смелых предприятий посредством ораторства о славе, сострадании и возвышавшейся надо всем этим мести. Один мексиканский наблюдатель назвал месть команчей «наиболее распространённым злом». Берландье писал: «Их отцы внушают им идею мести с самого их раннего болезненного детства. Они так основательно приучены к насилию, что постоянно и с пылом взывают к духам, подстрекая своих родственников браться за оружие. Всегда и неизменно страсть к отмщению побуждает их к совершению набегов, которые занимают большую часть их жизни».

В некоторых племенных обществах для мщения требуется сравнительно немного людей, и в основном ближайших и возможных членов семьи. Вместе с тем, многие равнинные люди могли попросить о помощи у более крупного сообщества. Скорбящий команч в обязательном порядке, конечно, обращался к расширенному семейству, но также он пытался повлиять на уважаемых воинов и парайбо в пределах своей группы. Пострадавший член группы представал перед такими влиятельными мужчинами в качестве оплакивающего просителя, и взывал к их славе ради получения соболезнования и помощи в утолении своей печали и распространения ответственности за гибель родственника. Затем соискатель расширял сферу своих обращений. «Как только скорбящий условно убеждал парайбо в соединении с ним, и в том, чтобы выступать покровителем его поисков», - писал Берландье, - «они вдвоем отправлялись к соседним группам, чтобы лить слёзы и взывать для помощи в нанесении поражения врагу». Соседний парайбо любезно встречал этих страдальцев, и собирал воинов и старых мужчин, чтобы выслушивать «объяснение гостей насчёт их прихода, и те мотивы, которыми они руководствуются в сборе племён своего народа». Ситуация обязывала местного парайбо удовлетворить просьбу. Если предводитель отвергал её, то он должен был дать разъяснения перед собранием, «почему он не может принять такого расширенного приглашения». Согласно Руису, в подавляющем большинстве подобных случаев парайбо решал распространять призыв дальше, и затем его решение сообщалось всей ранчерии старым человеком, «кто громогласно объявлял о результатах собрания». Рекрутированный парайбо, соответственно, обращался к своему политическому капиталу, чтобы набирать добровольцев и, возможно, посылать бегунов в другие группы. Просящая пара должна была объяснить, кто является врагом, и установить время и место сбора для общей встречи, а затем отправляться с визитом к парайбо другой группы. Такой процесс мог продолжаться в течение недель или даже месяцев.

Скорбящие и их покровители искали также добровольцев для своей кампании отмщения на племенных и межплеменных собраниях. Есть мнение, что междивизионные сборы проводились в тот период в большинстве лет. Есть также подтверждение огромных разветвлённых сборов в 1830-х и 1840-х годах, которые также посещали кайова, кайова-апачи, шошоны, вичиты и другие племена. Кайова проводили ежегодную церемонию Солнечного Танца, и скорбящие обычно видели в таких племенных собраниях возможность для набора мужчин в экспедиции мести против мексиканских поселений.

Как только воины разных групп прибывали к месту условленной встречи, они начинали проводить церемонии и танцы, чтобы объединить в единое целое это новое временное сообщество, установить нормы поведения и обсудить публично личную заинтересованность каждого в выдвижении кампании. Берландье оставил нам замечательное описание праздничной церемонии для таких случаев, которую он назвал «маленькая война», и что команчи называли - «На-вапина-р», или «подстрекание». Показ происходил утром, когда «бойцы в своих регалиях, строем шествовали двойной колонной вместе со своими парайбо и знаменитыми воинами, в сопровождении женщин и детей, разодетых в наилучшие свои наряды, под звуки барабанов, пения, свиста и тряской заполненных голышами (камешками) тыкв. Старые мужчины минувших сражений останавливались первыми, пересчитывали свои собственные отважные дела и поступки, и призывали молодых мужчин вести себя мужественно: «поучения раздавались с таким пылом и энергией, что ими вдохновлялись почти все присутствующие».

Затем, в сумерках разжигался большой костёр. Мужчины, одетые для войны, формировали вокруг него огромный круг, оставляя проход в сторону вражеской территории. Парайбо и смелые воины входили в круг, декларируя свою собственную смелую карьеру, и заклиная своих товарищей убить их, если они в предстоящей кампании будут вести себя трусливо. За пределами этого круга воины группировались с трёх флангов. Первый - правый фланг - входил через оставленный проход и начинал петь и танцевать вокруг костра. Воины, притворившись атакующими на этот круг, начинали стрелять из своего оружия во мрак ночи, а пожилые мужчины всячески их подстрекали. Затем танец останавливался, и все мужчины издавали «страшный, пронзительный крик, который звонко выражал всю их жажду мести. Воины стреляли из ружей поверх голов своего предводителя, и затем выходили из круга». Потом предводитель сам врывался в круг, «скача галопом направо, прямо к костру, пламя которого, вздыбленное ветром глуши, освещало эту дикую и впечатляющую сцену: благодарение воинов за их храбрость и хладнокровие». Мужчины левого фланга, а затем и посередине, повторяли эту последовательность, а потом все рассеивались, чтобы поспать перед утренней погрузкой.

Мужские общества, танцы до налетов и после них, женские усилия по сохранению мужской чести, ритуалы и обязательства, касавшиеся отмщения, объединяющие церемонии на междивизионных и межплеменных собраниях, и «На-вапина-р», - всё это являлось частями неформальной политической традиции. Эта традиция вырабатывала впечатляющее согласование в политике, когда люди не полагались на формальные, принуждающие политические структуры. Коллективные понятия чести и ответственности служили для активизации удивительного потенциала в сотрудничестве при любых обстоятельствах, являвшихся неотъемлемой частью с виду фрагментированной общественной организации, характерной для команчей. Отдельные воины подвергались чудовищному давлению в том отношении, чтобы придерживаться стандартов общества, и чтобы вести себя как его ответственные члены. Поэтому индивидуальная деятельность в части рейдерства ради животных и пленников становилась вовлечённой в коллективную попытку, которую общества поддерживали, и сами же её и порождали. Наконец, обычные соглашения ради поиска отмщения, а также давление на равнинных предводителей ради предоставления помощи в подобных предприятиях, предусматривали подталкивающее к объединению усилие по вытягиванию обученных и дисциплинированных мужчин из отдельных локальных обществ ради объединения в агрессивное целое, нацеленное на что-либо. Все эти элементы сходились в одну точку, придавая внутреннюю силу военным действиям команчей против Мексики в 1830-х и 1840-х годах.
Однако в те годы команчи и кайова имели другого, более опасного противника, чем мексиканцы. Мексике крайне редко удавалось посылать свои подразделения в Ла-Команчерию, чтобы уничтожать семьи команчей и кайова и расхищать их табуны и стада. На контрасте с этим, техасцы и липаны убили много команчских мужчин, женщин и детей, а другие индейцы убили ещё больше. Если это так, то выстроенные поэтапно действия отмщения в коллективном насилии южных обществ должны были бы сфокусироваться на эти угрожающие группы. Тем не менее, кажется, что команчи и кайова крайне редко организовывали большие мстящие кампании против этих врагов между 1834 и 1846 годами. В сравнении с этим, как уже было отмечено, в эти же годы ниже по Рио-Гранде было проведено около пятидесяти таких кампаний. Почему же они поворачивали такую страшную силу, порождённую политикой отмщения, против мексиканцев, в то время, когда другой враг, расположенный гораздо ближе, приносил, вероятно, им больше вреда?

Примечание (А.К.)

В действительности, первопричиной команчских рейдов на юг был захват лошадей и их последующая продажа в американских факториях на Ред-Ривер и Арканзасе. Следующей причиной был захват рабов и пленных, необходимых для ухода за огромными табунами и для восполнения потерь от болезней и войн. В Мексике команчи теряли намного больше людей, чем в войнах против техасцев и других индейских племен, поэтому месть была тоже весомой причиной для совершения налетов, но мне кажется, что не основной. Счет убитых команчами людей в Техасе тоже идет на тысячи за временной отрезок с 1835 по 1875, но, конечно, нападения здесь не были такими же широкомасштабными, как в Мексике (кроме Великого Рейда разных племенных подразделений команчей на побережье Мексиканского залива летом 1840-го года).

В самом вопросе содержится часть ответа. Техасцы, а также липаны и другие туземные народы были вполне дееспособны в том, чтобы атаковать команчей и кайова в местах их проживания, а значит, ущерб от усиления конфликта мог стать ужасающим, как это произошло с команчами, которые мстили бойне своих близких в Доме Советов. Кроме этого, в течение тех долгих лет, когда семьи южных равнин были окружены многочисленными врагами, мужчины должны были бы хорошо подумать, прежде чем пускаться в кампании отмщения. И наконец, отряд из нескольких сот здоровых и энергичных мужчин часто сталкивался с проблемой поиска достаточного количества пищи для собственного пропитания, когда все вместе они находились в горах или на равнинах продолжительное время.

Рассмотрим огромную экспедицию мести против осейджей, - чему в 1824 году Руис был свидетелем, - включившую в себя две тысячи мужчин и необъятный, охраняемый лагерь с женщинами, детьми и животными. Эта кампания, которая своим появлением должна была бы, казалось, решить судьбу двух могущественных народов, вместо этого закончилась скромной перестрелкой и двумя команчскими смертями. Большие группы просто не могли продолжительное время единым целым перемещаться по равнинам, если у них не было бесперебойного и достаточного обеспечения продовольствием. Это, конечно, одна из причин, почему так много равнинных групп заключали в умозрительные временные рамки большие кампании отмщения, которые они собирались проводить. Для свободного общества важно было получить долю участия в отмщении смертям, и пока это было сопряжено с опасностями, то зачастую сотням, не говоря о тысячах мужчинах, искавших мщения, невозможно было оставаться всем вместе на равнинах для проведения продолжительных кампаний. Но вниз по течению Рио-Гранде обстоятельства складывались совсем по-другому.
Когда воины равнин приступали к своим огромным мексиканским экспедициям, то обычно они спускались вниз по компактной системе троп, что само по себе свидетельствует в пользу коллективной природы команчского рейдерства. Визитёр в Техас в 1837 году имел возможность видеть «бескрайнюю тропу команчей, недавно возвратившихся из их экспедиции с мексиканской территории», и он оценил, что, по-видимому, налётчики прогнали по ней в свои лагеря тысячу животных. Офицер армии США отмечал: «Глубокие следы, протоптанные в твёрдой каменистой известняковой почве босыми копытами пони. В одном месте тропа достигала, по крайней мере, двух миль в ширину, и там совсем не было травы, как на хорошо укатанной дороге… небольшие тропы пересекали оттуда землю в каждом направлении. Никто из нас не видел ничего подобного до этого». Воины, следовавшие по этой системе троп, в итоге прибывали к броду – зачастую единственному – возле Биг-Бенд на Рио-Гранде, известного как Эль-Вадо-де-Лос-Чизос, или Эль-Гран-Пасо-де-Лос-Индиос. Оттуда,- по определению одного мексиканского пограничного должностного лица, - всадники перебирались из большой пустыни, где они проживали, в другую пустыню, Больсон-де-Мапими.

Больсон-де-Мапими – это необъятный, подёрнутый синеватой дымкой регион, возможно, в самом широких своих местах, от юга области Биг-Бенд до реки Насас, имевший четыреста километров, и двести пятьдесят километров в длину от Парраль в Чиуауа до Куатро-Сиенегас в центре Коауилы. Больсон (лагуна) в действительности являлся регионом с разнообразным рельефом, пересечённым сезонными(пересыхающими) реками истремнинами, и разделённый раскиданными горными цепями, каньонами и редкими одиночными лагунами. Во время какого-либо периодического мирного соглашения, апачи знакомили команчей с самыми удобными горными проходами к незащищённым ранчо, фермам и асьендам на западе, юге и востоке. В 1830-х годах долговременный апачи-команчский союз рухнул, и команчи начали господствовать в Больсон-де-Мапими, чем сильно упрощали достижение своих целей. Из-за того, что местность была очень засушливой, пересечённой и труднопроходимой, мексиканские власти в начале девятнадцатого века нашли невозможным патрулирование Больсона в регулярном порядке, и поэтому проводили лишь редкие и дорогостоящие разведывательные экспедиции.

Во время одного такого очень амбициозного и, как обычно, бесплодного путешествия в 1843 году, мексиканские силы промаршировали по всей области и нигде не обнаружили индейцев, но кое-где видели признаки их присутствия. В одном заброшенном лагере они видели систему баррикад и рвов, которую команчи возвели для обороны от мексиканских сил. Кроме этого, они нашли «множество черепов и костей зверья, ими поглощённого, в истоптанным детскими ногами лагере». Иной раз ранчерии в полном своём составе обосновывались в Больсоне. Те задействованные налётчики, которые добирались в это место обессилившие, знали, что достигнув своих людей в Больсоне, они смогут «впадать в апатию в течение многих дней, отложив своё оружие и передав своих животных другим индейцам». Регион давал команчам больше, чем просто безопасность и поддержку. Но самое важное то, что в нем имелся ряд входных дверей в Коауилу, Чиуауа и Дуранго. Налётчики могли въезжать в эти департаменты через ту или иную систему координат, быстро соскальзывать из одной в другую и скрываться от самых решительных преследователей в неровностях и аномальностях рельефа Больсона.

Когда налётчики появлялись в заселённых областях северной Мексики, то обычно они разделялись на меньшие партии, чтобы потом в определённое время и в условленном месте собрать все свои силы воедино. Когда они пересекали землю такими подвижными группами, то небольшие и большие их партии пользовались почти неисчерпаемыми источниками продовольствия, как для людей, так и для животных. По сравнению с равнинами, где человеческие враги и бойкие животные находились в постоянном движении и редко когда появлялись в одном и том же месте, вниз по реке целями были определены поселения, в которых люди и животные проживали друг возле друга. Налетчики с лёгкостью находили и воровали домашний скот, убивали и поедали то, чего хотели и когда хотели. В сравнении с бизоном, оленем или антилопой, невезучих коров, быков, свиней и овец из мексиканских ранчо можно было отогнать для разговенья на большое расстояние. Мексиканские силы в патруле часто находили много десятков или даже сотен животных в расположениях команчских лагерей. Некоторые мексиканцы, такие, например, как горемыка дон Арреола, содержали свой домашний скот в специальных откормочных загонах: «к изумительному преображению лиц мужчин, привыкших к утомительной охоте». Большинство животных просто уничтожались подобно другой мексиканской собственности. Тысячи мёртвых животных, неиспользованных для пищи и наваленных в разбросанные гниющие кучи по всей северной Мексике, представляли собой живописное свидетельство чрезмерного излишка белка, имевшегося в наличии у команчей и кайова в кампаниях вниз по реке.
Кроме этого, налётчики находили, что их лошадей прокормить ниже по реке намного легче. Убийственные морозы обычно приходили на юг от Рио-Гранде позже, чем в Ла-Команчерию, а до некоторых мест не добирались вовсе, поэтому тамошние холмы бесперебойно предоставляли подножный корм. Кроме этого, индейские налётчики пользовались преимуществом горных рельефов, раскиданных по большей части северной Мексики, используя суровую местность и её растительность, чтобы путешествовать скрытно и уклоняться от преследователей. Невысокие горные леса в Коауиле и Новом Леоне были более увлажнены осадками, чем низменность, и, следовательно, располагали изобилием травяного покрова для выпаса лошадей. Следом за активизацией рейдерства на асьенды и ранчо, воины равнин находили и новые кормовые угодья для своих животных. Владения мексиканцев, предназначенные для выпаса, были, очевидно, дольше доступны из-за сравнительно более тёплого климата, кроме того, туземные налётчики время от времени пользовались запасами зерна, которые они могли делить среди голодавших животных. Такие безотказные источники прокорма помогают объяснить, почему две трети всех кампаний 1830-х и 1840-х годов приходились на зиму и осень. Иногда большие экспедиции пускались в путь и летом, но тогда люди южных равнин имели меньше времени для иных важных действий, главным образом, охоты, но также для широкомасштабной торговли и для участия в объединявших общество летних церемониях.

Команчские женщины проводили зимние месяцы за обработкой и выделкой шкур, и уделяли внимание бесчисленным внутренним делам, но мужчины, в сравнении с их деятельным летом, зимой просто бездельничали. Поэтому зимнее рейдерство имело побочную выгоду, получаемую от действий команчских мужчин, бережливо расходовавших свои силы в течение тех месяцев, когда они лишь охраняли лагерь и охотились от случая к случаю. Кроме этого, осень и ранняя зима были самыми благоприятствующими временами года для пересечения вдоль и поперёк севера Мексики. Дождливое время года в низовье Рио-Гранде начинается примерно в сентябре, и заливает водой проходы, от которых люди и животные зависят во время их путешествия. Зимние кампании также сводили одним разом всех вместе мужчин из других групп и делений в то время, когда обычно люди на равнинах были разделены по необходимости, и поэтому зима предоставляла ещё одну возможность для усиления объединительных процессов. Поэтому-то команчи и кайова и имели много практических причин для того, чтобы поражать мексиканцев, а не техасцев или других индейцев. И, наконец, над всем этим возвышался очевидный факт: мексиканцы имели значительно больше лошадей и мулов, чем кто-либо ещё. Однако факторов безопасности, удобства и извлечения выгоды недостаточно для того, чтобы объяснить ужасающее насилие кампаний за Рио-Гранде. Под вопросом остаётся то, как же мексиканцы смогли навлечь на себя такой гнев, если они не представляли никакой угрозы семьям южных равнин и их собственности? Ответ открывает секрет печального затруднения северной Мексики. Команчи и их союзники искали мщения за своих мёртвых налетчиков, то есть, за своих мужчин, убитых при атаке на мексиканские города, ранчо и асьенды.

Семьи команчей и кайова принимали во внимание то, что воины могут погибнуть на этой дороге, - ведь их сыновья, мужья и братья пытались похищать и грабить мексиканцев, с которыми они сталкивались. Также команчи и кайова могли соотносить арену смертоносных боевых действий с воином одновременно, как приносящих славу, так и разбивающих надежды. Кайова часто помечали через смерти видных своих мужчин инциденты, случившиеся в определённом году. Например, зима 1834-35 была зимой, когда Па-то-н был убит; 1835-36 была зимой, когда То-идалте был убит; и 1836-37 была зимой, когда К-ина-хиате был убит. Каждого из этих мужчин мексиканцы застрелили за Рио-Гранде. Такого рода смерти являлись причиной для скорби и призывов к мщению, и приводили в движение сложный механизм вызывания жалости, что задействовало, в свою очередь, обязательства, дававшие толчок для организации ответных кампаний. Например, зимой 1844-45 годов человек кайова по имени Зепко-ите организовал кампанию для отмщения смерти своего брата, убитого во время рейда на Тамаулипас за год до этого. Больше двухсот воинов кайова, кайова-апачей и команчей сопроводили Зепко-ите в Тамаулипас. А-тахаик-и – один из самых видных кайова, участников этого отряда –пошел добровольно на неминуемую гибель во время осады мексиканского ранчо, и кайова, согласному этому событию, увековечили то время года, как зиму, когда «А-тахаик-и был убит».

Евро-американские источники также время от времени обнаруживают подробности основных кампаний отмщения. В 1840 году, вслед за гибелью тридцати воинов в злополучной мексиканской кампании, команчские мужчины из лагеря, где находилась Долли Уэбстер, приступили к приготовлениям для собственного поиска мести. Дважды в 1845 году, большие отряды хоис, готовившиеся к спуску в Мексику, ставили в известность техасских посланников, что мщение является их целью. Первый раз для того, чтобы возместить «неудачную экспедицию в Мексику», и второй, чтобы отомстить за гибель множества мужчин в одной из кампаний Потсанакуаипа годом раньше. Сейчас уже трудно установить, кто в конкретном случае начинал искать месть, - команчи или кайова. Никакие общеплеменные понятия законности не требовали, чтобы месть была обращена на конкретного человека, семью или поселение. Тем не менее, это не означает, что эти люди рассматривали всех мексиканцев в одинаковой степени виновности, или даже, что они рассматривали мексиканцев, как чётко различимое и в достаточной степени слаженное политическое общественное устройство. Например, основной элемент в сложном языке кайова, использовавшийся ими в ссылках на конкретные группы мексиканцев, - та-ка-и, - также имеет место в тех случаях, когда они обычно упоминали и об американцах (то-така-и, или люди с севера). Существует определённая ритмичность в географических перемещениях рейдерских кампаниях в отдельно взятом набеге за рекой, которая указывает на то, что воины концентрировали свой гнев не на мексиканцах как таковых, а на жителях конкретных областей. В начале и в середине 1830-х годов кампании фокусировались на Чиуауа, перемещались на северо-восток, и особенно в Новый Леон, начиная с 1837 года и в начале 1840-х, а в середине десятилетия концентрировались на Чиуауа, Дуранго и Сакатекасе. Факт гибели воинов в этих областях помогает объяснить, почему кампании возвращались туда год за годом.

Месть являлась универсальным инструментом. Призывы к мести обеспечивали подвижность окончательного постановления о нанесении удара по самым зажиточным регионам, и перед собственно нападением налётчики неизменно изучали новые области, и не приходили в какое-либо место вновь до того момента, как непосредственно приступить к убийству и разорению людей, которых они там обнаружили. Более того, вероятно, что кайова считали приемлемым перенос отмщения на врагов, не имевшим прямое отношение к тем, кто послужил первопричиной их печали. Это может объяснять то, что ущерб, который они понесли от рук осейджей, шайенов, арапахо и других, вполне мог способствовать активизации их кампаний мщения за Рио-Гранде. И независимо от того, какие различия команчи и кайова проводили среди мексиканцев, в остатке сохраняется тот факт, что команчи и кайова внедряли в 1830-х и 1840-х годах огромные кампании повсюду на севере, за исключением Новой Мексики, а также за исключением находящихся далеко в стороне Соноры и Калифорнии. Коллективные перемещения в целях отмщения принимали вид слаженной экономической программы, основанной на рейдерстве за животными и пленниками, в итоге выливавшейся примерно в дюжину чётко ориентированных, согласованных, крупномасштабных кампаний 1830-х и 1840-х годов. После того, как огромный отряд был сформирован, он направлялся прямо к мексиканским поселениям для достижения мести, как коллективной цели, но, вместе с тем, эта официальная и заветная цель никак не мешала ограблению мексиканских ранчо на обратном пути. Одна-единственная команчская смерть в руках мексиканца, защищавшего свою семью, ранчо или город, предоставляла возможность сотням налётчиков объединиться для последующей кампании отмщения. Месть помогала организовать и стимулировать повторную кампанию, официально вновь ради мести, придававшей импульс политической согласованности в широко выплёскивающейся страсти к тем же животным, пленникам и военной славе, то есть, ко всему тому, что мотивировало начальный налёт. Новые смертельные случаи среди налётчиков команчей и кайова в повторной кампании мести вели к ещё более яростным призывам для их отмщения и к устойчивому потоку больших рейдерских отрядов, направлявшихся на юг каждую осень и зиму. Как говорил про это компетентный мексиканский наблюдатель, команчские предводители внушали своим мужчинам безотлагательность начала кампании, чтобы обеспечить поступление добычи, необходимой племени, и чтобы мстить за какое-либо насилие или оскорбление. Следовательно, цикл рейдерского мщения принимал форму феномена самонаращивания, кроме того, повышение рейдерства в северную Мексику после заключения мира на востоке в 1834 году было стимулировано высвободившимся обширным человеческим материалом. Имеются документальные подтверждения 622 команчам и кайова, убитым в конфликтах с мексиканцами с 1831-го по 1846 годы. В отчётность включены воины, практически все потерянные в результате насилия во время их участия в кампаниях за рекой. Эта цифра очень сильно недооценена. Множество незначительных по масштабам рейдов, вероятно, так никогда и не нашли своего подтверждения, или записи о них утеряны, или уничтожены, в противном случае их уже обнаружили бы. Команчи часто покидали поле боя с мексиканцами серьёзно ранеными, и, конечно, многие из таких воинов умирали без фиксации этих случаев их врагами. Наконец, самым важным моментом здесь является то, что команчи и кайова придавали высочайший приоритет выносу тел своих погибших воинов и перевозке их в безопасные места перед окончательным отступлением домой. Они считали исполнение этой обязанности одним из наиболее похвальных и почётных дел, которые они должны совершить, и поэтому пускались на огромнейший риск, чтобы быть уверенными в том, что их компаньоны не будут осквернены после гибели. Мексиканцы стимулировали такую необходимость тем, что обычно расчленяли мёртвого индейского врага, отвозя затем скальпы, руки, уши и головы команчей в качестве призов в мексиканские поселения. Так как налётчики равнин обычно уносили своих мёртвых, мексиканские должностные лица зачастую не имели данных для записи точного количества убытков враждебных даже после самого крупного сражения, и могли лишь уповать на следы крови, оставленные нападавшими, чтобы примерно определять величину их убытка. Если бы не эти факторы, не дающие узнать о действительном количестве смертей команчей, то их известные потери были бы намного выше. И всё же, даже с самой минимальной оценкой в 622 погибших, в среднем, каждое расширенное семейство в Ла-Команчерии должно было бы оплакивать своего убитого родственника в какой-либо промежуток времени в течение этих пятнадцати лет.

Амбициозные военные лидеры ещё в начале 1834 года начали применять свои политические функции к такому действенному циклу отмщения. Человек, оплакивавший родственника, обращался к благородству и состраданию этих мужчин, чтобы организовать кампанию мщения. Согласно традиции, скорбящий человек возглавлял такую кампанию. При этом, учитывая общность насилия и смертей в 1830-х и 1840-х годах, любая отдельно взятая кампания могла включать в себя множество горевавших родственников, мстивших за такое же множество смертей. При таких обстоятельствах, мужчины, подобные Зепко-ите, Потсанакуаипу и Пиа Кусе, для подтверждения своей лидерской квалификации ниже Рио-Гранде прикладывали усилия в узурпировании лидерства. Такие мужчины обладали способностями и политическим капиталом для того, чтобы привлекать к себе огромное и разнообразное рейдерское сопровождение.

Соблазн животных, рост военного мастерства и выдвижение молодых военных предводителей способствовали возрастанию военных потерь, а также учреждали практику подстрекательства для содействия в поиске родственной (за родственника) мести, сводившей воедино мужчин из края в край южных равнин. Например, из календаря кайова выясняется, что они включали в свои кампании мести кайова-апачей и команчей. В 1844 году, Пирс Батлер, бывший губернатор Южной Каролины, совершил поездку на южные равнины в качестве представителя правительства США. Он узнал от «очень уважаемых и разумных делаваров», что тенева и хоис недавно организовали совместную кампанию в Чиуауа, которая завершилась уничтожением двух городов. Год спустя наблюдатель из Техаса сообщил, что «некоторые северные группы команчей и часть племён товакканис, кайовас и вакос» собрали около 1000 воинов во главе с вождём Санта Анной (возможно, хоис Пиа Куса) для кампании ниже реки. Роберт Нейборс, самый квалифицированный англо-американский посредник между техасцами и хоис, писал: «Несмотря на то, что команчи подразделены на несколько дивизионов, они постоянно поддерживают друг с другом общественные связи и в равной степени участвуют в своих ограблениях и в военных партиях. Каждый раз, когда вождь одного из верхних дивизионов отправляется в Мексику или в любую точку на нашей границе, он высылает бегунов в нижние дивизионы, и все воины оттуда присоединяются к нему, - так что, фактически, они один народ». В других случаях Нейборс сообщал, что кайова, апачи (кайова-апачи) и ямпарика пытаются вербовать воинов хоис для совместной кампании в Мексику, предлагая объединение и отправку нескольких тысяч воинов. Если воззвание исходило от квалифицированных и опытных лидеров, то политика мщения притягивала к себе склонных к стяжательству мужчин из других семейств, групп, дивизионов и даже из иных лингвистических групп, чтобы коллективно устремляться к насыщению своих экономических интересов. Поэтому месть предоставляла возможность для военных лидеров формировать огромные вооружённые отряды и направляться в такие места, куда несколько десятков налётчиков даже сунуться не могли, и грабить изобиловавшие и плодородные северные области Мексики.

Несмотря на свою столь очевидную полезность, месть, навязываемая со стороны, не просто предоставляла церемониальную связность индивидуальным экономическим амбициям: она являлась потрясающим эффективным организационным средством, так как в ней присутствовало естественное смысловое значение. На южных равнинах и в северной Мексике в 1830-х и 1840-х годах месть помогала внедрять индивидуальные амбиции в бездну коллективной цели, представлявшей собой смесь грабежа с военными действиями. В тех редких случаях, когда грамотные наблюдатели записывали разговор с команчами об их деятельности ниже реки, информация о военных действиях всплывала раз за разом. Подобные упоминания становились особенно общеупотребительными, когда хоис приступили к налаживанию взаимосвязей с техасцами во время второго президентского срока Хьюстона. Например, весной 1844 года двое команчей сообщили техано, что парайбо хоис Пахаиуко потерял сына в «Испанской войне». В 1845 году Пиа Куса попросил паспорт у Хьюстона для того, чтобы техасские солдаты не беспокоили его и его мужчин, когда они «отъезжают воевать с мексиканцами». Он упомянул в разговоре, что «причиной войны с Мексикой является плохая вера испанцев». В это же лето должностные лица в Техасе сообщали, что одна тысяча команчей готова «для военной экспедиции на другую сторону Рио-Гранде, чтобы мстить потерям прошлой экспедиции». Техасским представителям многократно сообщалось, что мужчины хоис «собираются воевать против мексиканцев или совершать военные действия против мексиканских городов по Рио-Гранде».

Достаточно общим явлением было то, что техасцы, мексиканцы или американцы вставляли свое слово в туземные рты, однако война, безусловно, означала для воинов команчей и кайова нечто другое, чем для не индейцев, и слово, как правило, дает меньше информации, чем конкретные дела. Самым важным подтверждением того, что месть была чем-то большим, чем просто удобным извинением за организованный грабёж, является то, что команчи и кайова тратили много энергии и пускались на огромный риск, чтобы нанести телесный вред мексиканцам и ограбить их. Месть помогает объяснить не только то, почему кампании 1830-х и 1840-х годов были настолько широкомасштабными, но и почему они были настолько разрушительными.
Одним из обычных методов налётчиков в причинении вреда их мексиканским врагам было уничтожение животных, являвшихся их источником существования и дохода. Уничтожение животных не имело чётко выраженной направленности в понятиях команчей и кайова о мести, но бойня коров, коз, свиней и овец представляется частью более углублённой программы по нанесению ущерба мексиканским врагам. Например, после налёта в феврале 1837 года года мексиканские солдаты в низовье Рио-Гранде насчитали больше 1400 мёртвых лошадей, быков и коров, и, казалось, что бесчисленные забитые козы и овцы лежали кучами на каждом направлении. Команчи в январе 1841 года уничтожили больше одной тысячи животных в окрестностях Салтильо только в течение полдня. Вслед за особенно разрушительной кампанией в Дуранго в 1845 году местный чиновник сообщил о таком громадном количестве овец, «захламивших местность, что их даже нельзя сосчитать, но, тем не менее, я думаю, что потеряно более двух тысяч голов». В этом же году жители Эль-Пасо страдали от эпидемии тифа, и многие из них называли причиной болезни отравленный воздух из сельской местности, где команчи недавно забили множество животных. Воины южных равнин с такой же методичностью сжигали дома и хижины в своих набегах по северной Мексике, лишая людей полностью жилья и животной собственности, и похищали или убивали кого-либо из членов несчастных семей. Но время от времени последствия были намного ужасней, как, например, осенью 1845 года, когда команчи убили тридцать жителей города Ла-Пилья в Дуранго, и направили огонь, поглотивший десять тысяч бушелей маиса, - возможно, все припасы жителей на зиму. Поджог построек, угон и убийство тысяч животных забирали много времени, тем самым, подвергая туземных мужчин повышенному риску в этом, и без того сопряжённом с опасностями стремлением. Не было какой-либо материальной заинтересованности в забое домашнего скота и поджогах, - в значительной степени, это было обусловлено жаждой команчей и кайова к нанесению ущерба жителям, которые, несомненно, являлись для них смертельно ненавистными врагами, а не какими-то случайными жертвами. Налётчики забирали лошадей и мулов, которых они пожелали, а остальных животных просто уничтожали, - так же тщательно, как и недвижимую собственность. Один из пунктов такой деятельности мог привести к промедлению и столкновению с преследователями, но ещё большие трудности проистекали от мексиканских живых тел. Пленники были ценны как быстро реализуемое на рынке движимое имущество; как работники в любом типе экономики южных равнин. И многие из них находились в зависимости от обстоятельств, зачастую являясь, фактически, рабами команчей и кайова. Но если немного человеколюбия делало из них впоследствии больше, чем просто товар, так почему эта человеколюбивая святость первоначально делала из них вражеских субъектов, достойных вселяющего ужас гнева. Воины равнин иногда убивали мексиканцев вскоре после их пленения. Документы зачастую ссылаются на тела, обнаруженные после набега, иногда искалеченные и раскиданные в местах, расположенных в отдалении от основных поселений. Многие из них, вероятно, являлись временными пленниками. Когда «истребитель индейцев» Галан рассеял большой команчский лагерь в последнем отрезке огромной кампании 1840-41 года, освобождённые им мексиканцы сообщили ему, что налётчики каждый день, пересекая мексиканскую сельскую местность, «приносили в жертву» трёх или четырёх пленников. Команчи и их союзники, очевидно, считали, что многие мексиканские пленники имеют большую ценность, как трупы, чем, как «братья». Тем не менее, большинство убитых мексиканцев в те годы не были пленниками команчей, даже временными. Индейцы равнин убивали трёх мексиканцев на каждого захваченного в плен. Источники, принятые во внимание в этой книге, содержат сообщения о почти двух тысячах мексиканцев, убитых команчами и кайова за пятнадцатилетие перед вторжением США. Так же, как и количество убитых команчей, это число сильно преуменьшенное. Тип подсчёта количественных данных, обнародованный учёными и успокаивающий общественность, называется пассивный надзор, и исходит он из подсчёта фигур, которые упоминались в сообщениях местных представителей власти, военного персонала и тому подобных. Исследования современных войн показывают, что в конфликтных ситуациях пассивный метод надзора (в сравнении с активным надзором, когда исследователи последовательно изучают и разыскивают информацию с помощью ряда взаимодополняющих друг друга замеров населения) выявляет всего частицу от общего числа потерь. В действительности, дополнительный подсчёт по девятнадцатому веку по штатам северной Мексики предполагает, что команчи забрали в те годы намного больше, чем две тысячи жизней. Например, в отчёте из Коауилы утверждается, что между 1835 и 1845 годами в этом штате было убито 1200 мексиканцев. Насилие в Коауиле представляется равным насилию в Новом Леоне и Тамаулипасе, и, очевидно, намного меньшим, чем в Дуранго и Чиуауа. Если одна Коауила потеряла 1200 человек в течение десяти лет, тогда общее число северных мексиканцев, убитых команчами в течение того же периода времени во всех остальных северо-восточных штатах, будет намного больше. В основном мексиканские жертвы были не солдатами или участниками иных, организованных и вооружённых формирований. Мексиканские военные и милиция участвовали во множестве сражений с рейдерами, однако в основном мексиканские потери отнесены к тем, кто не принимал непосредственного участия в бою, - главным образом, одинокие пастухи, путешественники и рабочие на полях, а также женщины и дети, стиравшие одежду или занятые набором и доставкой воды; подростки, соревновавшиеся в хитрости поимки животных, и при этом никто из них не мог позволить себе проиграть; испуганные мужчины, выстроенные в линию со своими лассо, пращами и сельскохозяйственными инструментами вместо оружия; и, наконец, семьи, сожженные живьём в своих домах. Индейцы равнин порой выплёскивали своё горе и ярость на тела мексиканцев только ради того, чтобы воспрепятствовать идентификации личности или в порядке недопущения дальнейшего излечения от ран. В октябре 1845 года удручённый мэр города Сан-Хуан-дель-Рио в Дуранго сообщил о шестидесяти восьми смертельных случаях в энергичном команчском налёте и об установлении личности только пятидесяти шести из них, так как «двенадцать мёртвых разрублены на куски». Таковы были последствия политики мести. Дэвид Бернетт как-то спросил команчей, зачем они убивают женщин и детей, и, «когда я попрекнул их по этому ужасному поводу, эти распущенные воины оправдали свои кошмарные поступки тем, в чём и более просвещённые нации находят оправдание, - законом возмездия».

Некоторые мексиканские сообщения описывают сцены настолько бесчеловечные, что в это просто трудно поверить.

Например, в 1844 году мексиканские представители власти в отчаянии переписывались о сотнях кайова и команчей, атаковавших города и ранчо на севере Тамаулипаса. В Ранчо-де-ла-Пальмита, согласно одному сообщению, налётчики убили около ста человек. Когда они добрались до соседнего Ранчо-де-Лос-Морос, то нашли поселение почти покинутым, за исключением одного строения, где для обороны собралось больше двадцати мужчин, женщини детей. Согласно мексиканскому источнику, налётчики подожгли строение и сожгли всех в нём живьём. У ожидающихся набегов имеется правдоподобное им объяснение в виде достижения строго материальных целей, и сегодняшние читатели могут пренебрежительно отозваться о таком отчёте как о диком преувеличении. Но сожжение Лос-Морос – это один из тех редких случаев, нашедших своё подтверждение и в туземном источнике. Кампания в Тамаулипасе, которую организовал кайова Зепко-ите, чтобы отомстить за смерть своего брата, как раз была той силой, которая ворвалась в Лос-Морос осенью 1844 года. Согласно описанию, которое прилагается к календарю кайова, воины Зепко-ите обнаружили, что немного мексиканских мужчин - «не солдат» - укрылось со своими семьями в форте. Индейцы атаковали строение, и кто-то из осаждённых людей выстрелом из ружья убил воина по имени А-тахаик-и. Осаждающий отряд отреагировал на это наваливанием дров к деревянным стенам форта и его поджогом. Все погибли, - как в дыму и пламени, так и в попытке вырваться оттуда. Список мертвых открывается семейным горем и завершается им же: дон Мануэль Бенавидес, дон Тринидад Бенавидес, Непомукено Бенавидес, Анжела Бенавидес, Фаустино Бенавидес, донья Мария Франциска Хуарес, Марта Гарса, Вентура Гарса, Хосе Мария Гарса, Хуан Гарса, Жусто Родригес, Саломея Ортис, Непомукено Ортис, Хосета Эррера, Рефугио Перес, Эспиридион Перес, Антонио Ботельо, Франциско Ботельо, Маргарита Ботельо и Сабрино Ботельо, - все они умерли в Лос-Морос в тот самый день, когда их дух съёжился от страха внутри небольшого деревянного форта.

В девятнадцатом веке Мексика была частью нового Западного мира, в котором войны предполагали сражения армий против других армий, и в котором независимые туземные народы представлялись слишком слабыми для того, чтобы совершать больше, чем случайные акты насилия против гражданских. Конечно, это существовало только в воображении, и к тому же, множество больших и разрушительных команчских кампаний могли разрушить основные положения этой иллюзии, за исключением связанного с этим убеждения, что индейцы являются пережитком того древнего прошлого, когда люди поступали скорее, как животные, чем, как люди, то есть, индейские налётчики совершали то, что они совершали, потому что были дикарями. Современные историки более объективно судят о проблеме. Сегодня учёные обычно рассматривают туземное насилие, направленное на колониальное население, в рамках концепции сопротивления. Ученые более старого времени излагали туземную североамериканскую историю в неистовых и кровавых подробностях, призывая предполагаемые деяния индейских зверств, направленные против не индейцев, оправдывать их неизбежностью в результате военных действий, которые вытесняли туземные народы с их земель. Труд прошлого поколения показал, что ранние хроникёры зачастую преувеличивали последствия индейских агрессий, и что туземные народы обычно применяли коллективное насилие против своих опасных соседей лишь тогда, когда было необходимо сопротивляться лишению собственности.

Такая форма сопротивления многое объясняет, но только не то, что делали команчи с мексиканцами в 1830-х и 1840-х годах. К 1834 году индейцы южных равнин отбросили попытки урегулирования своих взаимоотношений с Мексикой. Мужчины команчей и кайова не сражались за то, чтобы изменить поведение мексиканцев. Они не боролись за свою землю и за безопасность своих семей, и не защищали свою культуру. Они не мстили мексиканской атаке на свои деревни и не сопротивлялись мексиканскому экономическому и территориальному колониализму. Сутью является то, что сражались они ради того, чтобы завоёвывать славу, мстить за павших товарищей и увеличивать изобилие. Но заявление о том, что команчи и кайова очень жестоко вели военные ради мести, личного авторитета и материальной выгоды, - относительно чего оправдательные аргументы сегодня звучат неубедительно, - не должно оживить дискредитированный тип команча как дикаря-недочеловека. Очевидно, что команчи не были единственной группой во всей истории, или даже истории девятнадцатого века Северной Америки, которая бессмысленно убивала, порабощала и доводила до обнищания людей, нанесших им мало вреда, и, как показывает атлас, команчи не являлись единственным народом, излишне подчёркивавшим свою обиду на мексиканцев в 1830-х и 1840-х годах просто ради того, чтобы забирать у них всё, что им вздумается.


Примечание (А.К).

Прозрачный намек на вторжение США в Мексику и отторжение более трети территории последней.

Brian DeLay, War of a Thousand Deserts.