Этюд Аэлита. Парикмахерская перемен

(из цикла «ироническая проза»)

Аэлита вошла в кабинет профессора в шляпе, надвинутой до бровей, с видом человека, скрывающего что-то непоправимое. Лесли вела её под локоть, как конвоир ведёт особо важного свидетеля.
— Я не сниму шляпу, — объявила Аэлита, садясь в кресло и придерживая поля обеими руками.
Профессор отложил книгу.
— В помещении принято снимать.
— В помещении принято доверять стилистам, — трагически ответила Аэлита. — Я доверилась. Результат перед вами. Точнее, под шляпой.
Лесли села рядом и демонстративно положила на стол линейку.
— Я присутствовала как свидетель. Могу измерить масштаб бедствия в сантиметрах.
— По дороге сюда таксист спросил, не из армии ли она вернулась, — добавила она. — Аэлита ответила, что из парикмахерской. Он не поверил.
— Что случилось? — спросил профессор.
— Я решила изменить жизнь, — начала Аэлита. — Мне сказали, что перемены начинаются с головы. Я взяла фото из журнала, там модель с асимметричной стрижкой, взгляд такой, будто она видела всё на свете, и пришла к мастеру.
— Мастер спросил: «Вы уверены?» — вставила Лесли.
— А я ответила: «Я уверена. Но вы ведь спрашиваете до стрижки, а не после?»
— Это записано в протоколе, — подтвердила Лесли. — Мастер посмотрел на меня. Я кивнула, чтобы он не пугался.
Профессор сложил руки на столе.
— И что дальше?
— Дальше всё шло хорошо, пока я не начала рассказывать про бывшего, — призналась Аэлита. — Я увлеклась, повернула голову на самом драматичном месте, и машинка прошла там, где не планировалось.
— Мастер сказал «ой», — уточнила Лесли. — Один раз, тихо. Но этого хватило.
— Он начал выравнивать, — продолжала Аэлита. — С одной стороны, потом с другой. Каждый раз казалось, что стало лучше. Каждый раз становилось короче.
— Это называется стрижкой по спирали отчаяния, — заметила Лесли. — Я такое в кино видела.
Профессор помолчал, подбирая слова.
— Снимите шляпу, Аэлита.
Она глубоко вздохнула и сняла. Под шляпой обнаружился короткий ёжик, ровный, как газон на стадионе, и одна длинная прядь над левым ухом, торчащая независимо и гордо, словно флагшток над руинами.
— Прядь осталась, — пояснила Аэлита. — Мастер сказал, что это единственное, что можно спасти. Я назвала её Надеждой.
Профессор посмотрел на прядь, потом на Аэлиту, потом снова на прядь.
— Она выглядит убеждённой.
— Она держится как моя последняя совесть, — вздохнула Аэлита. — Одна против всех.
Лесли постучала линейкой по столу.
— Для протокола. Левая сторона — три сантиметра, правая — четыре с половиной, прядь — двадцать два. Асимметрия удалась, как в журнале.
— Это стиль! — вспыхнула Аэлита. — Я теперь выгляжу как человек, который ушёл в монастырь, но передумал на последнем повороте.
Профессор позволил себе короткую улыбку.
— Волосы отрастают.
— А вот это неточно, — возразила Аэлита. — Мастер сказал, что слева отрастёт к лету, справа — к осени. Выходит, год буду жить в разных часовых поясах.
— Зато новая жизнь началась ровно с головы, как вам обещали, — заметила Лесли. — И мастер предложил скидку на следующий визит. Как компенсацию морального ущерба.
— Он сказал, что я самая смелая клиентка за всю его карьеру, — с достоинством сказала Аэлита.
— Он сказал «самая терпеливая». Это он про себя.
Аэлита надела шляпу обратно, поправила поля и встала.
— Завтра иду на окрашивание. Чтобы отвлечь внимание от длины.
— От цвета тоже можно отвлечься, — предупредила Лесли.
— Значит, пойду и на маникюр. Каскад отвлечений.
Они направились к двери. Из коридора донеслось: «А если покрасить Надежду отдельно, в ярко-синий? Пусть будет главной у остальных волос...»
Профессор посмотрел на карандаш, который накануне как раз заточили, и осторожно отодвинул его в самый дальний угол стола, подальше от чужих творческих порывов.


Конец эпизода.