Глава 4. Новые впечатления

- …Погода плюс 25 градусов… экипаж благодарит… и желает… автобус…
   Сергей очнулся от чуткого неприятного сна с множеством пробуждений из-за неудобной позы, неумолчного шума голосов, гула механизмов, шипения вентиляции и прочего влезания. Черные иероглифы жирной аббревиатуры лоснились в светящемся окошке над проходом, между кресел, зашитых в чехлы с ярко-белой салфеткой, прилипшей у изголовья.
   Сколько раз, просыпаясь, начинаешь ломать голову от тайного смысла этих «Пристегните ремни безопасности»?
   Короткий, пузатый – буржуйская сигара, а не самолет – ЯК-42 катил в направлении красного кирпичного здания, коим являлся надменный вестибюль аэропорта, полускрытый в дымке испарений. Утро было теплое, парное, обещало жаркий день.
   Автобус поджидал с раскрытой дверью встревоженных, спешащих пассажиров. Скучающий шофер читал газету. На площади перед недостаточно воздушным зданием аэровокзала крутили пируэты легкие автомобили и груженые фуры. Уносились с ветерком по стреловидной трассе в обрамлении зеленного пушка насаждений. Туда же побежал экспресс.
   Аэродромные посадки сменились сочной густотой близлежащего леса. Коричневые стволы деревьев близко, с головокружительной быстротой мельтешили за стеклом. Солнце все более и более накаляло внутренность салона. В разинутые пасти форточек врывался бьющий, трепещущий воздух, но этого казалось мало. В поисках спасительной прохлады кто-то сделал прореху в крыше, бухнув вверх люк. Тотчас загулял сквозняк. Кто-то вздохнул свободнее, кто-то поджал ревматические ноги. Возникшее недоразумение привело плавно к спору, за которым скоротали оставшуюся часть поездки.
   Через час пути шоссе расширилось и ударило между стен крашеного кирпича крайних домов города К. Туннель. Всплеск света, ослепление, прозрение и вот: аккуратные строения вдоль улиц, неожиданные бреши – открытые пространства площадей с паркетом из камня, с грядками молодых кленов. Стела, уносящаяся ввысь, пронизывающая ровно-синий глубокий купол неба. Костел, в золотистых гранях шпиля которого – блёстки. В стороне несмело сверкнула полоска голубой воды. Экспресс несся, касаясь тротуара, прогрохотал по мосту. Проехал как по горбатой спине. Уткнулся в бледно-оранжевый полосатый щиток на двухметровой жерди из металла. И вмиг опустел.
   Сергей сдал багаж на хранение, задержавшись на автовокзале некоторое время в поисках нужной монетки. Уже на улице без обузы, без лишней ноши почувствовал себя раскованным. Предстоящее дело казалось не хлопотным: прийти, доложить о прибытии, даже направление предъявлять нет необходимости – его должны были выслать из отдела кадров на здешний адрес, а дальше все образуется. Вон и человек. Как раз, чтобы спросить.
- М-м… Сергей замялся. – Послушайте, подскажите одну вещь…
- А-а! Что? – мужик по-козлиному затряс головой, испугался что ли?
- Где найти судоремонтный завод?
- Ты что, парень? Я знаешь… вот… вчера мог… бы… если… а сегодня нет.
- Пьяный, что ли? – догадался Сергей. Отшатнулся: в такой день не хотелось эксцессов.
   А день действительно был чудесный. Сейчас бы кружечку пива. Прилечь где-нибудь у воды на травку. На стелющийся газон. Ногу на ногу. Ладони под затылок. Уставиться в потолок прозрачного неба с седой паутинкой.
   Затем понаблюдать, как слабый ветер пускает рябь на чернильно-синей бумаге воды, превращающейся сразу в линованный тетрадный лист.
   По пешеходной зебре бредут навьюченные, как верблюды, потные, глупые людишки. С чемоданами, портфелями, корзинами, баулами. Снуют меж ощетинившихся машин. Режа расстояние, порой рассечет газовый выхлоп прелестная ножка, и выплывет в сиянии не девушка, принцесса.
- Уф! - захлестнет Сергея нечаянная волна.
   Без перерыва подъезжают лимоновые с шашечками на макушке таксомоторы. Длиннотелые, изгибающиеся гусеницей автобусы расползаются по окрестностям, по мощенным тупым булыжником улицам, по петляющим скверам. Если глянуть запоздало им вслед, на плоский зад с округлыми углами, на котором посверкивают на солнце: сталью – пластинчатые ободки, хрусталем – стеклянные подфарники, воображение чудом нарисует такую картину. Перспектива улицы в рампе. Обволакивающая жемчужная кисея витает в воздухе – ее пронзают во многих местах остро-лучистые уколы. По бокам: сомкнутые плечи малоэтажных германофильских  очертаний. Будто бурой рамкой опоясали холст.
   Сергей проник внутрь холста и удалялся, все более вгрызаясь в блеск и бриллиантовые переливы, во все то, что наделало солнце. Он шел среди перемешавшейся живой массы, но никого не замечал. Глаза его лучились, будто преломляли свет самого светила. Он делал то же, что все люди, но видел все иначе. Когда ожидал на перекрестке маневра автобуса в тесной сплоченной по-братски толпе. Для него этот автобус был судорожно извивающейся змеей, переломившейся пополам. Черная гармошка соединения половинок – не гофрированная резина, а гладкая, блестящая кожица ползучей твари. Дома – не дома, а дворцы.
   Может поэтому, заглянув в киоск за пачкой сигарет, показалась ему знакомой торговавшая там молодая женщина.
- Как похожа эта женщина в своей теплой молочной тени на ту, с улыбкой, с портрета да Винчи!
   В автобусе кто-то наступил ему на ногу. И на обуви, на его туфлях из коричневой кожи, с узорчатым гравированным покровом язычка появилось размазанное пятно, как след неудачной печати.
   Он не шел, а почти летел по улицам и скверам, замедляясь у какой-нибудь скамейки в полутемной аллее, у парапета над тихой водой. Плутал в переулках, пересекал площади, рынки. То попадал в планетарий из зеленных крон над головой – солнечные зайчики вспыхивали вместо звезд, то оказывался в людской лавине, извергнутой из парадной двери универмага. Асфальт под ногами сменялся разрезанными плитами, в шрамах, сколах.…
   Когда неожиданно посвежело, в пылающее лицо дыхнуло ветерком, вначале ласково, затем щедро, хлестко. Вокруг будто распахнулось – стало открыто и привольно, как в чистом поле.  Сергей увидел арочный мост, бочкообразный канал с бетонным дном и набережную. Босой мальчуган удил рыбу, свесив ноги со среза каменного куба.
- Это там, - махнул он в сторону виднеющихся причалов и понтона к поднятому доку с остовами двух изрытых ржавчиной судов.
   Исколесив всю центральную часть города, Сергей, наконец, отыскал тот злополучный завод. Вдоль затяжного кирпичного забора последние усталые шаги привели его к тихой дремлющей улочке в тени громадных кленов, изредка пробуждаемой вихрем проносимых автомашин. За сгибом ограды он обнаружил трубчатые ворота, гостеприимно отворенные, с пояском порыжевшей цепи. Рядом под крутейшим карнизом молчали двери проходной. Стеклянные глазницы вылупились любопытно. На козырьке Сергей прочел: «Судоремонтный завод».
    …Через пятнадцать минут он сидел в каюте штурмана, озирался, отвыкнув от хаоса вещей, беспорядка, нечистоплотности. Горки нечистого белья, нестиранных полотенец, каких-то тряпиц, одежды валялись на чем угодно: на диванчике, постели, не убранной, со сбившейся в кучу серой простыней. В несвежем воздухе плавала пыль, и пропитан он был стойким запахом даже не сигарет, а потушенных о пепельницу окурков. В углу в свете плафона над умывальной раковиной таяла сизая тучка, утончаясь до лебяжьего перышка и скользя в направлении дверной щели.
   Из соседней каюты за тонкой перегородкой слышались смех и громкий, но неразборчивый  говор. Снова вошел штурман, молодой парень, лет двадцати. В его путавшихся волосах царил такой же хаос, как повсюду вокруг.
   Сергей нетерпеливо поелозил на стуле, который ответил ему скрипом заскулившей суки. Штурман, казалось, вовсе не обращал на него внимание.
- Я приехал, - повторил Сергей без энтузиазма. – Вам должны были выслать приказ о направлении на пароход.
   Парень театрально взмахнул рукой. Разговор не клеился.
- Давай, - наконец сказал он, непонятно чего требуя. Затем открыл дверь и крикнул. – Максимов, забирай сменщика.
   С Максимовым Сергей познакомился, когда поднимался на борт парохода по опутанной крупноячейчатой сетью сходне, и сверху его окликнули:
- Эй, друг, подожди не поднимайся. Помоги вначале сходню передвинуть.
   Вдвоем они перенесли торец, что на причале, так, чтобы сходня встала строго перпендикулярно лагу парохода.
- Макс, - протянул пятерню тот. – Ты зачем к нам?
   Сергей объяснил, и Макс проводил его до каюты штурмана.
   Круглолицый, светловолосый, с широкой улыбкой, в заношенной красной майке – таким Сергей увидел его впервые. Теперь на нем была белая рубашка с коротким рукавом. Он обрадовался ему, как старому знакомому.
   …Сергей вытер струившийся пот. Задумался на мгновение, не поздно еще повернуть назад. Просто уйти от этих дверей. Сесть на вечерний московский поезд. Забиться на верхнюю полку. Проспать всю ночь, а утром, когда за окном забрезжит рассвет, и покажется своими громоздкими очертаниями златоглавая, забыть все, как сон: и этот город с его жарой, и томительные часы ожидания, поисков, волнений, недолгую по времени, но скучную дорогу, и эти двери с полированной блестящей ручкой.
   Почему в последнюю, решающую минуту ему всегда так неожиданно хотелось спасовать? Отступить – шаг назад, и все опять по-старому. Никаких опасных новшеств, покойная, размеренная жизнь, как вчера, позавчера.
   Но он не спасовал, а дернул ручку, будто собирался оторвать ее. Отступать было некуда: его московская квартира была неприятна ему, раздражала цветочными обоями, гладкой мебелью, сонными вечерами. Море осталось в далеком кильватерном пузырчатом прошлом, а анимационные видения в его воспаленных воспоминаниях были бесплотны и непрактичны.
   Дорога, именно дорога, не стояние на месте, постоянное, без перерывов движение спасет его от лени, от скучного созерцания кручения маховика мира.  Он молод, здоров. Без сомнения самое страшное – это смерть в тихой городской постели, когда рядом на улице живая мешанина автомобилей, тесное шуршание пешеходов, а особенно животворящее яркое солнце на голубом небе за окном комфортного гроба.
   Территория завода изнутри, за высоким кирпичным забором, представляла собой маленькое самостоятельное государство со своим порядком, со своими подданными – рабочими в робах, и снаружи, со стороны жилых кварталов совершенно не угадывалось. Здесь существовали трущобы – заброшенные, захламленные площадки, и аллея из зеленных разлапистых кленов, старых и высоких. И стеклянное кафе, и, стоящее особняком от необъятной емкости цеховых строений с тяжелыми сводами, административное здание из белого кирпича (белый дом суверенного государства). И километровая, с загибами набережная, и плескающаяся в волнах темно-синяя громадина – плавучий док.
   К воде вела заколдованная дорога, вначале петляя среди каштанов, затем через поперечный ров с разломанным асфальтом. Черные края рва окрашены битым красным кирпичом, будто окроплённые кровью. За рвом уже виднелось море – синий рваный кусок. Силикатные стены сопровождали, как бесконечная эпопея. Иногда вкрадывалось в разлом стены стылое железо ворот, мелькали замызганные стекла цеховых окон, сквозь которые тускло сочился лампочный огонек цвета яичного желтка, освещавший изломанные контуры дремавших станков. На повороте к плавучим мастерским на приколе у самой воды грудилась свалка из гниющей резины и всевозможного металлолома: искореженных кузовов, рам, полос жести с вкраплениями бурой ржавчины с ровным налетом лиловой пыли. Из мусорного контейнера выглядывали горы черного намокшего тряпья, источавшего смрад, уносимый в море переменчивым бризом. Из раскрытого гаража Сергея на миг ослепила сварочная дуга.
   Вот они. Величественные, безмолвные три судна у ближнего причала покачивались за обрывом бетона на зыбкой кипящей поверхности, погруженные, по-видимому, во что-то ватное наполовину железного борта: так плавно двигаются их грузные бока. Пароходы трутся о резиновые кранцы и сдавливают их. Те пронзительно скрипят, жмутся, корчатся, но не лопаются, как воздушные шары. Один из этих пароходов – его, долго разыскиваемый, с которым связаны надежды на будущее, нарисованное воображением акварельными красками с преобладанием светлых прозрачных тонов.
   Ребристый, как стиральная доска, мостик соединяет причальную надстройку, утопающую среди залива, с остальной землей. Такой же мосток перекинут и на скачущий понтон – дорога к доку. Понтон беспорядочно подбрасывает на волнах, свирепых ближе к глубине, и он ходит вверх-вниз, вверх-вниз.
   Сергей пересек мостик у бешеного понтона и повернул к череде пузатых железных туш, где третьим по порядку стоял пароход с названием, дублированным на рубке и на борту: «Зеландия». Там могли его ждать.
   Солнце спряталось за шорку сгустившейся облачности, небесная синева обмельчала, превратилась в бледную жижицу, ветер засвистал в ушах. В лицо будто стали бить тугим кулаком. Легкие затрепетали от обилия кислорода.
   На пути встречались натянутые струной швартовые канаты – приходилось перешагивать. Трапы, развернутые креном кораблей, ездили по бетону, как по льду. Ребром валика резали в нем шрам, точа в песочную крошку сверхпрочный материал.
   Внезапная перемена погоды – усилился ветер, небо покрылось тучами – казалась неожиданным событием. Зловещим знаком. Между великанами-пароходами клокочущая стихия показывала свое истинное лицо: конусы, конусы, выбрасываются мгновенно. Тут, там. Без накипи. Черносливовые, мрачные, злые.
- Что там, в кадрах говорят? – спросил Макс, когда шли обратно на открытую палубу на юте парохода.
- Ничего не говорят, - пожал плечами Сергей, - а что ты хотел услышать?
- Когда в море? Когда ремонт закончат?
- Я в кадрах не был. Позвонил из Москвы и сразу поехал. Сказали: поторапливайся. Обещали через неделю-другую выпустить в рейс.
- Твою мать, - выругался Макс. – Совсем ох…ли. Не видишь что ли, здесь разруха полнейшая. Как, впрочем, и везде. С такими темпами работы еще год простоим никому не нужные.
- Да, я уже вижу, - сокрушенно вздохнул Сергей.
- Это ты еще не все видишь! – осклабился Макс. – В общем, так: вахта с восьми ноль-ноль до восьми ноль-ноль, сегодня я, завтра ты. Ночь спим. Следующий день – рабочая смена: выходишь и работаешь этими самыми темпами, про которые я тебе говорил. День – вахта, день – работа. И так по кругу, понеслась. Как в рейсе, без выходных, с соответствующей оплатой после. Ну, восемь ноль-ноль – это официально, сам понимаешь. А обычно, весь экипаж уже к шести часам в ресторане встречается. Там, за столиком и вахту сдают.
   Заметив недоверчивый взгляд Сергея, Макс добавил:
- Ладно, сам увидишь. А пока, иди, выписывай пропуск. Кстати, ты, где жить будешь?
- Как где? – Сергея настолько озадачил вопрос, что про пропуск он забыл спросить. Какой пропуск, если крутящийся турникет на проходной был не заперт, а в стеклянной будке ни души.
- Ну, в центре города есть гостиница для моряков со всеми удобствами: душ, телевизор, столовая. Если тут, то выбирай любую пустую каюту. Только удобства здесь сомнительные: жрать на территорию завода нужно идти, вода не всегда бывает.
- Я – в гостинице остановлюсь, - ответил Сергей.
- Валяй. Ее не спутаешь, там она одна такая – высокая башня, небоскреб. А, закончишь дела с обустройством, приходи вечером в ресторан «Зазеркалье». Это рядом с гостиницей. Там обо всем окончательно и договорим…
   Тучная бабуля в мундире железнодорожника с молоточками в петлицах, - так показалось Сергею, ибо он не разбирался ни в обмундированиях, ни в формах сухопутных военных, - на этот раз сидела в стеклянной будке на проходной. На сколоченном из досок топчане за ее спиной валялась ночная чеховская шинель, не новая, тертая-перетертая. Наверное, ровесница хозяйке. Наверное, передавалась по вахте и служила верой и правдой. Наверное, значилась в интендантской тетрадке как шинель шерсть для вахтенной службы, одна штука. Она также молниеносно, как до этого вязала крапчато-серую шагрень, отбросила длинные острые спицы в сторону и обернулась на слова Сергея:
- Где бюро пропусков?
- Бюро пропусков там, - и продолжила мастерски, как искусный фехтовальщик вертеть сталью, отражая выпады, протыкая ткань с лёгкостью заядлого дуэлянта, и нить, увлекаемая в схватку, толчками ссыпалась гирляндой с ворсистого клубка.
   Дверь была приоткрыта в темный с голыми стенами закуток, в котором белым эмалевым пятном таилась еще дверь, глухая. Постучал. Дождавшись «войдите», вошел. Четыре квадратных метра – настоящая клеть с зарешеченным окошком для любопытного взгляда. Канцелярский стол был прислонен к стене для устойчивости. Кипа брошюр пирамидой, кирпичик к кирпичику, лежали неровно: там вылез, тут пустота, а здесь вовсе вклинился поперек. На полке сбоку ворох бумаг. На стекле поверх стола те же бумаги разбросаны. Часть из них на полу. Какие-то исполосованные бланки  невообразимых цветов: тусклой зелени и стрихнина. Блики от лампы под пестрым абажуром играли на посечённой, в заусеницах поверхности стола. Как на зимнем замерзшем пруду порезанный коньком лед. Дополнение к немудренному канцелярскому скарбу за столом женщина бальзаковского возраста – голова опущена, фигура худая согнутая.
   Сергея раздражали кабинетные работники, сидячие труженики, особенно бухгалтеры в бархатистых нарукавниках, но как она посмотрела, подняв голову!
- У вас можно получить пропуск?
   Женщина с минуту посидела, застыв в любезной улыбке, и вдруг спохватилась, вся устремилась навстречу.
- Проходите, проходите. Садитесь, пожалуйста. – Ее глаза светились, она стала живой, подвижной, как школьница. Встряхнула шаловливо светлой головой, поправила локон у виска.
   Сергей невольно оглядел ее с головы до ног. Платье из вискозы, в меру цветастое, по-летнему откровенное. Мысленно пяток лет он сбросил.
- У Вас мама случайно не с юга?
- Почему Вы так решили?
- Ну, курчавые черные волосы, и что-то в лице у Вас южное.
- Нет, не с юга.
- Садитесь, садитесь. – Она продолжала любезничать, дважды повторяясь. – Вы не интересуетесь гороскопами? Может, белой магией?
- Чем-чем? – не понял Сергей.
- Ну, белой магией, предсказаниями, экстрасенсорикой… Неужели нет? Жаль, жаль. У Вас мама не болеет?
   Второй раз за день Сергей почувствовал неудобство позы, колючесть рубашки и жесткость стула.
- Болеет… А что собственно…
- У меня есть очень хорошие рецепты от всяческих болезней. Ваша мама чем болеет?
- Сердце.
- Вот здесь, - она порылась в бумагах, - я вырезала статью из «Комсомольской правды». Такой совет: от болезни сердца следует приготовить следующий настой…чеснок…корки…натощак. Читайте.
- Спасибо, я потом. Как насчет пропуска? – Сергей мягко отстранил ветхий газетный клочок, желтый, как высохший гербарий.
- Можете переписать. Берите ручку, бумагу, – не унималась дама.
- Я перепишу. Обязательно перепишу, - мямлил Сергей, потерявшийся и спасовавший.
- Вас как зовут, молодой человек? – спросила женщина без какого-либо перехода.
- …Сер…Сергей, - замялся он, и почему-то, не ожидая от себя, добавил, - с «Зеландии».
- Меня – Элеонора Михайловна. Сережа, пока переписываете рецепт, я буду оформлять пропуск.
   Воцарилась на непродолжительное время тишина. Элеонора Михайловна скребла шариковой авторучкой по картону, энергичными пальцами обвив пластмассовую трубочку с колпачком на попке. Миниатюрный, прыгающий в латунной короне, измазанный в фиолетовой саже металлический шарик оставлял вихлястый жирный след, не спотыкаясь на наждачной неровности из-за обильно вытекающей смазки. Буквы заостренные, крысиные – беглый почерк. Она писала, и как-бы, между прочим, сказала:
- Я Вам еще покажу один рецепт, очень древний – китайская медицина. Не вспомню сейчас, куда его клала, - она оторвалась от письма, пошарила руками вокруг, - нет, не вспомню, завтра, - и продолжила писать.
   Сергей молча наблюдал. Он успел рассмотреть особенности ее лица, вернее, той ее половины, что была обращена в его сторону. Кроме упомянутого локона, хулигански выпрыгивающего  из-за уха каждый раз, когда его заправляют обратно, у нее была родинка под левой бровью, на веке глаза. Веко часто-часто мигало, сцепляя и разнимая редкие блестевшие ресницы, поэтому Сергей разглядел ее. Она, как в мультфильме, жила по сюжету сама по себе, независимая, беспризорная. Наверное, и сама хозяйка не догадывалась о существовании родимого пятна в силу невозможности узреть особую примету.   
- Интересно, - громко прошептала Элеонора Михайловна, прервавшись и отложив картонную заготовку с беглым письмом. – Сережа, у Вас очень интересная последовательность цифр в дате рождения.
- Что Вы говорите? – Сергей уже не знал, что ему делать: смеяться или плакать.
- Минутку, - Элеонора Михайловна полезла под стол, выудила оттуда полинявшую тетрадь с вклеенным листом кальки. Шурша страницами, нашла нужное. – Хотите, расшифрую значение цифр. Кое-что узнаете о себе. Вот, послушайте. У Вас, Сережа, будет долгая-предолгая жизнь, лет девяносто («Немало», прищелкнул языком скептически настроенный Сергей). Далее, безусловная склонность к аналитическому мышлению, гениальные умственные способности («Благодарствую»). Но Вас поджидают неудачи. Пример: сфера торговли и коммерческой деятельности – противопоказание («Боже, я разорен!). К тому же свойство характера, воспитания, моральные качества не благоприятствуют подобной деятельности, хотя умственный потенциал…с долей риска. Отменное здоровье, успехи в любой физической деятельности («Ну вот, посылает на рудники»). Спортивные достижения.  Вы еще обладаете экстрасенсорными способностями, получаете подпитку из космоса, своей внутренней энергией можете лечить людей («Если что-нибудь получал из космоса, здесь бы не сидел»). Но Вы не вампир («Страсти какие!»). То есть при лечении будете отдавать энергию, но взамен ничего не получите («Этого и следовало ожидать»). Будете растрачивать, пока не пополните снова, из космоса…Знаете, ведь я тоже умею накапливать энергию. Вот давайте посмотрим, у кого сильнее? 
- Это как?
   Она протянула к нему руки и заставила подняться. Попросила развернуть ладони кверху. Сергей не сумел возразить и подчинился – более дурацкого положения он не мог припомнить. Ему не было известно, как нужно держать руки. От этого выпятив раскоряченные ладони, - так показывают, что руки мыли, - он с покаянием стал ожидать дальнейшей участи. Элеонора Михайловна специализировано поправила их наклон, потерла резво свои и маховым движением баттерфляй обрушилась на Сергеева мирные плоскости. Но не коснулась, в последнюю долю секунды замерев. Вращая свои ладони плавными кругами, - теперь это напоминало движения рук детей, разравнивающих в песочнице самодельные куличи, - спросила, ожидая правильного ответа:
- Вы ничего не чувствуете, Сережа?
- Абсолютно ничего.
- Ну, как же, как же! Совсем ничего?
- Ни капельки. А что я должен чувствовать?
- Тепло.
- Знаете, что-то есть. Правда, слабо, - сжалился Сергей. 
- Вот, видите. Вы, оказывается, сильнее меня.  Очень хорошо слышу, как от ваших ладоней идет тепло, даже жар. Вы положительно можете лечить людей. Никогда не пробовали?
- Никогда, - твердо ответил Сергей.
- Поводите вот здесь, - она переместила его ладонь к своей открытой шее, мягкой и нежно-розовой. - У меня тут больное место. Конечно, конечно. У Вас определенно богатые возможности. Прямо жар. Печет.
   Сергей покраснел.
- Просто сегодня такая погода: солнце, жарко, повышенная температура тела…
   В следующую минуту выскочил, взмокший, красный, в пустынный предбанник владений странной особы, раздающей пропуска в мир загадок. Картонная корочка утонула в нагрудном кармане, без фото, намалеванная фиолетовыми чернилами. Даже не читал, что там написано. «Спасибо, до свидания, очень рад был, премного благодарен, целую ручки, обязательно-обязательно…» Что еще говорил на прощанье? Пока шел, усмехался на каждом шагу.